Друг

Телефон Феди завибрировал на тумбочке, разрывая тишину ночи. На экране светилось имя "Андрей". Федя вздохнул, уже зная, что за этим звонком стоит очередная беда. Он поднял трубку, и в телефонной тишине раздался хриплый, сбивчивый голос: — Федь… забери меня, плиз. Я не могу… я… — Андрей говорил с трудом, слова путались, голос дрожал. Федя даже не стал спрашивать, где он. Адрес, с которого Андрея приходилось забирать каждый раз после таких похождений, он уже знал наизусть. Логвинов видел эту картину сотни раз: поздние звонки, слова, сжатые в кулак; просьбы, в которых чувствовалась и вина, и неумение просить иначе. Федя сел на кровати. В комнате пахло чаем, холодом и книгами. Он быстро оделся, не задумываясь: ботинки, куртка, ключи. Всякая логика, что обычно распутывала ночные спонтанности, сдавала позиции перед привычной необходимостью: Андрей — в опасности или просто в состоянии, в котором лучше не оставаться одному. Федя вытаскивал его каждый раз, и это больше походило на непрерывный долг, за который никто не платил, и который он выполнял без счёта. Дорога до окраины заняла полчаса: дождь сделал город зеркальным, в свете фар мелькали дома, редкие люди. Федя думал о том, как впервые увидел Андрея: юный, громкий, искренний и светлый. Они познакомились на семинаре, потом вместе писали курсовые, потом — ночные прогулки по пустым улицам, разговоры о музыке и о том, что мир можно переменить словом. Андрей был огнём: щедрый, саркастичный, острый на язык и болезненно нежный, когда они оставались наедине. А потом пошло другое: сначала открытые бутылки, потом прозрачные зип локи, ночи, когда он исчезал на сутки, и возвращался каждый раз всё более угасающим. Когда Федя подъехал, Андрей сидел на корточках, куртка вся в липких пятнах, лицо бледное, волосы прилипли ко лбу. Руки тряслись, речь путалась, и каждое слово было сплавом из жалости к себе и укоризны миру. — Садись в машину, — сказал Федя, стараясь не делать вид, что боится. — Поехали. Федя помог ему встать, ощущая, как тело Андрея дрожит от холода и передозировки. Что-то внутри болезненно ныло, и приходило простое понимание: Логвинов устал. Он до чертиков сильно вымотался от своих чувств и чужих вечных проблем. Андрей с грохотом упал на переднее сиденье, ударившись затылком и протяжно застонал. Федя наконец выдохнул, и залез в машину следом. — Ты опять… — начал Федя, но Андрей перебил его, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Знаю, знаю, «опять». Ты же любишь меня спасать, да? — голос его был хриплым, но в нём проскользнула знакомая издёвка. Логвинов стиснул зубы. Он ненавидел эти игры. Ненавидел, как Андрей умел превращать свою слабость в оружие. Это выглядело ещё более жалко. Настолько, что его едва ли не выворачивало. — Заткнись, — пробормотал он, включая передачу. Андрей повернулся к нему, и в тусклом свете фонарей его глаза блестели неестественно ярко. Федя резко свернул на пустынную улицу и прижал тормоз. Машину качнуло. — Ты довёл себя до такого состояния, а теперь пытаешься меня спровоцировать? — его голос дрогнул. — Потому что я тебя люблю, — ответил он, и это была правда, но Андрей лишь усмехнулся, как будто эти слова были шуткой. — Ты мой друг, Федь, — прошептал он, закрывая глаза. И в этом моменте была вся трагедия их отношений: Федя любил, а Андрей видел только друга. Пальцы на руле сжались до побеления. Но легче не стало. Легче не становилось никогда.