Я должен был сделать это раньше, прости

Уилл пришёл домой с ощущением странной лёгкости. Не радости — нет. Скорее… тишины внутри, в которой наконец было чем дышать. Он долго не мог лечь. Ходил из комнаты в комнату, босиком, не включая свет полностью. В голове всплывали обрывки разговора — не фразами, а интонациями. Смех Майка. Его паузы. То, как он отводил взгляд. Как говорил «я в порядке» — и не совсем верил в это сам. Он подумал о Майке. О его смехе. О словах. О таблетках — мельком, без желания углубляться. Как о чём-то, к чему сейчас нельзя прикасаться, чтобы не нарушить хрупкое равновесие. Сегодня было хорошо, — решил он. Эта мысль не требовала доказательств. Уилл уткнулся лицом в подушку и тихо заскулил — почти беззвучно, как делают, когда чувств слишком много, а слов для них нет. От радости. От облегчения. От того, что что-то важное, кажется, всё-таки осталось живым. Он пролежал так немного, пока дыхание не выровнялось. Сердце всё ещё билось быстрее обычного — не тревожно, а… наполненно. Было уже поздно. Он знал, что стоит лечь спать, пока это состояние не рассыпалось. Но вместо этого сел. Будто тело решило за него. Уилл достал альбом. Тот самый, что лежал в спальне — не для работы, не для заказов. Для моментов, которые не хочется объяснять. Карандаш привычно лёг в пальцы. Он не думал, что именно будет рисовать. Сначала — линии. Неровные, торопливые. Контуры города: мокрые улицы, фонари, вытянутые тени. Потом — фигура. Не сразу узнаваемая. Плечи, чуть сгорбленные. Длинные линии ног. Очертания пальто. Майк. Не портрет — ощущение. Как он стоял под светом фонаря. Как дым от сигареты растворялся в воздухе. Как он смотрел — не прямо, а будто сквозь. Уилл поймал себя на том, что задерживает дыхание, когда прорисовывает кудри. Мокрые. Вьющиеся. Чуть растрёпанные. Он добавил ещё одну фигуру. Рядом. Меньше. Ближе. Не прорисовывая лиц. Просто — расстояние между ними. То самое, которое в какой-то момент перестало быть пустым. Когда он отложил карандаш, пальцы слегка дрожали. Не от усталости. Уилл закрыл альбом и прижал его к груди — ненадолго, как что-то слишком личное, чтобы держать открытым. — Всё нормально, — тихо сказал он в пустую комнату. И на этот раз — почти поверил. За окном снова начинался дождь. Уилл закрыл глаза, думая о том, как странно — чувствовать себя не одиноким, оставаясь одному. В целом его и не пугало то самое, страшное — одиночество. Чаще всего даже наслаждался им. Но… чувствовать что рядом есть человек, который может тебя выслушать, открыться — было приятно. Он заснул быстро. Но на тумбочке рядом с кроватью лежал альбом — не закрытый до конца, как то — к чему он обязательно вернется. Заснул без тревоги, без ощущения что он сделал что-то не так.

***

Утро было серым. Не по погоде — по ощущению. Майк проснулся рано, задолго до того, как это имело смысл. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, и какое-то время просто слушал, как в комнате ничего не происходит. Ни звуков, ни шагов, ни чужого дыхания. Только он и глухая тишина. Тело ощущалось тяжёлым, словно ночь не закончилась, а просто сменила форму. В груди было пусто и вязко, как после долгого разговора, который на самом деле так и не состоялся. Он сел медленно, опустив ноги на холодный пол. Это отрезвило. Не полностью — но достаточно, чтобы напомнить: сегодня не про чувства. Сегодня про движение. Он оделся, и вышел из спальни. У стены стояли собранные вещи. Слишком аккуратно. Слишком заранее. Майк задержал на них взгляд дольше, чем планировал, и тут же отвернулся, будто они могли спросить что-то, на что у него нет ответа. Чемоданы были закрыты, молния застёгнута до конца — как доказательство того, что решение было принято заранее, ещё до того, как всё снова стало сложным. Он прошёлся по комнате, машинально собирая мелочи — книгу, блокнот, ключи, зажигалку. Всё, что попадалось под руку, казалось лишним. Или, наоборот, слишком важным, чтобы решать это сейчас. Мысли шли медленно. Не путались — просто не хотели ускоряться. В голове не было паники. Не было остроты. Только тупая, ровная тяжесть, как будто внутри всё притихло и решило переждать. Он поймал себя на том, что стоит у окна и смотрит вниз, не фокусируясь ни на чём конкретном. Машины. Люди. Утро продолжалось без него. Майк выдохнул и провёл ладонью по лицу. На секунду задержался, прижав пальцы к глазам. Чтобы почувствовать давление. Границу. В кармане брюк что-то ощутимо тянуло ткань. Он знал — что. И не стал проверять. Просто отметил это как факт, как ещё одну вещь, которую нужно помнить, но не трогать. Сегодня ему предстояло съезжать. Делать вид, что это обычный день. Он надел пальто, застегнулся, остановился у двери. Постоял так несколько секунд — не потому что сомневался, а потому что не спешил. Иногда, чтобы выйти, нужно чуть больше времени, чем просто повернуть ручку. Он вышел, нервно доставая пачку сигарет. Зажигалка щёлкнула не с первого раза — пальцы были чуть влажными, то ли от холода, то ли от недосыпа. Когда огонь наконец появился, Майк наклонился к нему слишком резко, будто торопился не закурить, а заглушить что-то внутри. Дым ударил в лёгкие тяжело. Резко. Правильно. Он прикрыл глаза на секунду, задерживая выдох. Утренние сигареты всегда были другими. Честнее. Они не обещали облегчения — только паузу. Небольшую, но необходимую, чтобы собраться в человека.

      

Майк пошёл вдоль улицы, не выбирая направления. Просто — вперёд. Асфальт был влажным, воздух холодным и чистым, слишком бодрым для его состояния. Город просыпался неохотно: редкие машины, открывающиеся двери магазинов, чей-то смех издалека. Он курил медленно, как будто растягивал не сигарету — момент до неизбежного. Перед тем, как вещи снова станут просто вещами, а решения — окончательными. Мысли возвращались обрывками. Не к переезду — тот был слишком реальным, слишком конкретным. Возвращались к голосу. К интонациям. К тому, как кто-то вчера смотрел на него не оценивая, не ожидая, не требуя. Уилл. Имя всплыло тихо, почти неловко, и Майк не стал его отгонять. Просто отметил. Как отмечают тепло на коже, выходя из дома без перчаток. Странно, подумал он. Не больно. Не тревожно. Просто… спокойно. Он остановился у закрытой витрины — стекло отражало его самого: пальто, растрёпанные кудри, сигарета между пальцами. Выглядел старше, чем чувствовал себя. Или наоборот. — Соберись, — тихо сказал он себе, почти без раздражения. Сигарета дотлела быстро. Майк раздавил окурок носком ботинка, задержался ещё на секунду, будто надеялся, что утро само решит за него что делать дальше. Но утро молчало. Он выпрямился и пошёл дальше — к кофейне на углу, просто чтобы взять кофе навынос, подержать в руках что-то тёплое, почувствовать, что день всё-таки начался. Кофе был слишком горячим. Майк обжёгся первым же глотком, выдохнул сквозь зубы, но всё равно продолжил пить — будто это было важно. Тёплый картонный стакан грел ладони, и этого почему-то оказалось достаточно, чтобы идти дальше. Пар поднимался лениво, и Майк позволил себе идти медленно, не домой, а просто вдоль улицы. Он курил. Не спеша. Дым смешивался с холодным воздухом, оседал где-то в груди и неожиданно не резал — наоборот, будто выравнивал дыхание. Майк шёл, глядя себе под ноги, и впервые за утро ловил себя на том, что напряжение отступает. Не исчезает — просто делает шаг назад. Мысли сами вернулись к Уиллу. К тому, как он вчера смотрел. Не внимательно — бережно. Майк отмахнулся от этого почти с усмешкой и сделал глоток кофе. Тёплый, горький, настоящий. И на секунду — совсем короткую — ему стало легче. Погода не располагает к чему-то необъятному, тут бы уже хотя бы не расклеиться.

***

Уилл просыпался быстро. Он не умел долго лежать в кровати — сон всегда отпускал его раньше, чем хотелось. Ночью он несколько раз вскакивал от странных снов. Они были беспокойными, рваными, оставляли после себя только ощущение движения — будто он всё время куда-то опаздывал. Утром содержание уже стерлось, но тело помнило: напряжённые плечи, сбившееся дыхание, ощущение, что он не до конца отдыхал. И всё же ему было… хорошо. Не спокойно — именно хорошо. Как будто внутри появилось пространство. Он быстро поднялся, прошёл в ванную и включил душ почти на автомате. Тёплая вода ударила по плечам, и Уилл прикрыл глаза, позволяя мыслям течь свободно. Сегодня нужно ехать. Другой город, не слишком далеко — несколько часов дороги. Возможность рисовать без отвлечений. Возможность не думать слишком много. Он упёрся ладонями в кафель и на секунду задержал дыхание. Почему-то в голове всплыл Майк. Не разговор. Не слова. А его голос — спокойный, чуть усталый. Кудри. Ох, кажется эти кудри могли свести с ума любого. Уилл нахмурился и покачал головой, будто отгоняя лишнюю мысль. Не сейчас. Сегодня — дорога. Карандаши. Бумага. Он выключил воду, вытер волосы полотенцем и посмотрел на своё отражение. Лицо было чуть бледным, но глаза — живыми. В них не было той утренней тяжести, к которой он привык. — Ладно, — тихо сказал он себе. И пошёл собираться, с ощущением, что день, каким бы он ни был, уже не пустой. Он уже почти закончил собираться. Рюкзак стоял у двери — аккуратно сложенные вещи, пенал с карандашами, несколько чистых листов. Всё необходимое. Всё продуманное заранее. Уилл даже был доволен собой: без суеты, без лишнего. Он уже застёгивал молнию, когда вдруг остановился. Взгляд зацепился за угол комнаты. Альбом лежал там, где он его оставил вчера. Тот самый — плотная бумага, чуть потёртая обложка, на которой уже были следы прошлых поездок. Он не собирался брать его с собой. Слишком большой. Слишком… личный. Обычно он оставлял его дома, как место, куда можно возвращаться. Уилл постоял пару секунд, раздумывая — и сам понял, что это не раздумье. Он подошёл, взял альбом в руки. Тот был тяжелее, чем казалось. Приятно — как будто в нём уже было что-то важное, даже если большинство страниц пока пустовали. — Ну ладно, — пробормотал он. Рюкзак стал тяжелее. Непрактичнее. Но Уилл почувствовал странное облегчение, будто что-то важное оказалось на своём месте. Он перекинул лямки через плечи, проверил карманы, задержался у двери. Мысль о том, что именно он, возможно, захочет рисовать, пришла слишком отчётливо — и он тут же от неё отвернулся. Не сейчас.

***

Телефон зазвонил, когда он уже снял пальто и поставил стакан с недопитым кофе на подоконник. Звонок был резкий, настойчивый — не из тех, что случаются по ошибке. Майк посмотрел на аппарат пару секунд, будто решая, стоит ли вообще отвечать. Потом всё-таки снял трубку. — Алло. Голос на том конце был деловым, бодрым — слишком живым для этого утра. — Майкл Уиллер? Доброе утро. Это из Loma Press. Он опёрся плечом о стену, медленно выдыхая. — Да. Слушаю. Ему сообщили новости — аккуратно, без восторгов, но с тем самым оттенком, который означает: дело движется. Редактор говорил о сроках, о правках, о том, что рукопись всё ещё «интересна», что рынок сейчас сложный, но шанс есть. Что им хотелось бы обсудить дальнейшие шаги. Возможно — встречу. Не сегодня, конечно. Чуть позже. Быстро они всё прочли, это удивило. Майк отвечал коротко. «Да». «Понимаю». «Хорошо». Он смотрел в окно, на серое небо, на чужие окна напротив, и чувствовал, как внутри что-то медленно, почти незаметно, распрямляется. — И ещё, — добавили в конце. — Мы слышали, вы планировали уехать? Вы упомянули об этом в издательстве. — Планировал, — честно ответил он. — Но, кажется, задержусь. Но сменю номер. На том конце удовлетворённо хмыкнули. — Тогда позвоните с нового на следующей неделе. Позже — мы будем с вами на связи. Когда разговор закончился, Майк ещё какое-то время держал трубку у уха. Потом медленно положил её на место. В квартире было тихо. Чемоданы стояли у стены — закрытые, аккуратные, будто ждали приказа. Он посмотрел на них и вдруг понял, что впервые за утро не чувствует, как они на него давят. Не радость. Не облегчение. Просто — немного легче. Он снова взял кофе, сделал глоток — холодный, горький — и усмехнулся. — Ладно, — сказал он вслух, сам себе. — Значит, не время… не сегодня впадать в отчаяние. Решил сразу созвониться с мамой, потом с владелицей дома. Мама ждала его в Хоукинсе хотя бы в следующем месяце, о чем неоднократно упомянула в разговоре. Они обсудили ближайшие планы, и Майк почувствовал поддержку. Она сказала что гордится им. Хотя он даже не упомянул что ему только что звонили из издательства. Это было… приятно. Улыбка не слезала с его лица. С владелицей они договорились встретиться через пол часа, в кофейне где работает Уилл. Майк отдаст ключи, и уже потом пойдет в гостиницу. Еще возможно займется поиском нового, временного — дома. Владелица задерживалась. Майк выстукивал нервный ритм пальцами по столу. Его раздражало, что он не может просто сидеть и думать о своих делах. О звонке из издательства. О переезде. Вместо этого он думал о том, что вчера, когда Уилл был рядом, воздух казался… плотнее. Правильнее. Майк вдруг поймал себя на пугающей мысли: ему не так важно было, о чем они говорили. Ему было важно, что в любой момент он мог протянуть руку и задеть плечо Уилла. Или поймать его взгляд. Эта потребность была почти физической, как жажда. — Это нормально, — убеждал он себя, кусая губу. — Мы через столько прошли. Естественно, что после всего дерьма в Хоукинсе я цепляюсь за него. Любой бы цеплялся. Тем более будучи друзьями с самого детства. Близкими друзьями. Но «любой» не чувствовал бы этого странного, тянущего тепла в животе только от того, что видел вчера краем глаза, как Уилл…ладно. Майк достал из кармана сигареты, вспомнил, что здесь нельзя курить, и сжал пачку так сильно, что картон хрустнул.

***

Уилл был на месте. Ощущения были очень приятными, на улице было свежо. В голове был порядок. Мысли тоже были ровными. Это было его любимое место. Здесь он чувствовал себя — собой. По приезду он всегда шел на небольшой холм, где открывались потрясающие виды на пригород. Спокойно, но при этом всегда по-новому. Уилл остановился, присел на траву. Положил сумку рядом, вытащил альбом. Провёл ладонью по обложке — просто так, привычным жестом. Он посмотрел вокруг ещё раз. Небо было низким, светлым, будто вот-вот пойдёт дождь, но пока держалось. Воздух пах мокрым камнем и чем-то тёплым —деревом, жизнью. Здесь не хотелось ни говорить, ни думать слишком много. Только быть. Уилл открыл альбом и сделал первый штрих — неуверенный, почти случайный. Потом ещё один. Линии ложились спокойно, без борьбы. Он понял, что именно за этим и приехал. Всегда приезжал. Осень. Он любил её. Всегда. Когда-то казалось что это не «его» время года, но за последние годы он влюбился в её атмосферу. Особенно изображать… это было чем-то невероятным. На белом листе начали проступать очертания старого дерева, чьи ветви, уже наполовину обнаженные, тянулись к небу, словно тонкие пальцы. Уилл штриховал мягко, едва касаясь бумаги, передавая ту самую тяжесть «низкого» неба, которую чувствовал кожей. Осень получалась честной: не яркой и праздничной, а приглушенной, пахнущей дымом и засыпающей землей. Это было время подведения итогов, время, когда всё лишнее осыпалось, оставляя только суть. В его голове было так же. Ничего лишнего — только самое главное. На удивление без тревог, переживаний или прочей ерунды, которой он постоянно забивал свою голову. Но в какой-то момент Уилл замер. Он смотрел на этот безукоризненный пейзаж и чувствовал, что ему тесно. Природа вокруг была прекрасна, но она была лишь декорацией. Новый лист был ослепительно белым, и Уилл на мгновение зажмурился. А когда открыл глаза, он уже не видел ни деревьев, ни осенних холмов. Перед ним стояло лицо, которое он знал лучше, чем свое собственное. Мягкая тушевка легла на скулы, прорисовывая линию носа и упрямый изгиб губ. Майк на бумаге не позировал — он смеялся, или, может быть, собирался что-то сказать, чуть приоткрыв рот. Каждый штрих, изображающий Майка, был теплее, чем весь этот осенний пейзаж. Уилл ловил себя на том, что задерживает дыхание, когда прорисовывает линию шеи или завиток волос у уха. Это было почти физическое прикосновение. Осень снаружи была тихой и серой. Но здесь, в его альбоме, Майк горел ярче любого костра. Уилл вдруг понял, почему никогда не мог перестать его рисовать. Пейзажи были для него способом выдохнуть, но Майк… Майк был тем самым воздухом, который он вдыхал. Наверное, это ему никогда не надоест. Но за последние годы перестало приносить боль или тяжесть. В отличии от других… работ. Именно в этом альбоме было всё самое… личное. Зарисовки из кошмаров, которые он видел на постоянной основе. Портреты. Пейзажи, которые одним своим видом приносили успокоение, и именно такое, которое необходимо когда ты на грани. Уилл отстранился на расстояние вытянутой руки, прищурился, сравнивая образ в голове с тем, что застыло на бумаге. На его рисунках Майк всегда был… другим. В реальности Майк часто выглядел хмурым, резким, вечно обремененным какой-то невидимой тяжестью мира на плечах. Его брови часто сходились к переносице, а в углах губ залегала жесткая складка. Но здесь, под карандашом Уилла, всё это исчезало. Свет в глазах. Уилл поймал тот самый момент, когда в зрачках Майка вспыхивали искры — не отблеск лампы, а какой-то внутренний, детский восторг. На бумаге Майк не выглядел так, будто он должен кого-то спасать или за кем-то бежать. Он просто... был. Счастливым. Как в детстве. Уилл почувствовал, как к горлу подкатил комок. Это было пугающее открытие: он не просто рисовал Майка, он исправлял его для себя. В этом альбоме он создавал мир, где ему было легко. Где Майк не злился, не отдалялся и не пытался казаться кем-то другим. Это продолжалось… столько лет. Уилл не мог остановиться рисовать Майкла. Словно вдохновение часто зависело лишь от него. Был конечно перерыв… но не такой долгий. А начиналось всё еще с детства. Правда. «Я рисую его таким, каким он выглядит, когда смотрит на то, что любит», — пронеслось в голове у Уилла. И следом — обжигающая, как ледяная вода, мысль: «Но он никогда так не смотрел на меня».