Я должен был сделать это раньше, прости

Уилл снова перевел взгляд на осенний пейзаж на соседней странице. Серое небо, голые ветви, холод. Вдохновляюще. Ему это нравилось. А затем — обратно на портрет. Разница была невыносимой. Майк на его наброске был единственным теплым местом во всей этой засыпающей вселенной, его личным солнцем, которое он сам же и придумал. Он провел кончиком пальца по нарисованной скуле, смазывая крохотный кусочек графита. Сердце забилось чаще. Ему вдруг стало страшно. Если кто-нибудь когда-нибудь увидит этот альбом, они увидят не просто Майка Уиллера. Они увидят всё то обожание, которое Уилл вкладывал в каждый изгиб ресниц. Они увидят тайну, которую он никогда не смел, и не посмеет произнести вслух, но которую так громко кричали его рисунки. Мысли. Мысли. Мысли. Чувства. Чувства. Чувства?

***

Номер был маленьким, безликим и пах дешёвым освежителем с ароматом хвои. Майк скинул ботинки прямо у двери и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Майк сел на кровать и подтянул к себе один из чемоданов. Нужно было разобрать вещи, но вместо этого он достал портативную печатную машинку. Это была его броня. Он заправил лист бумаги. Щелчок рычага. Тишина. Мысли. Он начал печатать — бессвязные предложения, обрывки диалогов для новой книги. Но пальцы замирали над клавишами чаще, чем следовало. Майк вспомнил как вчера откровенно разговаривал с Уиллом. Хорошо, что не признался в письмах, а только в звонках. Хоть что-то смог утаить и оставить как есть. Но не зря Майк вчера поднял эту тему. Недосказанностей стало меньше, от этого воздух между ними перестал быть на ощупь как что-то тяжелое. Он тогда испугался этой мысли. Тщательно её упаковал и спрятал в самый дальний угол сознания. «Мы просто выросли вместе», — напечатал он на листе, хотя это не имело отношения к сюжету. — «Это просто глубокая привязанность. Синдром выживших. Детская привязанность, ощущение что он мой единственный друг. Конечно, я чувствую к нему то, что не чувствую к другим». Но ложь не ложилась на бумагу. Майк перестал печатать и откинулся на подушки. Он вспомнил лицо Уилла в полумраке. Вспомнил как уткнулся в его плечи, чувствовал его запах. Он замер на лишние пару секунд, чувствуя кожей тепло Уилла. И это тепло было единственным реальным ощущением за весь вчерашний день. Он нуждался в нем не как в объекте симпатии. Скорее, как в единственном человеке, перед которым не нужно было «держать лицо». «Мы просто слишком много пережили вместе», — убеждал он себя, глядя на чистый лист в печатной машинке. — «Это просто побочный эффект. Гипертрофированная преданность. Я просто не хочу, чтобы он исчезал из моей жизни, вот и всё». Но где-то на задворках сознания, там, куда Майк боялся заглядывать, росло глухое раздражение. Его бесило, что его мысли так легко соскальзывают с важного звонка из издательства на то, как Уилл забавно касался серьги в ухе, как он поправлял волосы. Вспомнил, как Уилл тогда, с утра провел рукой по его волосам. Это было… неправильно. Лишнее. Майк резко встал и подошел к окну. Он привык всё контролировать: свой текст, свою жизнь, свои эмоции. И тот факт, что присутствие Уилла Байерса в его голове не поддавалось никакому контролю, вызывал у него не нежность, а глухое, почти агрессивное недоумение. Майк тряхнул головой, отгоняя навязчивые образы. — Соберись, — процедил он сквозь зубы. Хватит. Ему нужно было делом занять руки, чтобы заставить замолчать голову. Он решительно шагнул к чемодану и начал вываливать содержимое на кровать. Вещи летели в кучу: мятые футболки, джинсы, запасные свитера. Он делал это почти агрессивно, стараясь сосредоточиться на простых действиях. Среди вещей звякнула баночка с таблетками. Майк замер. Он посмотрел на белую этикетку. Раньше он ненавидел этот звук — сухой перестук пластика. Это было напоминанием о том вечере, когда он решил, что тишина лучше, чем бесконечный шум в его голове. Таблетки были его поводком. Они держали его на плаву, делая мир чуть более серым, но зато безопасным. Он отставил лекарство на тумбочку. Сейчас он был в порядке. По крайней мере, так он себе говорил. Майк засунул руку глубже в боковой карман сумки, нащупав плотный рулон бумаги. Он вытащил его, недоуменно хмурясь. Это был сверток. Тот самый. Пальцы Майка коснулись шероховатой поверхности бумаги, и в голове вспыхнуло воспоминание: кабина фургона, пыль дорог Калифорнии и Уилл, который сбивчиво объяснял смысл. Майк медленно развернул рисунок. — «Ты — сердце», — прошептал Майк, вспоминая слова Уилла. Он провел ладонью по рисунку. Вчера Уилл сказал, что недосказанностей стало меньше. Но глядя на этот холст, Майк чувствовал, что за этой правдой прячется еще одна — огромная, темная и пугающая. Что же ты скрываешь, Уилл Байерс? Почему ты подарил мне это от её имени? В груди снова возникло это странное давление. Он не был дураком. Он был писателем, он знал, как строятся сюжеты и как работают скрытые мотивы. Но признать правду здесь, в реальности, означало разрушить всё, на чем строился его мир. Майк резко свернул рисунок обратно. Руки слегка дрожали. Он способен найти тот самый потайной смысл только сейчас, но не тогда. Тогда он думал, но не…осознавал что ли. Ему нужно было выйти. Прямо сейчас. Но вместо этого, Он сел на край кровати. Перед ним на тумбочке лежала баночка с таблетками и свернутый рисунок. Вещи, которые определяли его прошлое и настоящее. Ему нужно было услышать голос Уилла. Не для того, чтобы о чем-то спрашивать — боже, нет, он был не готов к вопросам о картине. Ему просто нужно было заземлиться. Убедиться, что тот разговор не был плодом его воображения, что Уилл всё еще там, на другом конце провода, в этой их странной, не поддающейся логике связи. Майк потянулся к телефону. Пальцы быстро набрали номер, который Уилл передал ему. Трубка отозвалась длинными, размеренными гудками. Один. Майк зажмурился, представляя, как сейчас будет связывать предложения. Что он скажет первым? Два. В голове всплыл образ Уилла — точно, он ведь говорил, что уедет рисовать. Наверняка он сейчас в паре миль отсюда, сидит в траве, погруженный в свой мир, куда Майку доступа нет. Три. Майк почувствовал укол глухого раздражения. Почему он вообще звонит? Что он скажет? «Привет, я тут нашел твой рисунок столетней давности и внезапно понял, что ты мне…»? Четыре. Гудки казались неестественно громкими в пустом номере. Майк вдруг остро ощутил, насколько он одинок в этом городе, несмотря на звонки из издательств и будущие контракты. На пятом гудке включился автоответчик. — «Привет, это Уилл. Скорее всего, я сейчас не дома, или у меня заняты руки краской. Оставь сообщение, я перезвоню...» Голос в трубке звучал мягко, чуть приглушенно — совсем не так, как тот реальный голос, который Майк слышал вчера. Майк замер, не решаясь нажать на рычаг сброса. — Уилл... — начал он тихо, когда раздался короткий сигнал записи. Он запнулся. Голос прозвучал хрипло, почти чужой. — Это Майк. Я просто... — он посмотрел на свернутую картину на тумбочке. — Я просто хотел сказать, что добрался. И... спасибо за вчера. В общем, неважно. Перезвони, когда сможешь. Он резко бросил трубку. Сердце колотилось где-то в горле. Майк почувствовал себя идиотом. Он, человек, который зарабатывал на жизнь словами, небольшими рассказами, писал свои книги —, не смог связать и двух предложений. Он подошел к столу, схватил баночку с таблетками, вытряхнул одну на ладонь и, не запивая, проглотил. Горечь моментально осела на языке. Ощущения были странными. Тогда, он не понимал что за картиной может быть что-то большее. Нет, ладно. Он слегка понимал. Но это было настолько абсурдным, странным, что ему было даже думать об этом стыдно. Но ладно. Созвониться с Уиллом не вышло, нечего ломать голову просто так. Майк закрыл глаза руками от эмоций которые вызвали воспоминания, как он вчера откровенничал. Чёрт, это было глупо. Не стоило. Майк просидел так несколько минут — в тишине, нарушаемой только гулом машин за окном. Горечь таблетки на языке постепенно сменялась привычным онемением. Это было знакомое чувство: когда мир перестаёт быть острым и колючим, превращаясь в нечто, что можно просто… переждать. Он посмотрел на свернутый рисунок. Стыд за вчерашнюю откровенность всё ещё жег изнутри, но теперь он казался каким-то далёким, будто это случилось не с ним, а с персонажем из какого-нибудь его рассказа. — Хватит драмы, — пробормотал он, заставляя себя подняться. Он решительно убрал рисунок обратно в чемодан, но на этот раз засунул его поглубже, под стопку свитеров. С глаз долой. Туда же отправилась и печатная машинка. Сегодня слова не шли. Бумага всё чувствовала, а он не хотел кормить её своей слабостью. Нужно было что-то нормальное. Что-то, что делают обычные люди. Майк подошел к зеркалу в ванной и плеснул в лицо холодной водой. Отражение выглядело помятым, глаза покраснели от недосыпа, но в них снова появилось то самое упрямство, которое всегда помогало ему выживать. Он не позволит одному странному чувству разрушить то, что он строил все эти годы. Не позволит тревоге сломить его. Любимое дело, независимость. Никто не влиял на него, кроме его самого. У него есть будущее. И Уилл… остальные ребята. Уилл просто часть этого будущего как друг. По Лукасу, Дастину — Майк всё таки тоже скучал, но как-то по-другому. — Нужно созвониться на днях , — подумал он. Он достал из кармана список дел, который набросал ещё утром. Простые, сухие пункты. Майк схватил пальто и вышел из номера, стараясь не оглядываться на кровать, где всё ещё витал призрак его недавнего срыва. Спускаясь в лифте, он уже намеренно загружал мозг цифрами и датами, строил планы в голове. На улице дождь перешел в мелкую, противную изморось. Майк закурил, щурясь от дыма, и пошел в сторону центра. Он заставил себя думать о том, какие правки внести в рукопись. О том, какую квартиру хочет — с высокими потолками и видом не на стену соседнего дома. Он почти убедил себя, что в порядке. Только рука в кармане пальто то и дело сжималась в кулак, будто всё ещё чувствовала тепло чужого плеча, а в ушах стучало то самое: «Перезвони, когда сможешь». Пожалуйста. Майк ускорил шаг, вливаясь в толпу прохожих. В этом городе было легко потеряться, и сейчас это было именно то, что ему требовалось. Потеряться настолько, чтобы не найти дорогу к самому себе — по крайней мере, до завтрашнего дня.

***

Вечер в пригороде наступал иначе. Здесь он не падал на плечи шумом машин, а медленно сползал с холмов густым, влажным туманом. Уилл всё-таки промок. Дождь загнал его под навес старой бензоколонки. На углу стояла одинокая телефонная будка — поцарапанная, со стеклами, залитыми каплями воды. Внутри тускло горела лампа. Уилл зашел внутрь. Он ждал звонка от одного человека из редакции по поводу иллюстраций, и ему не хотелось терять заказ только потому, что он решил уехать на пленэр. Стеклянная дверь со скрипом закрылась, отсекая звук дождя. Пахло старым табаком и сырой бумагой справочников. Он достал горсть монет, выбрал нужную и опустил в прорезь. Металлический звон упавшей монеты отозвался в тишине. Уилл набрал свой домашний номер. Пошли длинные гудки, а затем щёлкнул его собственный голос на записи. Дождавшись паузы, Уилл быстро набрал на кнопках «2-2» — код доступа. Первый звонок. Время: семнадцать сорок две, — прогнусавил механический голос системы. — Это Майк. Я просто... Уилл вздрогнул, едва не выронив трубку. Удары сердца мгновенно участились, отдаваясь в самых кончиках пальцев. — Я просто хотел сказать, что добрался. И... спасибо за вчера. В общем, неважно. Перезвони, когда сможешь. Щелчок. Тишина, заполненная лишь шипением магнитной ленты. Уилл медленно опустил руку с трубкой, но не повесил её на рычаг. Он стоял, прислонившись лбом к холодному, запотевшему стеклу будки, и смотрел на свои ладони, испачканные графитом. Короткий гудок. Пленка зашипела и остановилась. Уилл медленно выдохнул, глядя на запотевшее стекло. Никаких заказов, никакой работы. Даже мама не звонила. Только Майк, который, судя по голосу, чувствовал себя паршиво и растерянно. «Спасибо за вчера». Уилл почувствовал, как по коже пробежали мурашки, и дело было не в холоде. Он знал, что Майк не из тех, кто разбрасывается благодарностями. Если он позвонил — значит, тишина в его гостиничном номере стала слишком громкой. Уилл повесил трубку. Автомат с лязгом вернул пару центов сдачи. «Перезвони, когда сможешь». Он не стал звонить в гостиницу. Он знал: Майк сейчас наверняка жалеет о каждой секунде этой записи. Если Уилл перезвонит прямо сейчас, Майк моментально включит режим «защиты», отшутится или станет холодным. Майк звонил на домашний, зная, что Уилла, скорее всего, нет. Кажется вчера они обсуждали планы на эту субботу. Может, он специально хотел поговорить с пленкой, а не с живым человеком? Уилл вышел из будки и пошел в сторону хостела. Ладно. Хорошо. Позвонил — неплохо. — Ах, чёрт, — тихо пробормотал Уилл. — Я даже сегодня о тебе думаю, чёртов Уиллер. Мог и не звонить, я итак о тебе помнил.

***

Майк шёл по тротуару, засунув руки в карманы. Город шумел, и это немного помогало. Он не пытался сбежать от «демонов», он просто хотел выветрить из головы то дурацкое чувство неловкости, которое всегда накрывало его после того, как он позволял себе быть… искренним. Искренность для Майка теперь была опасна. Она шла в одном комплекте с той темнотой, которая поглощала его изнутри уже… год?Два? Тот период оставил в нём вечный страх перед самим собой. Любой эмоциональный всплеск, любая «странная» привязанность теперь казались ему предвестниками нового срыва. «Черт, ну и зачем я это сделал?» — думал он, пиная попавшийся под ноги камушек. — «Добрался. Спасибо за вчера. Перезвони. Звучит так, будто я хватаюсь за него, как за спасательный круг». Его раздражала именно эта потеря контроля над собственным образом. Он хотел быть для Уилла — да и для всех остальных — самостоятельным, успешным, у которого всё схвачено. А вместо этого он оставил сообщение, которое в его собственных ушах теперь звучало как скрытая просьба: «Эй, мне одиноко и паршиво здесь, обрати на меня внимание». Жалкий. Слабый. А с другой стороны — он же не сказал прямо как ему… паршиво. Он просто… поблагодарил. Его раздражала эта зависимость. Он ненавидел мысль о том, что его стабильность — та самая, которую он так бережно выстраивал — держится на каких-то надеждах о своём будущем, успехе. Это было неправильно. Ненадежно. И… теперь в это добавлялся и он. Если Уилл исчезнет или просто перестанет смотреть на него тем самым взглядом, что Майк будет делать? Майк отмахнулся. Подумал, А если издательство передумает? Это было то, что не зависело от Майкла. И это пугало. Оказаться на краю? Нет. Он просто потеряет частицу себя. Снова. — Жил же как-то всё это время. И сейчас проживу. Нужно сосредоточиться на… работе. Он остановился у витрины, достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул сразу. Майк затянулся, глядя на свои руки. Они почти не дрожали. Почти. — «Ты не сходишь с ума. Это не рецидив. Это просто осень». Но в глубине души он знал: его тяга к Уиллу была гораздо острее, чем «просто дружба». Она была инстинктивной, как желание дышать. Уилл был единственным, кто видел его в самые мрачные и главное, честные, дни и не отвернулся. И теперь Майк, сам того не осознавая, панически боялся потерять этот единственный источник тепла. Но если говорить честно, он не только сейчас боялся его потерять. За время «паузы» он всегда… думал о нём. Узнавал как тот живет через маму, общих друзей. Даже не смотря на то, что отрекся от всех. От Уилла было сложнее. — Уилл — твой лучший друг. Он привык к твоим странностям. Он, скорее всего, даже не придаст этому значения. Прослушает, подумает: „О, Майк на связи“, и перезвонит завтра, когда освободится. Но именно это — то, что Уилл может «не придать значения» — почему-то задевало сильнее всего. Майк привык быть в центре мира Уилла. С самого детства он был тем, за кем Уилл следовал, тем, чье мнение было решающим. И теперь, когда они выросли, Майка подсознательно пугала мысль, что их роли могут измениться. Что Уилл может стать настолько самодостаточным, что звонок Майка станет для него просто… обычным звонком. Одним из многих. Да так и было все эти… три года. Ему казалось, что если он не услышит голос Уилла в ближайшие сутки, стены этого чужого города начнут медленно сдвигаться, возвращая его в то состояние пустоты, из которого он так трудно выбирался. Он бросил окурок и побрел обратно к гостинице. Вернувшись в номер, он бросил ключи на тумбочку. Баночка с таблетками стояла там же — немой свидетель его «нормальности». Он посмотрел на неё с отвращением. Ему не хотелось быть «нормальным» благодаря чему-то. Ему хотелось быть… собой. Настоящим. Быть нормальным не потому что он предпринимает попытки заглушить боль, а потому что он и есть — нормальный. Такой как все, с успехами и падениями. С любовью, и ненавистью. С воспоминаниями, с настоящим, с будущим. Срывы Майкла отличались от того что было с Уиллом на работе, в тот день. Майк не мог… понять что чувствует в такие моменты. В голове становилось слишком тесно для каждой мысли, всё соединялось и пугало его. Будто бы мозг соединял все самые большие страхи в один, чтобы он не выдержал. И иногда получалось. Он не выдерживал. Но всё еще был здесь, наслаждался хоть какими-то крупицами своей жизни. Именно теми, которые позволяли ему чувствовать что-то большее, чем пустоту. Поэтому он и писал. Поэтому он жил этим. Не мог остановиться. Строки, диалоги, сюжет — всё это заставляло его почувствовать хоть что-то, поверить в то, что вокруг есть множество эмоций, состояний, фактур. Да чёрт возьми, он цеплялся за каждую возможность оставаться дольше — обычным. Тишина в комнате больше не казалась такой пугающей. Она была просто… пустой. Майк разделся, забрался под одеяло и включил телевизор, приглушив звук до минимума. Мелькание кадров какого-то ночного ток-шоу убаюкивало. «Мы друзья», — в последний раз напомнил он себе, закрывая глаза. — «А друзья иногда ведут себя глупо. Это нормально». Он почти заснул, когда его мозг, уже погружаясь в туман, услужливо подкинул картинку: Уилл в желтой куртке, улыбающийся какой-то своей мысли, и то, как его пальцы на мгновение запутались в волосах Майка. Майк дернулся во сне, прогоняя это видение, и окончательно провалился в тяжелую дремоту, в которой не было места ни звонкам, ни рисункам, ни правде.