Искупление

О, Милостивейший, о, Милосердный!

О, Хранитель, о, Всесильный!

Ты — прибежище и Ты — Покров.

Сей священный обитель, где Ты поселил память о Себе, поглощает пламя.

А я, слабая раба Твоя, вижу, как он развеивается по ветру, словно пепел.

Нет в руке моей силы потушить и единого огня, кроме веры в сердце.

Но клянусь я Великим Именем Твоим,

во имя истины Корана, что Ты ниспослал:

сие беззаконие не уйдет бесследно,

и огонь Твоей справедливости пожрет их огонь,

а козни их сгинут в пустыне бесчестия.

Впиши же меня, о Господи, строкою в книгу помощи Твоей,

и сделай меня орудием для возвышения слова Твоего,

и укрепи сердце мое в терпении и верности,

пока не узрят очи мои, как свет Истины возвращается в сии земли.

Аминь.

– Обитель Аль-Харам аль-Мукаддас. Город, похороненный в песках.

***

      Пробуждение пришло не через звук, а через вибрацию. Дрожь, прошедшая от каменного пола сквозь тонкую циновкупрямо в ребра, в самое сердце. Рахмат открыла глаза, но мир не встал на место. Воздух плясал, колыша отсветами багрового и золотого на стенах ее худжры.       Он был густым, едким, наполненным треском, который она сперва приняла за далекий удар грома. Но гром не пахнет смолистым дымом и пеплом.       Она вскочила, и сердце, бившееся секунду назад размеренно, как колокол в час вечерней молитвы, вдруг сорвалось в бешеную пляску. Крики. Нет, не крики – вопли. Животные, пронзительные, разрывающие ткань ночи. Они неслись со двора, из покоев для паломников, из библиотеки. Голоса, которые она знала с детства, голоса, певшие суры и шептавшие молитвы, теперь выли от боли и ужаса.       Рахмат бросилась к прикроватной тумбе и с силой толкнула ее на пол. Дерево глухо ударило по каменному полу, а зеркальце, подаренное когда-то ее братом, разбросало свои осколки по тонкому ковру. Дрожащие руки девушки быстро нашли кирпич, неплотно зажатый в стенке другими камнями, и легко вынули его, забрав из тайника небольшой мешочек золота. Кожу на запястье что-то больно сдавливало и перетирало, но у девушки не было времени думать об этом. Бежав во внутренний дворик, она на ходу подвязывала мешочек золота к поясу, и что-то сковало ей ладонь. Рахмат, скрипя зубами, выпутала ладонь из тонкой сковывающей нити, не думая о том, что осталось не нарочно привязано к поясу, и замерла от ужаса.       Ее мир. Обитель Аль-Харам аль-Мукаддас – «Священное прибежище» – была объята пламенем. Огонь лизал древние резные колонны галереи, пожирал драпировки в арках, вздымался к небу языками из окон медресе. Этот огонь был живым, злым существом, пляшущим на костях ее дома. И в его свете мелькали другие фигуры – чужие, грубые, в кольчугах, отливающих красным. Они рубили двери, вышвыривали священные свитки, тащили за волосы сестер.       Боль ударила в грудь, острая, будто ножом вырезали кусок души. Она не сберегла. Она, отданная на служение Аллаху и этому месту, Рабби-названная-дочь-обители , проспала свой конец. Она должна была оберегать. Она давала обет. И вот он, распластанный у ее ног, дышал жаром и трещал, умирая.       А где же мамлюки? Где же славные воины, приставленные ее братом к вратам Мукаддаса оберегать покой Священного Прибежища?       Ответ пришел нежданно, стоило девушке выглянуть из-за угла, и хрип, вырвавшийся из горла, вместо крика, заставил Рахмат принять неизбежное – никто их не спасет. Рожхат – главнокомандующий отряда, висел на колоколе главной площади, изуродованный, лишенный права на достойное погребение. Она узнала его исключительно по рукояти меча, подаренной рукодельным мастером из дальних земель. Тело мужчины было исполосовано, висело пустое, с выпотрошенными наружу кишками. А голова была насажена на кол, как знамя, как символ, страшное напоминание, кому теперь принадлежала священная земля.       Она увидела мельтешение теней за окном кладовой у задней стены – несколько подростков, старый переплетчик Али, две сестры, и мать с младенцем на руках. Выжившие. Ее долг. Единственный оставшийся долг.       Огонь был не стихией, а живым противником. Он ревел в коридорах, отрезая пути, дышал раскаленным воздухом из-за каждой двери. Рахмат не бежала — она металась, как затравленная лань, но не от страха, а по маршруту отчаяния, который прокладывали крики.       – Рахмат! – задыхался Али. Его седая борода тлела по краям, а голос был едва слышен сквозь маленькую щель забаррикадированной двери. Захватчики загнали в помещение старика и женщину с детьми, словно скот, оставив их томиться в адовом котле, бросив их на съедение пламени... Осознанно. – Они пошли к мечети!       – Не важно… – рвано вздохнула девушка, чувствуя, как запекается кожа под ногтями. – Не важно.       Взгляд Рахмат упал на полуобгоревший ковер у входа в трапезную. Без мысли, на чистом инстинкте, она накинула его себе на руки, и не думая, вцепилась в обугленное дерево, разгружая баррикаду. Кожа на ее ладонях пульсировала жгучей болью, запахло горелыми тканями, а затем мясом — ее собственным. Боль пришла волной тошноты, но пальцы не разжались. Она рванула на себя с хриплым криком, освобождая проход. Первые шрамы. Печать боли, принятая не задумываясь.       Али выбил обугленную дверь своим телом, выпуская пленников огня.       – Я успел взять провизии. – старик протянул девушке кусок ткани, но Рахмат отказалась, даже не взглянув, что лежало внутри. – Оставь. Веди их в Амман.       – Без малого три дня пути пешим ходом, Рахмат! Я боюсь…       – У нас нет выбора! – прорычала девушка. – Веди их.       – А ты?       – Возможно есть еще выжившие...       – Рахмат, они не щадили никого. Убивали сразу на месте, даже не обыскивали ни тела, ни дома. Их цель уничтожить обитель. И больше ничего.       Девушка видела глаза, запуганные, омытые слезами, в которых зрели и крепли убеждения - неужели души их были недостаточно чисты? Неужели Аллах не защитит их? После стольких лет непрерывного поклонения они были недостойны жизни? Женщина с детьми прижалась к стене жилищ, дрожа и пряча рыдания в ладонях. Али бросил взгляд на путь к конюшням. Нет, нет, нет… Даже если кони не сгинули в огне, захватчики найдут их.       – Иди, Али. Обогните внутренних двор, за ним рухнула стена. Если вас найдут, бегите в рассыпную.       Рахмат чувствовала, как от жара пылали легкие, как оседает в них сажа. На мгновение мир сузился до оранжевого рева, треска и невыносимого жара, прожигавшего одежду.        Она шла. Не бежала больше, не металась. Просто шла, ставя одну ногу перед другой, через тлеющие поля, мимо почерневших садов, что еще вчера благоухали жасмином. Ее сад… Ее прекрасный сад оливковых деревьев, выращенный с трепетом и любовью, символ плодородия священных земель, истлел, погиб…       Рахмат была похожа на призрака, вытканного из пепла и лунного света. Ее белые одежды висели черными, пропахшими гарью лохмотьями, сквозь прожженные дыры зияла обожженная кожа — багровые, вздувшиеся волдыри на плече, страшный, липкий ожог между лопаток. Ее лицо, почерневшее от сажи, было неподвижной маской, по которой стекали только две чистые дорожки от непрерывных, бесшумных слез. Они высыхали, образуя на грязи странные, соленые узоры. Она не чувствовала их.       Плач.       Она точно что-то слышала.       Это была Зайнаб, спрятавшаяся в нише для омовения. Девочка плакала, прижимая к груди обгоревший молитвенный коврик. Крыша над нишей дышала жаром, с балки капала горящая смола. Одна капля упала Рахмат на плечо, прожигая ткань и впиваясь в кожу. Она подавила крик, зубы сцепились от боли, но руки уже тянулись к Зайнаб.       – Не бойся, выходи!       Девочка не двигалась. Время кончалось. Сверху с грохотом посыпались черепицы. Рахмат прыгнула в нишу, накрыв Зайнаб собой. Горящий обломок упал ей на спину, между лопаток. Ткань вспыхнула. Она ощутила, как огонь слизнул кожу, впиваясь в тело безумной агонией. С криком, в котором было все — и боль, и ярость, и мольба, — она выкатилась из ниши, таща за собой девочку, сбивая с себя пламя голыми руками.       – Беги к Али, девочка. Через западную дорогу. – ее собственный голос, хриплый, незнакомый, вырвался из горла прежде, чем она услышала крик.       Жиян.       Ее волокли за волосы с другой стороны внутреннего дворика и бросили на землю, словно кусок тухлого мяса псам. А затем… Внутри Рахмат все похолодело. Воин, облаченный в доспехи неверных, спустил штаны.       Бросив на землю окровавленный меч, он схватил Жиян за волосы, и развернул к себе спиной. Рахмат подступала тихо, ее шаги сливались с треском огня, биение сердца – с криками девушки.       Мужчина запрокинул голову назад в наслаждении от рваных движений и от того, как бессильно обмякла в его хватке жертва, а затем рухнул на землю с широко раскрытыми глазами.       Ложь была в звуке. Грохот рушащихся стен, треск пламени, далекие вопли – все это обретало четкость, выплывало из тумана ужаса. А вот мир в двух шагах от Рахмат был приглушенным, затянутым плотной, липкой пеленой. Она услышала только короткий, влажный звук, когда меч, брошенный воином на землю несколько мгновений назад, нашел горло насильника.       Не крик. Даже не стон. Просто звук разорванной плоти, такой же непритязательный, как разрезание плода. Рахмат не смотрела на его лицо. Ее взгляд упал на распростертую фигуру Жиян. Она стала девушкой всего две весны назад, смешливые глаза, наивная, учившаяся вышивать священные аяты. Теперь она лежала на священном камне двора, у подножия сожженного минарета, ее простые одежды были истерзаны в клочья.       Ее глаза, широко раскрытые, смотрели не в небо, а куда-то внутрь себя, в черную бездну, куда только что было сброшено ее «я».       И на ее бедре, на чистой, смуглой коже, алела кровавая рука Рахмат, оставившая отпечаток, когда она оттаскивала от Жиян тяжелое, бездыханное тело.       «Я убила. На священной земле. Аллах, прости, я убила.»       Мысль пронеслась, холодная и острая, как лезвие. Но ей не было позволено зацепиться. Не было времени на грех, на раскаяние, на ужас перед собственной душой. Грех уже случился. Он висел в воздухе, смешиваясь с дымом и криками.       – Жиян! — голос Рахмат был хриплым, чужим. Она упала на колени рядом с девушкой, пытаясь прикрыть ее своим телом, своими запачканными в крови и саже руками. – Жиян, смотри на меня! Девушка медленно перевела взгляд. В ее глазах не было слез. Только пустота, глубокая, как колодец.       — Оставь, сестра, — голос Жиян был тихим, ровным, страшно спокойным. — Оставь меня здесь.       — Нет! Вставай! Мы должны идти! –Рахмат срывалась на хриплый крик, как у отчаявшегося животного.        — Я осквернена, — произнесла Жиян, и в этих словах не было эмоций, лишь констатация страшного факта, как «небо голубое» или «вода мокрая». — Он… в меня... – девушка нахмурилась, скривив губу от боли, мучащей ее тело и душу. – И эта скверна... она во мне. Она на этой земле. Пусть огонь придет. Пусть он съест и его след, и меня. Это будет чисто.       Слова обожгли Рахмат сильнее пламени. Она схватила Жиян за плечи, пытаясь встряхнуть.       – Это не твоя вина! Ты жива! Аллах дал тебе жизнь, и ты не имеешь права…       – Аллах? – в голосе Жиян впервые вспыхнула искра, горькая, отчаянная. – Где Он был? Где Его ангелы, когда это происходило здесь? На Его земле? Я молюсь теперь только об одном. О смерти. Очистительной, полной. Чтобы пепел мой смешался с пеплом этого места, и ветер унес всё. Унес и эту боль.       Она закрыла глаза, словно отстраняясь, и её губы зашептали не молитву о спасении, а дуа о конце:       — Йа Мукаллибаль-кулюб, саббит кальби ‘аля диньик…       Это была молитва-предательство.             Молитва-отречение. И Рахмат не могла её слушать.       – Нет! – закричала она, и в этом крике был слом, была ярость, была вся её собственная непрожитая боль. Она не стала больше уговаривать. Она впилась руками в безвольное тело Жиян и потащила. По священным плитам, залитым кровью грешника и слезами праведных. По земле, которая сегодня видела и богослужение, и кощунство.       Жиян боролась. Слабо, бессмысленно, как во сне, пытаясь вырваться из её железной хватки.       — Оставь! Я хочу гореть! Пусть горит! — её шёпот превратился в рыдание, наконец, прорвалась боль, живая, дикая.       — Будешь жить! — сквозь зубы, задыхаясь от дыма и отчаяния, цедила Рахмат, волоча её к узкой щели в рухнувшей стене — к спасению, к бегству, к будущему, которого Жиян больше не хотела. — Ты будешь жить, даже если ненавидеть меня за это будешь. Грех на мне. Убийство на мне. И твоя жизнь — тоже отныне на мне. А умирать мы не имеем права. Пока они живы.       Она оглянулась на ад позади себя. На тело у ног. На кровавый след на камне. Ее белые одежды, знак чистоты, уже покрывались сажей и пятнами от чужой крови. Она смотрела на лица, искаженные страхом, и чувствовала, как внутри все превращается в холодный, беззвучный вопль. Все, что она любила, что знала, что составляло смысл ее двадцати весен, обращалось в прах и уносилось ветром вместе с искрами.       И тогда она подняла глаза – через плечо, на главные ворота, которые уже представляли собой пылающую арку. Там, в клубах дыма, четко вырисовывалось знамя. Оно реяло на древке, вонзенном в грудь старого привратника Юсуфа. Знамя из белого полотнища с красным крестом.       Узнала.       Рено де Шатильон. Не слепая судьба, не стихия. Это был его выбор. Его рук дело.       И в этот миг что-то щелкнуло. Острая, режущая боль утраты не исчезла – она сжалась, закалилась в сердце, как сталь в кузнечном горне. Ее сменила волна иного свойства. Горячая, густая, неостановимая.       Она поднялась от самых пят, наполнила жилы не дрожью, а силой, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.       Боль перестала быть раной. Она стала топливом. Страх испарился, оставив после себя кристальную, ледяную ясность. Ужас перед увиденным превратился в нечто иное – в праведный, безжалостный гнев. Она последний раз обвела взглядом пылающие руины своего рая, лица спасенных ею людей, и знамя креста, танцующее в аду, который они устроили.       «Прости. Прости нас всех. Прости эту землю. Мы запятнали тебя сегодня и кровью, и отчаянием, и молитвой о смерти.»       Но ноги её двигались вперёд. В мир, где не было больше священных стен. Только долг. Только месть. И хрупкая, разбитая жизнь, которую она тащила за собой, как тяжкий, самый страшный и самый святой из всех возможных обетов.

***

«Огонь пожирал память.

Каждый всполох пламени в ночи был болью прожитых лет под куполами земель, ставших родными. Дым, горький, как слезы, стлался по земле, хороня под пеплом молитвы, смех и тишину священных стен.

Ее мир обратился в прах, унесенный ветром вместе с криками захватчиков. Рахмат бежала, подчиняясь древнему инстинкту, пока тяжесть клинка в дрожащих руках не остановила бег. И тогда девушка развернулась. Она сражался не как герой, а как обреченный человек, отдавая боли ярость, а ярости — последние силы. Цепи, охватившие запястья, были холоднее зимнего ветра.

Но в глубине ее глаз, пристально глядевших на зарево родного пепелища, разгорался иной огонь. Это был не отблеск пожарища. Это была клятва.

Она пала, но не была повержена, проиграв битву, но не войну. И пока в груди стучит сердце, пепел обители бу

дет стучать в ее висках напоминанием: жить, чтобы помнить. Выжить, чтобы отомстить.»