Пригласишь пожить, Байерс?

      23 марта       Утро не всегда бывает добрым, особенно если накануне ты выпил дешёвое пойло и попытался поговорить по душам со своим соседом. Ночь выдалась длинной, как бы Джонатан ни старался, он так и не смог уснуть, поэтому собирал свои вещи дезориентированный, с гудящей головой.       — Слушай… — Стив неловко переминался с места на место, пока Джонатан аккуратно заправлял кровать. В руках он крутил свою бестолковую бейсболку, пытаясь смотреть куда угодно: на сломанную дверцу шкафа, плакаты Робин, пустую бутылку бурбона, в общем куда угодно, но не на Джона. — Прости за вчерашнее.       Когда Байерс услышал эти слова, он чуть не выронил камеру из своих рук. Харингтон только что реально извинился перед ним?! Вот так просто взял и сделал это?       — За что? — Джонатан правда не понимал за что сейчас Стив извинялся перед ним. За свой вчерашний вопрос? За тот странный полуночный взгляд, из-за воспоминаний о котором, даже сейчас у Байерса начинали гореть уши? За то, что признался в… Но этого не могло быть, Стив не стал бы извиняться за правду.       — Я когда выпиваю… — как-то туманно начал Стив, пытаясь подобрать нужные слова. Харингтон посмотрел на него глазами полными растерянности. То, что парень явно не выспался сегодня, было очевидно по гигантским синякам под глазами. Впрочем, Джон был уверен, что и он выглядит сейчас не лучшим образом. — Меня тянет творить и говорить всякое дерьмо, понимаешь? Так, что… Прости.       Джонатан замер. Внутри него что-то болезненно сжалось. Он поймал себя на мысли, что… Ему было грустно от этих извинений? Байерсу на самом деле хотелось, чтобы его слова были искренними? Но… Почему? Неужели…       Значит это все была ложь. Просто шутка. Пьяный бред, сказанный невпопад, о котором Стив теперь жалеет. Ну конечно. Как вообще могло такое произойти, что Стив Харингтон — богатый мальчик и король школы, мог в него влюбиться? Они что в «Милашке в розовом»?       — Да ладно. — Постарался как можно более буднично произнести Джонатан, хотя его голос немного дрожал. — Бывает.       Стив открыл рот, словно хотел что-то добавить, но так и не проронил ни слова. Парень лишь нервно кивнул, схватил свою сумку и первым покинул спальню Бакли.       На этом их неловкий разговор был окончен. Уже в коридоре, их ждала Робин, хитро посматривающая на парней, прижавшись к облезлой штукатурке, словно совсем не боялась испачкаться.       — Как ночь, голубки? — пропела она, в её голосе слышалось нескрываемое ехидство.       Джонатану захотелось взвыть в голос, от очередного напоминания вчерашнего дня. Ну или провалиться сквозь землю. Честно говоря, сейчас Байерс совсем не рад был видеть свою боевую подругу.       — Робин, я должен тебе признаться… — хмуро произнёс Стив, подойдя к ней вплотную и положив руку на обманчиво хрупкое плечо девушки. — Я сломал дверцу твоего шкафа… А еще мы выпили твою заначку.       — Вы сделали что?! — Подлое выражение лица исчезло, сменившись смесью шока и злости. Казалось, что её больше смущало то, что они добрались до Бурбона, чем то, что пострадала мебель. Джонатан был благодарен Стиву за то, что он так ловко увернулся от её каверзного вопроса.       — Да-да, мы отвратные арендаторы. — закатил глаза парень, театрально почесав ухо мизинцем. — А тебе нужно думать, прежде чем пускать посторонних в свою комнату.       — Иди-ка ты знаешь куда, Стив Харингтон, со своими нравоучениями! — хмыкнула Робин, оттолкнув от себя Стива. Она как будто поддерживала импровизированный спектакль своего друга. Джон был уверен в том, что она не была по настоящему обиженна на парней.       А еще он заметил, что Робин внимательно наблюдала за Стивом, словно понимала, то, что у него на душе. Словно она знала, то, чего не знал Байерс. В её взгляде не было привычной насмешки. Скорее что-то похожее на… Понимание? Как-будто она знала, через что он прошёл. Опять все возвращалось к той ночи в доме её дяди…       — Отдай ключи от моей чертвой комнаты! — она протянула руку, требовательно сжимая и разжимая пальцы.       — Комната и правда «чертова», Робин, — прыснул Харингтон, отдавая ей то, что она требовала. — Тебе стоит прибираться чаще.       Робин зажмурилась и прикрыла уши, ключи тихо зазвенели в её правой руке, словно не желала больше слушать занудные речи своего друга. Однако долго в таком положении девушка стоять не смогла, и уже через секунду воровато открыв один глаз и спрятав ключ в карман, подошла и сгребла обоих парней в теплые объятия.       — Ну… Передавайте привет Нью-Йорку. — улыбнулась Бакли, отстранившись от них. — И постарайтесь там… Ну вы поняли.       Последняя фраза явно была адресована не Джонатану. Стив коротко попрощался с ней и устремился к лестнице. Байерсу же лишь хватило сил на короткий кивок, прежде чем он последовал за Харингтоном.       Садясь в машину, Джон хотел только одного, вернуться в Нью-Йорк, закрыться в своей комнате и слушать на репите Boys don't cry. Последний раз, когда Байерс слушал её, у них с Нэнси был кризис в отношениях. И по идее, эта песня должна была ассоциироваться именно с ней, но сейчас он вообще не думал о своей бывшей. Все его мысли были о Стиве Харингтоне. О его главном враге, или возможно теперь хорошим друге… А кто вообще Стив для него?       Это был сложный вопрос. Они явно перестали быть врагами, когда оба порвали с Уилер. У них были общие темы и последние дни, Харингтон его не бесил. Скорее наоборот, парень часто ловил себя на мысли, что надо было раньше написать Стиву свой адрес и позвать жить вместе. Когда они съехались, он как будто впервые почувствовал себя нужным кому-то.       В семье Джонатан всегда нёс ответственность и играл роль отца, вместо реального, который не оправдал ожиданий. У него было ужасное чувство вины за то, что Уилл пропал. Если бы он тогда не пошёл на подработку, все могло бы сложиться иначе. Он привык быть тем, кто молча тянет всю ношу на себе. Быть тем кто спасает, а не тем кого спасают. Возможно даже смирился с тем, что от него вечно что-то ожидают, а не ждут его самого.       Но сейчас, сидя на заднем сиденье в душной машине, которую молча вёл Стив, Джонатан поймал себя на странной мысли: а что если бы этого ничего не случилось? Если бы Уилл не пропал, он не встретил Нэнси, если бы не случилось этих трагичных событий… Возможно, он бы так и остался тем самым замкнутым парнем с задней парты. И наверное никогда бы не узнал какого это — быть нужным. Не потому что ты был должен кому-то, а потому, что кто-то выбрал тебя.       С Нэнси не всегда все было гладко. Часто бывали ситуации, когда она не понимала и словно не принимала его. Джонатан не сомневался в том, что Уилер любила его. Правда, она искренне любила, но с примесью «я знаю как лучше для тебя». Сейчас, анализируя их отношения, он осознавал, что возможно она пыталась изменить его. Сделать более социальным, правильным.       Но со Стивом…       Раньше ему казалось, что с ним все тоже самое. Что Харингтон считал его фриком и неудачником, но в последнее время Джонатан начал в этом сомневаться. Ведь Стив не пытался его переделать, он просто был рядом. Смотрел те же фильмы, хотя не до конца понимал их и считал странными. Оставлял записки с просьбой поесть, хотя Джонатан просил его этого не делать. Искренне интересовался увлечениями Байерса и делал комплименты его работам.       Буквально позавчера, ещё до того как поехать на день рождения его брата, парни вместе смотрели очередное нишевое кино, а именно «Синий бархат».       Хотя им было неловко смотреть вместе откровенные сцены, парням фильм понравился. Они потом еще долго обсуждали главную тему данной картины, а точнее осуждение нынешней экономической политики Америки. Стив сказал, что этот фильм очень напоминал ему о Хоукинсе, ведь в нём тоже был показан с виду тихий и мирный городок, однако в нём скрывались страшные тайны.       В общем, вспоминая это все, Джонатан понимал, что на самом деле было много приятных моментов между ними. Как в принципе, и негативных. Вот как сейчас. Неубедительное извинение Стива, должно было успокоить его, но Джону стало только хуже. Он совсем запутался.       Байерс не понимал, как подобраться к Харингтону. Они словно ходили вокруг да около, так и не доходя до сути. Что же такого произошло тогда, что Стив продолжал упорно молчать?       Камера… Раз уж Харингтон молчал как рыба, значит камера должна была ему помочь. Он должен как можно быстрее проявить пленку.       24 марта       Но это оказалось непосильной задачей. Приехав поздно вечером и изрядно устав от изнуряюще долго поездки, парни сразу завалились спать, даже не приняв душ. На следующий день Джонатан проснулся от звука закрывающейся входной двери. Взглянув на часы, он понял, что безбожно проспал. Быстро одевшись и выпив крепкий кофе, Байерс поспешил на свою работу.       День длился мучительно долго. Проявка пленки, заказы, бесконечные разговоры с клиентами, которые требовали от Байерса каких-то невозможных правок. Но Джонатан лишь кивал, пытался все исправить. И думал о камере. Своей камере с непроявленной плёнкой. А также о Стиве, который наверняка сейчас гонял непослушных детишек в смешной спортивной форме по полю с искусственной травой.       Когда солнце в мутном окне его небольшого офиса, уже почти скрылось за гигантскими многоэтажками мегаполиса, Байерс поймал себя на том, что он поглядывает на часы каждые несколько минут. Ему впервые так сильно хотелось домой.       В квартиру он вошёл поздно, тихо закрыв за собой дверь. Ноги были ватными, а голова гудела от тревожного напряжения.       Из гостиной доносился деловой голос Дэвида Леттермана вперемешку с механическим смехом закадровой аудитории. Байерс аккуратно прошел вглубь дома, заглядывая в гостиную.       Стив спал.       Он устроился на диване, даже не раскладывая его, укрывшись клетчатым пледом. Одна рука служила ему в качестве подушки, смягчая жесткий подлокотник, а другая прижимала к груди пульт. Его грудная клетка медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Телевизор светил ему прямо в лицо, но казалось, что его это особо не беспокоило.       Джонатан замер в дверях, затаив дыхание.       В мягком, мерцающем свете телевизора спящий Стив выглядел иначе. В нём не было той напускной уверенности, как при его бодрствовании. Это был не тот Харингтон, который ворвался к нему в квартиру месяц назад. Не тем, кто закатывал глаза, споря о бюджете. И даже не тем, который вгонял Джонатана в краску по непонятным причинам.       Сейчас он был просто уставшим и беззащитным парнем. Его идеальная укладка, которой парень казалось дорожил больше жизни, давно сбилась, рот был слегка приоткрыт, являя миру ровные зубы, а футболка чуть-чуть задралась, открывая полоску живота. На нём не было маски, которую, как предполагал Джон, Стив носил для всех при свете дня.       Он вспомнил их первый день, когда Харингтон только приехал. Тогда, когда они смотрели тот дурацкий фильм, сидя на диване и потягивая пиво. Его профиль, также подсвеченный мягким свечением.       Ещё тогда он подумал, о том как Стив красив, но почти сразу отмахнулся от этой мысли. Решил что это объективное наблюдение. Ведь Джонатан не считал себя дураком и знал о своем умении замечать окружающую его красоту. В кадре, в случайных прохожих на улице, природе и в принципе во всем, что его окружало.       Но сейчас, глядя на спящего Харингтона, он кое-что осознал, что все это время ошибался. Это не было просто объективным наблюдением.       Камера на его шее, как будто стала тяжелее, прося обратить на неё внимание. Она словно просила взять её в руки, сделать шаг и навести объектив. Парень представил, как он нажмет на кнопку, щелкнет затвор и вспышка на секунду озарит всю комнату. А затем перепуганный Стив распахнет свои заспанные глаза в недоумении и спросит сонным голосом: «Что происходит?». А потом, возможно, одарит его своей теплой улыбкой, которую Джонатан видит лишь по утрам. Ещё сонной, не успевшей стать привычно насмешливой.       Джонатан продолжал стоять на месте, словно боясь спугнуть эту невероятную картину. Разрушить этот момент.       Почему он хотел сфотографировать его? Ответ пришёл почти сразу, обжигая его стыдом и какой-то пугающей радостью. Стив Харингтон был очень красивый. Не просто красив, это слишком банальное слово. Этот парень, пускающий слюни на подушку, был очень важен для Джонатана Байерса.       Он не знал когда это началось. Можно было долго перечислять, все, что их связывало и копаться в своих воспоминаниях. Но сейчас Джону как будто внезапно все стало ясно.       Еще чуть-чуть помедлив и поглядев на Харингтона, парень подошёл к телевизору и выключил его. Комната погрузилась во мрак, из-за наступившей тишины стало слышно ровное, спокойное дыхание Харингтона.       Вытащить пульт из рук Стива, он так и не решился. Ведь, это могло разбудить его. И тогда пришлось бы объяснять, почему Джонатан все это время пялился на него в темноте. Он не был готов к этому разговору, не в такой поздний час.       Джонатан постоял еще немного. Вслушиваясь в дыхание парня, рассматривая очертания его фигуры на диване, глазами, которые уже окончательно привыкли к темноте. А потом, развернулся и ушёл в свою спальню.       Джон лёг в свою кровать и закрыв лицо руками, он пытался осознать, что с ним происходит, пока сон окончательно не поглотил его.       27 марта       Джонатан заметил, что Стив убрал все свои плакаты со стен, что было очень странно. Хотя возможно, они ему просто разонравились.       29 марта       В приоткрытом шкафу Харингтона было слишком мало вещей.       30 марта       С момента их отъезда из Хоукинса, они больше не общались. Могли перекинуться парой фраз, но на этом все. Джонатан оправдывал это тем, что им было некогда. Но до поездки, до той ситуации, у них всегда находилось время на разговоры, даже если они оба были уставшими после работы. Сейчас они лишь обменивались короткими фразами утром и вечером, но на этом все. В доме царила гнетущая атмосфера.       Джон все ещё не проявил пленку за что очень винил себя. Хоть парень храбрился и уверял себя, что вот будет у него минутка свободного времени и он сразу этим займется. Но время шло, а он все откладывал. Ему было страшно. Страшно узнать правду, которая могла оказаться на этой пленке. То, что перевернёт все.       Камера так и оставалась лежать в его комнате. Джонатан видел её каждый раз, когда просыпался. Проходил мимо неё несколько раз, когда заходил в свою спальню, но всегда находил повод не прикасаться к ней. Сначала выспаться. Сначала нужно сделать заказы. Сначала кофе. Завтра. Он точно проявит её завтра.       Джонатан сидел на кухне, согревая руки об кружку горячего кофе. Погода на улице была прохладной, моросил мартовский дождь. Серый свет из окна, наполнял пространство их небольшой квартиры, все больше вгоняя Байерса в меланхолию.       Парень все еще не мог до конца поверить в те чувства, что испытывал. За эти несколько дней, они захватили его целиком. Эти странные, пугающие и при этом приятные ощущения. Они пустили толстые ветвистые корни в его тревожном сердце и теперь их было трудно просто так вырвать от туда.       И в этом было что-то удивительное. Еще несколько дней назад Байерс боялся даже подумать о том, что так относится к Стиву. А сейчас это знание грело его изнутри, разливалось в груди непривычным теплом. Словно для него открылись все дороги. Как будто он перестал убегать.       Я влюблен в этого придурка, — думал он, и эти слова больше его не пугали.       Пугало нечто другое.       У него было какое-то нехорошее предчувствие, словно что-то вот-вот должно было грянуть. Что-то очень нехорошее. То, что могло все испортить.       Джонатан отхлебнул кофе, но не почувствовал приятной горечи. Он настолько ушёл в себя, прокручивая по кругу в голове одни и те же мысли, что даже не заметил чужого присутствия.       Стив сел напротив него.       — Кхм… — попытался обратить на себя внимание Харингтон. Их глаза столкнулись, но Стив почти сразу отвел взгляд в сторону на тусклый пейзаж за окном. — Мне нужно тебе кое-что сказать.       Байерс затаил дыхание. Вот сейчас. Сейчас это будет. Что-то страшное и неизбежное. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела.       Парень напротив почесал затылок, поправил свою вновь идеальную укладку и глубоко вздохнул, явно готовясь к своей тяжёлой речи. Джон мог лишь терпеливо ожидать того, что он скажет дальше.       — Я… — в его голосе была слышна с трудом скрываемая горечь. — Я съезжаю… Завтра.       Сердце Джонатана ухнуло куда-то в пятки. Чуйка его не подвела, что-то ужасное и правда происходило. Это был конец.       Ему хотелось спросить почему, хотелось крикнуть, что он не хочет этого. Ведь он только начал понимать… Но он не мог издать ни звука. Где-то в глубине своей души он как будто уже знал ответ.       Словно сквозь толщу воды Джонатан слышал, как Стив, не дождавшись его ответа, продолжал:       — Я нашел квартиру в Бруклине, поближе к работе. Поэтому… — замолчал парень, тоскливо глядя в окно. — Тридцать первого меня уже здесь не будет.       Нет! Хотелось крикнуть Байерсу. Стив не мог с ним так поступить… Не сейчас, когда Джонатан только начал понимать, что происходит у него на душе. Наконец-то перестал бояться этих чувств.       Да, между ними сейчас все было не сладко. Да, они почти не разговаривали, а если и разговаривали, то сталкивались с тонной недопонимания. Но ведь это же временно. Это всего лишь такой период. Как только он узнаёт, что на этой чертовой пленке, все ведь наладится. Правда?       Ведь иначе и не могло быть. Почему же Харингтон сдался? Это не тот Стив, которого Джонатан знал. Он не должен быть таким сломленным!       Или может…       Может Байерс не так понял Харингтона?       Может парень видел то, что хотел видеть?.. Тот их разговор в комнате Робин и правда был пьяной болтовней Стива, он даже извинился. Наверняка Харингтону было просто некомфортно с ним, но ему было неловко сказать об этом. Скорее всего, Стив боялся съехать не потому что, у него могли быть чувства к Джонатану, а потому что ему было тяжело находится рядом с ним. Он устал от него. Джонатан Байерс ему безразличен.       От этих мыслей стало только больнее. Они впились в ребра острыми осколками, не давая дышать и оставляя невидимые раны. Джон так сильно сжал кружку в своих руках, что его костяшки побелели.       Байерс не мог его остановить, если он правда был Стиву неприятен, то он ничего не мог сделать.       — Хорошо… — глухо выдавил из себя Джонатан. Ему захотелось уйти от сюда, остаться наедине и переварить эту новость.       Он встал, чувствуя, как дрожат его ноги, и направился в свою комнату. Невыносимо хотелось курить. Нет, не табак. Он никогда не любил сигареты, особенно те, что курил его отец. Нужно было кое-что другое. То, что раньше его сильно выручало. Вещь, которая могла заткнуть эту ноющую боль внутри. Что-то, что могло успокоить его тревожные мысли.       Байерс огляделся в поисках шмали. Возможно её могло чуть-чуть остаться под кроватью? Или в шкафу? Или в ящике…       Стола.       Взгляд зацепился за камеру. Она все также спокойно лежала на столе, прислоненная к его печатной машинке. Безобидная и молчаливая.       Нет. Что-то было не так.       Внутри него что-то щёлкнуло. Как затвор камеры. Стив ему врал. Врал во всем. И ему было грустно от этого.       Парень смотрел на камеру, а внутри нарастало болезненное спокойствие. Как будто он стоял на краю обрыва и знал, что прыжок неизбежен. Осталось только на решиться на этот отчаянный первый шаг в пропасть. Молчаливый ящик Пандоры. Трава ему была не нужна. Ему нужен был только ответ. Он должен идти в студию.       Джонатан схватил свою камеру и направился к входной двери, быстро накидывая на себя куртку.       — Я ненадолго! — крикнул он своему ещё соседу, не оборачиваясь.       Ответа он так и не услышал. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Он должен был успеть.

***

      Добраться до проявочной оказалось той ещё задачей. Дождь на улице только усилился, поэтому парень был уже полностью мокрый, когда вошёл в темную красную комнату.       Он замер возле порога, переводя дыхание. Ему пришлось бежать от своей машины до здания, укрывая камеру курткой. Красный свет окутывал все пространство, делая очертания предметов вокруг немного пугающими. Пахло химикатами, фиксажем и проявителями. На самом деле привычными для него запахами, которые ему даже нравились, но не в данный момент. Сейчас они казались более острыми и даже удушающими.       Джонатан вытер свои дрожащие руки и камеру об полотенце. А затем поставил её на стол. Он вздохнул, пытаясь унять эту дрожь. Сначала нужно было разобраться с плëнкой, а потом уже со всем остальным.       Пальцы сами открыли крышку камеры. Они двигались на автомате, сказывалась отточенная годами практика. С тихим щелчком, катушка с пленкой оказалась в его шершавой ладони. Тридцать шесть кадров. Прошло уже почти 3 месяца с той роковой ночи.       Парень размотал пленку в темноте, там где красного света было меньше всего. Она скользила между пальцами, лёгкая, почти невесомая, скрывающая от него большую тайну. А затем зарядил пленку в бачок и залил проявитель. Теперь оставалось только ждать.       Время в темной комнате всегда текло иначе. Секунды растягивались в минуты, минуты в часы, а часы уже казалось, что в вечность. Джонатан сидел на стуле, слушая как разбушевавшийся ливень барабанит по крыше. На руке у него были небольшие механические часы, но он не смотрел на них. Он внимательно считал про себя.       Один… Десять… Пятнадцать…       Мысли путались, плывя в неравномерном потоке. Джонатан представлял, как на эмульсии начинали проступать первые очертания. Как его потерянные воспоминания, постепенно возвращаются к жизни.       Тридцать… Сорок пять… Пятьдесят…       Он прикрыл глаза. Усталость этих дней давила на него.       Сто двадцать… Время вышло.       Байерс смыл проявитель, залил стоп-раствор, а затем фиксаж. Действовал он при этом четко и спокойно. Это было единственным, что парень мог делать по-настоящему хорошо. Не понимать свои чувства или разговаривать, а просто ждать пока химия сделает свою работу и явит на свет скрытое изображение.       Промыл пленку в проточной воде, осторожно снимая остатки реактивов. Затем, вынув её из бачка, он убрал лишнюю влагу губкой. Пленка ещё не высохла до конца, слегка мокроватая и тяжёлая. Джонатан поднёс её к красному свету, пытаясь разглядеть перевернутую картинку.       Вот, кажется их вся компания сидит на диване. Он помнил, что просил дядю Робин, щелкнуть их в начале вечера. А вот куча бутылок на столе. Чья-то рука. А это скорее всего Нэнси, пытающаяся спрятаться от вспышки. А вот…       Байерс шумно сглотнул.       На негативе, где все было вывернуто наизнанку, где свет был тьмой, он все равно смог разглядеть его. Силуэт Стива Харингтона.       Джон перевёл взгляд на увеличитель. Плёнка ещё не высохла до конца, но он больше не мог ждать.       Он снял первый кадр, вставив негатив в рамку увеличителя. Затем включил подсветку и принялся наводить резкость. Руки слегка подрагивали, когда он прокручивал колесико фокусировки. Изображение на бумаге с каждой секундой становилось все четче, а его сердце начинало биться все быстрее. Он заставил себя прекращать тянуть.       Выключил белый свет, оставляя только красный.       Затем достал фотобумагу и вынул её из светонепроницаемой упаковки, положил под увеличитель. Нажал кнопку таймера на своих часах.       Раз… Два… Три…       Щелчок. Свет погас.       Джонатан перенёс бумагу в кювету с проявителем. Вовремя поймал, затаив дыхание. Он боялся испортить этот кадр.       Дождавшись, когда проявитель закончит своё дело, парень перенёс отпечаток сначала в один раствор, а затем в другой. После того как изображение закрепилось, Байерс осторожно повесил мокрый лист на бельевую верёвку, закрепив прищепкой.       Первый кадр был готов. Джонатан принялся за остальные.       Второй негатив, затем лист бумаги, потом таймер. Проявитель.       Из серой дымки снова начали проступать знакомые лица. Это были Нэнси и Робин, которые позировали возле книжного стеллажа. На их лицах были радостные, широкие улыбки. Они были настолько заразительные, что даже совсем поникший Байерс улыбнулся, глядя на этих двоих. Второй лист, отправился к первому.       Третий кадр появился, и он замер.       Он не помнил, когда конкретно сделал этот снимок. Судя по смазанности, она была сделана уже не в совсем трезвом виде. Двое парней, стоящие слишком близко, смотрели из фотографии на недоумевающего Джонатана. Точнее один из них, а именно Стив, смотрел в зеркало, улыбаясь и приобнимая Байерса за плечи, а вот он… Джон смотрел на Харингтона. И даже через фото чувствовалась вся та нежность, которую Джонатан до этого не замечал в себе. Сейчас, он понимал, что так на друзей не смотрят.       Он уже тогда знал. Просто боялся себе признаться.       А потом были и другие кадры. Например, на этой, Стив Харингтон одиноко стоял на веранде с бутылкой пива в руках. Закатное солнце красиво играло с его русыми волосами. А вот на этой он смеялся над чьей-то шуткой. Джону казалось, будто он слышит смех Стива даже через фотографию. А здесь Харингтон опять с бутылкой пива, пил её из горла, поглядывая в объектив. Джонатан вешал их один за другим, и с каждым новым отпечатком его сердце билось все сильнее.       Ряды мокрых снимков тянулись вдоль верёвки, которая под их весом приобрела форму дуги. Джонатан отступил на шаг, рассматривая свою работу. Он проявил почти все кадры. Оставался последний, тот, что все еще плавал в фиксаже. И уже сейчас, парень видел, что на большей половине из этих фотографий был запечатлён Стив Харингтон.       И это было вместо тысячи слов. Ему захотелось ударить себя за свою странную тормознутость. Он все это время не видел бревна в глазу.       Вот, дерьмо. Кажется, Джонатан Байерс все это время был влюблен в Стива Харингтона, даже не осознавая этого.       Он перевёл взгляд на последний кадр, который уже появился на фотобумаге. Рука, нерешительно потянувшаяся к кювете, замерла на пол пути. Джонатан забыл как дышать. Кажется, он знал, что там. И от этого ему стало страшно.       Немного посомневавшись, парень все-таки взял волю в кулак и достал отпечаток. Байерс наконец-то посмотрел на мокрый лист в своих руках и его повело.       Стив Харингтон сидел на нём верхом. Весь растрепанный и раскрасневшийся. Сбившаяся белая футболка открывала потрясающий вид: выразительную ключицу и низ живота с дорожкой волос. Все тело, которое было не скрыто под одеждой было покрыто красными пятнами и укусами. Губы были блестящими и припухшими. А глаза… В них было все. Какой-то адский коктейль из эмоций. И страх, и похоть, и даже надежда.       «Ты такой красивый» — эхом отдалось в голове у Джонатана.       Он смотрел на эту фотографию и словно видел себя. Как его рука нетерпеливо двигалась по этому прекрасному телу, как зарывалась в волосы парня. Как Стив смотрел на него тогда в этой узкой ванной комнате. Как его губы шептали всякие глупости близко к лицу Джонатана. Как они лежали на полу в ванной, переплетённые, словно они одно целое. Потерянные во времени.       Он вспомнил, мягкие губы Харингтона, которые отчаянно терзали его. Это все был не пьяный сон, а на самом деле произошло между ними…       Как же он любил его и не хотел потерять.       Словно опомнившись, Джонатан начал срывать фотографии с верёвки одну за другой. Ему было плевать, что они еще не высохли. Сгреб все отпечатки, он прижал их к груди, к безумно колотящемуся сердцу. Рубашка в миг потемнела от влаги, а руки стали влажными и скользкими. Мокрые отпечатки липли к пальцам и коже. Химикаты щипали нос, но он не замечал. Только бешенный стук своего сердца и одно имя, неугомонно пульсирующее в висках. Стив! Стив! Стив!       Он должен был сказать ему, что чувствует прямо сейчас! Нужно как можно скорее вернуться домой к Стиву, пока еще не слишком поздно!       Джонатан дернул входную дверь, впопыхах закрыл её на ключ и пустился по пустому коридору. Когда Байерс оказался на улице, дождь все еще лил, но ему было совсем не холодно.       Ехал он непозволительно долго, ведь ливень припустил так, что дороги совсем не было видно. Стеклоочистители бешено метались из стороны в сторону, но дождь заливал лобовое стекло быстрее, чем они успевали его убирать. Джонатан жал педаль газа в пол, хоть это было очень опасно. Он боялся не успеть.       Он влетел во двор и быстро вылез из машины. Сумерки уже опустились на Нью-Йорк, но дождь все не думал останавливаться. Ему приходилось вытирать лицо каждые несколько секунд, чтобы видеть, что происходило вокруг. Джонатан взглядом искал знакомую BMW, надеясь, что Стив все еще ждал его дома.       Как только он заметил её, ему стало спокойнее. Но только на мгновение.       Возле машины стоял её владелец.       Багажник был открыт. Спортивная сумка с которой парень появился на пороге его дома, а также многочисленные коробки, были уже загружены. Стив держал в руках последнюю, стоя к Джонатану спиной. У Байерса заныло сердце от этой картины. Его плечи были опущены, а голова чуть наклонена. Харингтон полностью промок, волосы потемнели и стали прилизанными. Весь его вид говорил о том, что он не хотел этого делать. Но делал.       — Стив! — он шёл к нему, пытаясь перекричать дождь.       Харингтон услышал его. Он обернулся, коробка в его руках качнулась, но парень не уронил её. В свете фонаря Джонатан увидел его лицо. Красные глаза, пряди прилипшие ко лбу. Взгляд, в котором было столько боли, что глаза у Джонатана начали слезиться.       Они смотрели друг на друга, пока Байерс спешил к нему. Дождь был похож на невидимую стену, через которую Джонатан пытался добраться к нему.       — Ты… — тихо начал Стив, когда Джон приблизился к нему. — Я думал, что ты ушёл.       — Я уходил, но… — Его голос дрожал, а ноги были ватные, но Байерс сделал еще один шаг к нему. — Почему ты уезжаешь?       — Наверное так будет лучше для меня… — Он провел рукой по лицу, вытирая дождь. Или что-то ещё. Джонатану показалось, что Стив плакал. — Так будет лучше для нас.       Джон смотрел на Стива. На его отчаянное лицо, дрожащие руки, которые сжимали коробку… И вдруг он понял.       Всю эту неделю Стив не избегал его.       Джонатана защемило в груди от осознания, что Харингтон на самом деле все это время думал, что он неприятен Байерсу. Он защищался. Отстранялся первым, потому что боялся, что Джон отстранится сам. Собирал вещи, потому что боялся, что его выставят за порог. Пораньше уезжал из дома, чтобы не видеть, как косо смотрит и избегает его человек, которого он любит.       Наверное Стив думал, что Джонатан не хотел его. Что все еще считал Харингтона тем же задирой из школы, который обзывал его «педиком».       — Я вспомнил… — Признался Джон, подходя еще ближе к Стиву. Харингтон все-таки не смог удержать коробку и она оказалась на асфальте. Следующий шаг уже сделал Стив. Теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров. Дождь продолжал лить, но Байерс чувствовал лишь тепло, исходящее от Харингтона.       — Что?.. — он спросил это так тихо и неверяще, что если бы Джон находился чуть дальше, то, возможно, не услышал это.       — Прошу… — Джонатан аккуратно дотронулся до руки Стива, боясь, что тот не захочет контакта с ним. — Останься со мной.       Это все что мог сказать Байерс. Ему было страшно сказать «я люблю тебя». У него не было на это сил.       Стив посмотрел на него. Дождь продолжал стекать по его лицу, смешиваясь с тем, что Джонатан мог уж с уверенностью сказать, слезами. Харингтон сплёл их ладони.       — Ты вспомнил… — повторил за ним Стив, сжав его руку сильнее. Это был не вопрос, скорее констатация факта. Он сглотнул, Байерс увидел как нервно двинулся его кадык. — Вспомнил что я сказал тебе? Что я сделал? Что ты…       — Всё, — перебил его Джон. Он не мог больше выносить ту боль и недопонимания, что были между ними. Нужно было расставить все точки по местам. — Ту ночь. Как мы были в ванной. Как ты поцеловал меня, а затем я… Ответил тебе.       Стив замер. Его глаза расширились, теперь он не отводил взгляд, смотря на Джонатана.       — Я думал, ты ничего не помнишь… — прошептал Харингтон, мотая головой.       — Я испугался, — признание вырвалось само собой. — Испугался своих чувств. И мне было проще внушить себе, что этого не происходило. Что это был просто сон. А потом ты сказал что-то про пьяный бред и я поверил…       Стив смотрел на него, не веря происходящему. Его рука дрогнула.       — Проще? — наконец выдохнул Харингтон. — Для кого?       — Для… Меня. — его горло сдавливал спазм. — Я внушил себе это ведь так было легче. Я мог жить дальше, делая вид, что этого не было. Но я так больше не могу! Я…       Он замолчал. Слова застряли в горле.       Челка Стива продолжала лезть к нему в лицо, поэтому Джонатан аккуратно убрал её, а затем осторожно проведя по его щеке. Кожа под пальцами была холодной от дождя, но горела, там где он касался парня. Стив слегка вздрогнул, но не отстранился.       Байерс и не заметил как их лица стали так близко друг к другу. Харингтон отпустил его руку, но только лишь для того чтобы обнять за талию. Теперь между ними не осталось ни дюйма. Только мокрая куртка Джонатана и толстовка Стива. И дождь, который барабанил по их плечам и по асфальту.       Несмотря на вечернюю прохладу Джонатан пылал.       В этот раз они одновременно потянулись друг другу, вовлекаясь в медленный поцелуй.       Он был не похож на те два поцелуя, что у них были в доме дяди Робин. Первый был коротким и целомудренным, а второй слишком отчаянным, пьяным и торопливым. Словно они боялись, что упустят момент. Сейчас парни никуда не спешили и могли насладиться друг другом сполна.       Губы Стива были холодными, но мягкими и податливыми. Он целовал Джонатана так, словно их впереди ждала целая жизнь. С проблемами и трудностями, но сладкая и правильная. Харингтон осторожно пробовал его на вкус, изучая каждое движение парня. Запоминая каждый вздох.       Байерс ощутил как ему наконец-то становилось легче. Как напряжение последних недель постепенно растворяется в этом поцелуе. А тревога отступает, при каждом поглаживании Харингтона по его спине и талии.       Страх тоже постепенно уходил, вместе с сомнениями, которые таяли под жестоким мартовским дождем. На место пустоты в его сердце постепенно перетекало все тепло парня напротив.       Стив Харингтон был с ним. В его объятиях. Он никуда не ушёл. И больше никогда не уйдет.       Парни оторвались друг от друга, только когда у них кончился воздух. Стив тяжело дышал, уткнувшись ему в щеку.       — Мы идиоты. — с придыханием сказал Джонатан. — Тут куча окон, кто-то мог нас увидеть.       Стив тихо рассмеялся, щекоча своим дыханием Байерса. Затем отстранился и огляделся в поисках возможных вуайеристов.       — Я ничего не вижу… — прикинулся тупым Харингтон. — Только дождь, ну и красавчика рядом со мной.       Он быстро чмокнул Джонатана в губы и подмигнул. Байерс почувствовал, что становился красным как рак.       — Ненавижу тебя, Стив. — процедил Джонатан, пытаясь скрыть смущение.       — Я тоже люблю тебя, Джон.       Сердце Джонатана Байерса пропустило удар. Стив правда сказал это. Как будто это была самая очевидная вещь в мире. Как будто он произносил ему это каждый день.       Смотря на Стива, у Джона все переворачивалось внутри. Словно что-то тягучее и сладкое разливалось по всему его телу. Оно росло в груди, распирая его изнутри и требуя выхода. Он хотел ответить ему. Прямо сейчас.       Но язык не поворачивался.       Слова застревали в горле, тяжёлые и важные. Он не мог их просто так вытолкать наружу. Джону требовалось на это время.       Однако Стив, казалось, и не требовал от него никаких слов.       — Пошли домой? — спросил Стив, хоть его голос звучал легко, Джонатан чувствовал нотки напряжения. Словно парень боялся отказа.       — Сначала твои вещи… — он с грустью посмотрел на промокшую под дождем коробку.       — Ты реально зануда, Джонатан. — фыркнул Стив, но все-таки поднял брошенную им вещь. Захлопнул багажник и нажал на кнопку блокировки машины. — Остальное заберём завтра.       Парни направились к дому.       Дождь уже почти стих, теперь лишь морося. Крупные капли стекали по лицу Джона, его прилипшей к телу одежде и промокшим ботинкам, которые хлопали при каждом шаге.       — Эй, — окликнул его Стив.       Джонатан обернулся. Стив стоял чуть позади, держа в руках ту же измученную коробку. Его лицо в свете фонаря светилось от счастья.       — Пригласишь пожить, Байерс? — спросил он.       Парень почувствовал дежавю. Он уже слышал эти слова месяц назад. Хотя тогда ему казалось, что в этом вопросе есть некий вызов или насмешка. Тогда ещё парень сомневался, как именно нужно было ответить на это.       Но сейчас он ответил мгновенно.       — Оставайся, Харингтон. Навсегда.