Примерно на восемь процентов

Он так руки распускает, что это просто какой-то пиздец. Он всё живое, что оказалось рядом, постоянно лапает, и Рэма это бесит тоже. Пиздец. Потому что Роман вроде как его троюродный брат и у них общая фамилия. Потому что оба непонятно кудрявые и черноволосые. Потому что их достаточно часто путают, и все бесящие дружеские объятия достаются едва выносящему чужие прикосновения Рэму. Рэм ненавидит это. И самого Рома до кучи. И всех его бесящих друзей. Рэм сосредоточен на учебе и стрельбе из лука, а Роман вместо того, чтобы развивать свои магические способности, ударился в зельеварение и барыжит настойками разной степени крепости. Желаете убиться в хлам этим вечером? Это к Рому! Рэм всё ждет, когда его поймают. И вышибут из Академии обоих за раз. Братья же. В глазах учителей – два сапога пара. Почти близнецы, но, слава всем языческим богам, нет. Рэм бы, наверное, уже копил на пластическую операцию в любой из заурядных людских клиник. Потому что магия такого не может. Магия вообще многого не может, если разобраться. Поэтому Рэм и выбрал стрельбу из лука как главную из дисциплин. Поэтому придурок Ром носится со своими зельями. Придурок Ром… Рэм часто наблюдает за ним издалека. Не стремится оказаться поближе, но нет-нет, а остановится взглядом, когда окажутся на одном этаже Академии. Ром всегда кивает ему и глупо, как царапающаяся кошка, помахивает рукой. Рэм в ответ на это закатывает глаза и отворачивается. Бесит. – Если бы не знала тебя, то решила, что ты в него влюблён. Поддразнивает Рэма стоящая по его правую руку Лиза, и он кривится. Влюблён он, в этого придурка, ага. Ещё чего пожелаете? – Я влюблён в тебя, – отвечает уже почти заученно и тут же кисло добавляет: – И он тоже влюблён в тебя. И это вот одна из причин, по которой они друг друга плохо переваривают. Одна красивая девушка. И, видимо, очень умная девушка, раз решительно отшила обоих, предложив им для начала разобраться между собой. – И поэтому, мой дорогой, я не могу быть ни с одним из вас, – заключает она в десятый, а может быть, уже и в сотый раз, но сама же и берёт Рэма за руку. Тянет за собой. – Пойдём? – Пойдём. Кисло соглашается со своей «подругой» Рэм, и они, подхватив сумки, направляются к лестнице. На первый этаж, а оттуда уже и на улицу. Боевая магия не то, чем следует баловаться внутри стен. Спускаясь, физически ощущает взгляд брата на своей спине. *** Через неделю должны начаться первые экзамены у старших классов, и Рэм может думать только о них. Рэм каким-то образом пропускает информацию о том, что на следующем занятии по стрельбе им предстоит соревноваться с другим классом. Или победа, или на пересдачу. Рэм не волнуется за себя, но вот за Лизу… У Лизы с луком всё не так хорошо. Всё зависит от того, кого поставят в пару. Неудачника, как Ром, или кого-то более прилежного в учёбе. Рэм так напряжённо думает о пересдаче, что будто самолично и притягивает неудачу. Лизу в итоге ставят в пару с одной из девчонок, а Рэму достаётся Кристиан – лучший друг его братца. Хороший стрелок. Рэм скрипит зубами, оглядывается на тихо переговаривающегося с Лизой Рома и делает шаг вперёд к заградительной линии. Он почти не волнуется за себя. Только за Лизу. Всего три попытки. Выигрывает тот, кто больше всего раз попадёт в центр мишени. Рэм первый. Не волнуется. Совсем не… – Вот увидишь – смажет. Доносит до него ветер внезапные слова Рома, и Рэм тихо скрипит зубами. Надо было этому неудачнику раскрыть свой рот! Он поднимает лук и стреляет, почти не целясь. Восьмёрка вместо десяти! Кристиан мажет сильнее, получает только пять балов, и Рэм расслабляется немного. И кто тут ещё «смажет»? Второй выстрел на десятку. Третий… Третий он целится уже старательнее, немного затягивает со временем и, уже готовый отпустить тетиву, снова слышит голос своего брата: – Вот сейчас точно смажет. Рэм выдыхает. Да что этому придурку до того, смажет он или нет?! Разминает шею, поднимает лук выше и перед самым выстрелом ощущает вдруг слабенький толчок в спину. От неожиданности роняет стрелу и приходит в себя сначала под удивлённый, прокатившийся по толпе выдох, а после и под громкий разрозненный смех. Сразу двух старших классов. И Кристиан, только что вышибший свою восьмёрку, смеётся громче всех. Рэм краснеет до самых кончиков ушей, чем вызывает новый приступ хохота, и закипает. Оборачивается, отбрасывая бесполезный уже лук, и в два шага оказывается рядом с улыбающимся во весь рот Ромом. – Это всё ты! Ты виноват! Едва сдерживается, чтобы не броситься на брата, а сидящий Ром только пожимает плечами. – В том, что ты не умеешь держать лук? Рэм мысленно замахивается. Будь они одни, без свидетелей, уже ударил бы. – Ты толкнул меня! Обвиняет, и Ром продолжает лениво скалиться. – Кто-нибудь видел, как я его толкнул? – поднимается на ноги, обращаясь к собравшейся толпе, и вызывает новый приступ чужого издевательского смеха. – Нет? Вот видишь, это всё твои собственные кривые руки, Рэм. Рэму всего полшага для того, чтобы отвесить этой подлой сволочи подзатыльник и повалить его на землю. Рэму всего полшага для того, чтобы окончательно опозориться. Рэму… – И что у нас здесь происходит? Их прерывает низкорослый, по слухам состоящий в родстве с гномами старый учитель, но Рэм даже не реагирует на него. Легко игнорирует чужой скрипучий голос. Рэм так зол, что готов пойти и на крайние меры. – Я тебя вызываю. Во взгляде Рома проскальзывает неподдельное удивление. Даже чётко очерченные чёрные брови ползут вверх. – Вы слышали? Мой неудачник-брат вызывает меня на бой! – Ром всё на публику играет. Рому же жизненно необходимо поддерживать собственную популярность. Иначе как есть, так и упадёт. На месте умрёт. – И на чём же ты изволишь драться? На мечах или, может, возьмём деревянные палки? Что же, за последнее Рэм отвесит ему дополнительный пинок. – Выбирай сам. Проговаривает совсем глухо, и обеспокоенный учитель пытается вмешаться ещё раз. – Может, обойдёмся без вызова? – Рэм упрямо мотает головой, зная, что это его право: вызвать обидчика на бой и отстоять себя. Своё раненое самолюбие. – Не стоит перекладывать свою неудачу на других, Рэм. – Я сказал: выбирай! Ром кивает. Выступает вперёд, немного бледный по сравнению с остальными, и, подойдя к стойке с оружием, берётся за короткий одноручный меч. Лёгкий и манёвренный. Рэм выбирает привычный руке более тяжёлый полуторник. А толпа вокруг уже волнуется. Толпа будто живая дышит, раскалывается на частые смешки и шёпот. Учитель, помедлив, отступает, и Рэм отчётливо слышит, как кто-то называет его больным. Рэм слышит, что толпа уверена в его проигрыше, потому что только полный недотёпа и неудачник может вот так глупо выронить стрелу. Рэм злится ещё больше и, провернув кисть, удобнее перехватывает увесистую, придающую уверенности рукоять. Ром делает то же самое. Они движутся, будто зеркальные близнецы, и вот так сразу не понять, кто за кем следит. Кто чьи движения копирует. Ступают по краю образовавшегося самого по себе круга, очерченным живым волнующимся ограждением, и Рэм бросается вперёд. Наносит первый удар сверху, лезвие находит на спешно выставленный блок, и они снова расходятся. Отпрыгивают друг от друга. Ром, судя по лицу, ещё не до конца в это всё верит. У Рэма в ушах стоит взрыв издевательского смеха. И ощущение на кончиках пальцев. Вот то самое, когда из них выскользнула проклятая стрела. Рэм вспыхнул как спичка. Удар! Расходятся. Удар! По разным сторонам. Пока нападает один Рэм. Ром только держит удар и следит за чужими ногами. Ром не то затаился и выгадывает момент для новой, магией подпитанной подлости, не то сожалеет о содеянном. Ром вдруг улыбается, подмигивает Рэму, оборачивается, чтобы послать скрестившей на груди руки Лизе воздушный поцелуй, и поспешно отбивается от наскочившего сверху Рэма. Раз, два, три… Пируэт и попытка достать сверху. Раз, два… Ром переходит в наступление, и теперь ставить блоки приходится уже Рэму. Обмениваются ударами, тяжёлым дыханием и будто бы всплесками ненависти, что придаёт Рэму сил. Он уже было побеждает, выбивает лёгкий меч из рук противника, как Ром снова использует магию. Разворачивает Рэма к себе спиной, порывом воздуха крутит и уже было отнимает меч, отводит его назад, как коварная магия швыряет и его самого. Дёргает вправо, после вперёд, и Ром вскрикивает одновременно с притихшей толпой. Рэм сразу не понимает, чувствует сначала липкое, стекающее внутрь рукава, и только после испытывает боль. *** В лазарете в целом неплохо. Особенно ночью, когда Рэм почти один. Днём к нему едва ли не очередь стояла. Все так и тянулись пожалеть его и сказать, какой же, оказывается, Ром придурок. Пользуется силой, которой почти не управляет. Рэм всё это знает и сам. Рэма бесит чужое сочувствие, попытки всенепременно взять его за непострадавшее плечо и даже Лиза, которая впервые поцеловала его в щёку, бесит. Потому что всё это ёбаная проклятая жалость. К нему и его брату-идиоту, которого теперь если не вышибут из школы, то накажут. И хорошо. Рэм хочет, чтобы его наказали. И за шалость со стрелой, и за несоблюдение правил вызова. Технически Рэму засчитали победу и даже поставили зачёт по стрельбе. Практически он чувствует себя проигравшим два раза подряд и тихо злится. Громко здесь нельзя. Если будет громко – потревожит остальных несчастных, лежащих за хлипкой перегородкой. Тут вроде как все кровати отделены друг от друга вот такими тонкими ширмами. Рэм думает, что это для того, чтобы больные не доставали друг друга. Но, к сожалению, у больных, страдающих без общения, есть ноги, и к нему заглядывали уже трижды. Девчонка, учащаяся на год младше, которая загремела сюда с магическим отравлением после того, как по ошибке выпила микстуру от прыщей, и тучный парень с воспалением аппендикса. Их обоих лечат банальными антибиотиками, но оставляют на больничных койках под присмотром. Рэм же от плеча до локтя измазан липкой заживляющей мазью и, конечно же, перевязан так, что ему вообще не поднять правой руки. Рана же то горит, то просто ноет. И Рэму бы злорадствовать теперь, думать о том, что справедливость восторжествовала, да только не чувствует он ни торжества, ни справедливости. Лишь тянущую повязку и пустоту внутри. Они, конечно, не переваривают друг друга, но что, если Роман это не по дурости, а специально?.. Всё-таки братья же. В глазах учителей – два сапога пара. Почти близнецы, но, слава всем языческим богам, нет… Рэму становится больнее к вечеру, и к паре принесённых ему медиком таблеток добавляется ещё одна. Какое-то усиленное обезболивающее. Рэм от него много спит днём и вечером и совершенно не может уснуть ночью, когда, по идее, надо. Слушает, как посапывает парень с аппендицитом и ворочается так и не излечившаяся от прыщей девчонка. Вздыхает, пытается нащупать лежащую на прикроватной тумбочке принесённую Лизой книгу и зажечь маленькую лампу. У него не выходит ни то, ни другое. Слишком тяжело заставить себя приподняться и сделать это левой. Что же, не настолько сильно ему и нужна эта книга. Пытается приподняться повыше, и на этот раз получается пусть и не сесть, прижимаясь лопатками к кроватному изголовью, но лежать затылком к нему – тоже неплохо. Рэм уже было собирается заново пересчитать все чёрные трещины на видимой части потолка, как слышит, что кто-то копается за входной дверью. Явно пытается открыть створку, но, судя по скрежету, вряд ли родным замку ключом. Рэм молча накрывает глаза ладонью и хочет сделать вид, что спит. Конечно, он знает, кто может явиться к нему посреди ночи. Знает, потому что сам бы, наверное, явился. Как минимум для того, чтобы извиниться. По сути, Ром не так уж и плох. Но разве Рэм виноват, что тот его так сильно бесит? Дверь наконец поддаётся, и, надо же, действительно Роман. Принесло всё-таки. А мог бы и днём зайти. Когда тут тёрлось столько свидетелей. – Привет. Голос у него будто чем-то придушенный, и Рэм уже было предпринимает попытку подняться номер два, но останавливается. Не хочет выглядеть жалким. Остаётся как лежал и, глядя в потолок, отчего-то так же хрипловато отвечает: – Пока. Ром что-то мычит себе под нос. После, не спрашивая, присаживается на край больничной койки и осторожно касается чужой, непослушной теперь руки. За запястье берётся – не больше. – Прости. Пожалуйста, прости меня! Шепчет, то и дело касаясь и своей красной щеки, когда откидывает волосы. Они у него длиннее, чем у Рэма. На каких-то там тридцать сантиметров. – Зачем? Рэму все эти прикосновения и даром не нужны. Рэм хотел бы сбросить его руку, но не может. Рэм почти сам в это верит. – Что значит «зачем»? Роман морщится и даже перестаёт выводить круги кончиками пальцев по его, Рэма, руке. Перестаёт пытаться измерить окружность запястья своими большим и указательным пальцами. Чёртов кинестетик. Не просто так ему досталась сила, способная пихать и толкать. Ой не просто так. – Зачем тебе моё прощение? Рэму правда интересно. Они же обычно даже не разговаривают. Так, пялятся друг на друга издалека. – Потому что я чувствую себя совсем конченым. Доверительно сообщает ему Роман, и Рэму хочется подпрыгнуть от радости. Вот, пожалуйста, он дожил до этого дня! Этот придурок наконец признался! – А если прощу, то, значит, не будешь чувствовать? Рэма всё ещё бесит то, что он не может подняться. И посмотреть Рому в глаза. Понять, искреннее в нём раскаяние, или Лиза пригнала его сюда, пригрозив чем-нибудь. – Конечно буду. Только… Обещает, будто конфеты, и тут же запинается, не говорит ничего больше. Рэма это раздражает. Ровно как и переспрашивать. – Только? – Не так сильно. Роман уже ладонь его гладит, проходится по тонким, расположенным на ней линиям и цепляет основания пальцев своими. Как будто хочет взять за руку. Но не как раньше, а по-настоящему, сплетая пальцы. Рэму от этого жарко. И вместе с тем как-то стыдно. Вот хотя бы за то, что позволяет такое. Да ещё и кому – этому вот. Который его бесит, насмехается и ещё и ранил. – Нет, не прощу. – Пожалуйста! – Ром повышает голос и тут же втягивает голову в плечи, стоит парню с аппендицитом перестать сопеть. Да что там, они оба замирают, пока тот не перекатится на другой бок и снова не захрапит. – Я дурак, придурок, – вдруг нашедшись с аргументами начинает перечислять Роман, и Рэм выжидательно поднимает голову от подушки. Знает, что выглядит до невозможности тупо, но ничего не может с собой поделать. Ему хочется ещё и видеть. – Дебил, идиот, тупица… Рэм кивает в ответ на каждое слово. Рэм бы хотел записать это и прокручивать перед сном. Или даже поставить на будильник. Чтобы каждый день начинать с правильной ноги. – Готов простить на два процента из ста. Говорит он, всё ещё почему-то не вырвавший свою руку из чужой хватки, и возмущённый Ром наклоняется над ним. – Почему всего на два? Рэм всё-таки дёргается вперёд и опирается на локоть здоровой руки. Теперь они нос к носу. Ещё пара сантиметров – и соприкоснутся. – А на сколько ты хочешь за пять слов? Рэм бы ещё его и ударил лбом, но с одной руки не дотягивается. А беспокоить вторую ему запретили. Да и не хочется. Не ради Рома. – Скажи, что мне сделать? Всё никак не отстанет тот, и Рэм картинно закатывает глаза, пытаясь понять, насколько же его уже достали. Рэм прочищает горло, прикусывает уголок нижней губы и собирается быть максимально строгим. – Ничего, – и, возможно, немного пафосным, ну да, имеет право. Он сейчас в выигрышном положении. Может и повыделываться. – Не нужно для меня ничего делать. Я… Они так близко, что Рэм испытывает вполне оправданный дискомфорт. Рэм не знает, куда деть глаза. Смотреть в чужие страшно. Поэтому он глядит ниже, на нос, что кажется ему глупым, и затем и на губы. Накусанные покрасневшие губы. Рэму от этого отчего-то не так. Дышать. Ему отчего-то тревожно и хочется. Сбежать. И кажется, ещё кое-чего хочется. Очень неправильного и нелогичного. Рэм сглатывает, опускает взгляд ещё ниже и медленно подаётся назад, чтобы снова лечь, как Ром хватает его за здоровое плечо. – Прости меня, – извиняется снова почему-то уже другим тоном и тут же добавляет быстрое ломанное: – Пожалуйста. Рэм успевает только открыть рот. Рэм был готов выплюнуть что-нибудь привычно-саркастичное, глядя прямо в тёмные глаза напротив, но всё. Проваливается. И ведь до этого не смотрел. До этого будто чувствовал, что не надо. Рэм успевает только открыть рот… и замереть. Потому что Ром его целует. Потому что Ром именно за это просил прощения и сейчас вовсю пользуется его, Рэма, замешательством. Целует медленно, прикусывая губы и растягивая момент. Сразу, не тратя время, скользит языком к чужому и медленно гладит его, втягивая в неторопливую игру. Рэму… нравится. Так сильно, что он стискивает простыню здоровой рукой, пытается, действительно пытается убедить себя, что нужно всё это прекратить. Секунда ещё – и всё. Отстранится, выругается, демонстративно оботрёт губы. Но эти самые секунды бегут, а они всё рядом, они не в силах друг от друга отлипнуть, и Рэму так нравится ещё больше. Ощущение саднящих покалывавших губ. Рэм, когда Роман наконец отстраняется, слышит ещё одно сдавленное «прости» и сам тянет его обратно. Чтобы не извинялся больше, не использовал так бездарно свой тёплый податливый рот. Ром отрывается, только чтобы выдавить из себя очередное «прости». Тихо-тихо. Полушёпотом. Рэм считывает это слово сквозь поцелуй. Рэм злится, пихается как может, падает обратно на подушки и шипит от боли в плече. – Прости! Снова извиняется Роман и отводит взгляд. Рэм, у которого горят уши, тихо ворчит, что теперь Ром прощён на семь процентов. Сам не знает зачем и как ему вообще хватило смелости. Валит всё на темноту и обезболивающее. На то, что Ром всё это заслужил и пускай теперь тоже мучается. Пускай и не от боли. – Можно к тебе? Довольно робко спрашивает Роман, и Рэму бы отказать, вообще послать его, но… Он сам не знает почему и зачем. Кивает. Чуть сдвигается вправо, освобождая место для Рома, и тот перебирается с одной стороны кровати на другую. Вытягивается рядом с Рэмом и кладёт голову на уголок низкой подушки. – Прости меня. В очередной раз шепчет, глядя на Рэма как побитый щенок, и тому заткнуть его хочется. Заставить замолчать. Ну сколько уже можно? Не собирается он прощать! Не... Ром поднимает руку и медленно, видно, чтобы не напугать, касается его, Рэма, груди. По тонкой футболке гладит и скользит пальцами вниз. К животу. Сам тянется ближе, лбом сначала упирается в чужую щеку, а после, потянувшись вверх, и в висок. – Пожалуйста… Повторяет, и потерявшийся Рэм уже даже не понимает, о чём именно его просят. Рэм почему-то боится переспрашивать. И не потому, что Ром может решить, что он окончательно тупой. О нет, вовсе не поэтому. Рэму жарко, и подрагивают кончики пальцев. Рэм списывает это на рану и, ощущая, как ловкие пальцы Романа уже добрались до края его футболки и вот-вот потянут её вверх, обнажая живот, пытается прочистить горло. Для того, чтобы, когда он заговорит, голос звучал не слишком хрипло. И собирается уже, открывает рот, но потянувшийся вверх Ром не позволяет ему выдохнуть и полслова. Целует его опять, на этот раз ещё настойчивее и, кажется, не собирается ограничиваться одними губами. У Рэма в голове вертятся эти дурацкие семь процентов. За поцелуй в щеку нужно накинуть или нет? А в подбородок? Шею?.. Роман уже гладит его по животу. Губами обводит очертания кадыка и, отвлекаясь, шепчет это свое дурацкое «прости». Движение пальцев вниз под резинку свободных светлых штанов – извинение. Новый поцелуй – ещё одно. Прямо в приоткрытые губы Рэма шепчет, и это продирает до мурашек. Когда его проклятые тонкие пальцы опускаются ещё ниже, Рэм готов докинуть аж до тридцати процентов. Когда находят и, прежде чем сжать, накрывают его член – и вовсе до пятидесяти. «Пятьдесят», – считает Рэм, сжимая зубы и вслушиваясь в сопение парня с аппендицитом. – «Вполне достаточно». «Пятьдесят», – думает Рэм, когда Роман замирает. – «Даже много». Останавливается на сорока восьми и едва не будит всех остальных постояльцев лазарета своим излишне громким выдохом. Почти стоном. – Прости меня, – упорствует приподнявшейся на локте Роман, а его пальцы крепко сжимают член Рэма. – Прости уже. Просит, а сам кусает свои невозможно покрасневшие губы. Сам только и водит кистью, медленно, неторопливо лаская. Рэму бы его послать, но он просто физически не может сделать это прямо сейчас. Рэму бы сообщить об этих сорока восьми, но он только кусает себя за щеку, а после придавливает зубами и язык. Чтобы тихо. Чтобы не разбудить. Раздвигает ноги немного шире. Хватается непострадавшей рукой за тонкую рубашку Романа и тянет его к себе. Для того, чтобы поцеловать и, может быть, даже укусить. Потому что Рому тоже должно быть хотя бы немного больно. И жарко тоже должно быть. Рэм хочет этого. И чтобы пальцы его ни черта не близкого брата опустились пониже. Рэм не понимает почему, но ему и не нужно понимать. Ему нужно только чтобы их не услышали. Чтобы Ром не останавливался. Пускай продолжает «извиняться». Пускай гладит, покручивает, сжимает головку его члена и гладит по длине. Пускай постарается для того, чтобы Рэм мог кончить. Парень на соседней койке, отделённой от них только тонкой ширмой, всхрапывает и замолкает. И Роман, и Рэм застывают. Рэм вслушивается, обмирает, когда его сосед по кроватям начинает ворочаться, а Ром, наоборот, Ром начинает двигать пальцами активнее. Ром дотягивается свободной рукой до узкой тумбочки с вещами Рэма и находит на ней заживляющую липкую дрянь, которой обработано его плечо. Позволяет члену Рэма шлёпнуться о живот, когда отнимает свои пальцы, а после делая их влажными и скользкими. Очень пачкающими. – Рэм? – вдруг зовут его с соседней кровати. – Ты спишь? Рэм в ответ мычит что-то невнятное и не знает, как без возни помешать Рому вернуть свою ладонь на место и измазать его в этой мази. Рэм мычит, даже не пытаясь сейчас вспомнить: Робин, Руди или Руби его товарищ по больничному несчастью, и вяло от него отмахивается. – Мне показалось, что не спишь, – сонно поясняют из-за ширмы и, заворочавшись, скрипят старой кроватью. – Извини. Рэма от этого простого слова передёргивает. Рэм прямо сейчас слышит заведённое горячее «прости-прости-прости» прямо на ухо. Рэм раздвигает ноги, помогая пачкать себя ещё сильнее, и меньше всего ему хочется, чтобы их поймали. Чтобы им пришлось остановиться. Ром увлекается, гладит его мошонку, иногда сильно стискивает её, не переходя, впрочем, за границу боли, и опускает руку ещё ниже. Касается входа в тело Рэма кончиками двух пальцев и медленно, очень осторожно надавливает ими. Поглаживая, разводит их в стороны, вырисовывает маленькие круги и толкает указательный внутрь. Буквально на одну фалангу. Рэм скрипит зубами. В его запутавшемся, затянутом туманом разуме это тянет уже на семьдесят процентов. Рэм умудряется не заметить момент, в который начинает помогать Рому, и дрочит себе уже сам. Любезно позволяет Роману опустить руку пониже и гладить его там. Любезно не торопится, потому что сейчас с такими упражнениями ему бы хватило и пары минут, чтобы всё закончилось, но он терпит. Гладит себя бережно, не сжимая, как делает это обычно в душевой или в тишине своей комнаты под плотным одеялом. У их рук разный темп. И это просто пиздец как путает и заводит. Это само по себе всё – пиздец. Но Рэм не собирается отступать. Рэм где-то на восьмидесяти процентах и не очень уверен, что Роману хватит времени, чтобы добить до ста. Рэм… сам подаётся чуть ниже и аккуратно насаживается на его указательный палец. Тот скользит легко, почти не обжигает нежное нутро своим вторжением, но нажимает очень правильно и хорошо. Рэму бы заткнуть себе рот, да он не может, у него проблемы со второй рукой. Зато это прекрасно может Ром, но почему-то не делает. Ром извиняется опять, тут же кусает чуть ниже уха, оставляя сладко ноющий полузасос, и зализывает его. Скатывается ниже и вырисовывает на чужой коже ещё один. После ещё, и так до самого ворота мягкой больничной футболки, которую он не слишком-то осторожно задирает. Рэм шипит из-за вспышки противной тягучей боли в руке, но тут же про неё забывает, потому что к указательному, просто замершему в нём пальцу присоединяется ещё и средний, и это ощущается уже иначе. Это уже больше. Полнее внутри. Это уже почти на девяносто, но Рэм знает, что не будет последних десяти. Рэм понимает, что кровать при каждой смене положения ужасно скрипит, и если они только попробуют, то поднимут этот и ещё нижний этаж. Рэм знает, но ему всё равно хочется дойти до этих ста процентов. Не такой уж он и злопамятный в конце концов. Пальцы Рома становятся настойчивее, сам Рэм тоже перестаёт церемониться с собой и заканчивает меньше, чем за минуту. Доходит до финиша и чувствует себя так, будто выбил три десятки из проклятого лука. Ром зажимает ему рот ладонью, но, кажется, его всё равно слышно. Рэм не понимает, он всё ещё во власти момента. Содрогается весь, двигает пострадавшей рукой, и тягучая противная боль примешивается к чистому, почти заставляющему Рэма светиться удовольствию. Почти всё портит. Всё держится только на этом «почти». Рэма как в море смыло. Он только и может, что кусать чужую ладонь и вылизывать пальцы, ощущая, что вторая рука Рома все ещё там, внизу. Ром осторожно вытягивает пальцы и позволяет Рэму дышать ещё и ртом. Отстраняется, кривится, садясь на кровати, и одёргивает свои собственные, сейчас слишком тесные штаны. Рэму это нравится. То, что он единственный кончил. Ром глядит выжидающе и не бормочет уже своё сдавленное «прости». Ром просто ждёт, и Рэм, облизав пересохшие губы, так и быть, снисходит до него. – Примерно на восемь. Ром приподнимает такую же чёрную, как и у Рэма, бровь. Откидывает от лица приставшие к коже волосы. – ...десят? Поправляет с вопросительной интонацией, и Рэм только сейчас понимает, что вообще-то именно он теперь останется в мокрых испачканных штанах. Ну супер. – Нет, – вредно шепчет он. – Примерно на восемь процентов. *** Ром бесит пиздец. Рэму кажется, что даже больше, чем раньше. Только теперь не тем, что всё время на виду, а тем, что будто бы скрывается. Нет, головой Рэм понимает, что это не так, что Рома наказали, велев три недели чистить конюшни, но что он в самом деле собирается пропадать там с утра до вечера? Лиза сказала, что именно этим он и занимается. Пропадает там, неожиданно для себя проникнувшись лошадьми и верховой ездой. – Ну отлично, – фыркает Рэм. – Значит, в следующий раз меня припечатает его лошадь. Рука, благодаря целительным мазям и не менее целительным таблеткам, уже почти не болит. Только пока не двигается как раньше, но медичка, делающая ему перевязки, говорит, что это временно. Что по итогу всё будет хорошо. Как в доброй, мать её, сказке. Добро победит и всё такое. Рэм не то чтобы чувствует себя абсолютным добром, но по крайней мере считает неплохим человеком. А вот Ром, Ром точно плохой. И шатает его неизвестно где. И… Лиза машет кому-то за его спиной, и Рэм уже почти было оборачивается, но не успевает, потому что его обнимают за плечи. Почти виснут, прижимаясь больше к целому левому плечу. Рэм тут же кривится. Тянется вверх, чтобы стащить с себя сцепившиеся в замок руки. Ему такое не нравится, понятно? Да и вообще не хотел он, чтобы и от него теперь воняло лошадьми. Вообще ничего не хотел от Рома. – Сколько процентов сегодня? – спрашивает тот, почти касаясь губами его уха, и Рэм ёжится и от холодка, и от мысли, что у него мог опуститься задратый вверх, прикрывающий выцветающие засосы воротник. – Только что упали до шести. Отвечает крайне вредно, но Ром заслужил. Ром мог бы и постараться закончить со своей конюшней пораньше, отмыться и вечером попробовать добраться хотя бы до восьмидесяти пяти.