О Бойне, Безумии и Беззаконии/Of Murder, Madness and Misconduct

      Если Гермиона когда-либо задавалась вопросом, каково это — быть перемолотой в министерский пергамент и сданной в архив под грифом «Чрезмерно Перерабатывающий Персонал, См. Также: Комплекс Мученика», то теперь у неё был ответ.       Она вышла из изумрудного пламени в Атриуме Министерства и заскользила сквозь толпу с лёгкостью того, кто научился, методом проб, ошибок и одного унизительного падения лицом вниз, точно лавировать в потоке суетящихся чиновников, не уронив ни одного свитка.       Атриум, как всегда, представлял собой хаотичную смесь величественной архитектуры и человеческих страданий. Зачарованный потолок имитировал пасмурно-серое небо раннего сентябрьского утра, отбрасывая унылый свет на снующих сотрудников, которые выглядели так, будто не спали нормально со времён падения Волдеморта. Что, если быть справедливым, было, вероятно, правдой.       Гермиона поправила сумку через плечо и направилась к лифтам, увернувшись от группы младших клерков, уже погружённых в паническое обсуждение какого-то кризиса, который, без сомнения, к полудню будет раздут до небес. Она проработала в Министерстве уже два месяца, и за это время стала свидетельницей не менее тридцати семи подобных «беспрецедентных чрезвычайных ситуаций». Как минимум три из них были связаны с нехваткой чая.       Два месяца. Два месяца работала Гермион Грейнджер, в качестве младшего помощника Министра магии. Титул, которым она отнюдь не мало гордилась. Даже если приставка «младший» ощущалась как официальный штамп «ещё не совсем состоявшийся».       Но лучшей частью была даже не должность, а человек, на которого она работала, — женщина, которая теперь откликалась на имя Мадам Министр: Андромеда Тонкс.       Гермиона пыталась сохранить достоинство, когда Андромеда предложила ей эту работу, но на самом деле она была попросту ошарашена. Это была женщина, которая поддержала её, когда родителей не стало, которую пытали и морили голодом, а затем она заново отстроила себя с нуля. Женщина, которая, хоть и с минимальным перевесом, сумела завоевать общественное доверие. И она доверяла Гермионе настолько, чтобы сделать её неотъемлемой частью администрации, пришедшей на смену Кингсли.       Не существовало такой версии реальности, в которой Гермиона могла бы отказаться.       Двери лифта открылись на первом уровне, и она вышла в широкий коридор министерского крыла. Её кабинет — маленький, функциональный и вечно заваленный стопками пергамента, которые плодились, как амбициозные кролики, — был последним перед кабинетом самой Андромеды.       Это было удобно в том смысле, что она могла попасть туда с отчётами, не пробираясь через пол-Министерства. И гораздо менее удобно, поскольку это означало, что Андромеда могла вызвать её в любой момент по любому поводу, включая такие чрезвычайные ситуации, как: «Как ты думаешь, эта формулировка звучит дипломатично твёрдо или так, будто я вот-вот прокляну их предков?» или: «Если зайдёт Роул, сообщи ему, что меня сразила острая аллергия на глупость и меня может оживить только абсолютная тишина».       Она обожала это. Но также и ненавидела.       Это было в равной степени захватывающе и изнурительно, и она ни на что на свете не променяла бы своё место.       Однако существовала проблема. Та самая Проблема. Та, что заставила её на миг, краткий и безумно иррациональный, задуматься об отказе от предложения Андромеды. И заключалась она в следующем: она не видела Беллатрикс уже два месяца. Что хуже — она не имела ни малейшего понятия, когда у неё появится хоть какая-то уважительная причина увидеть её снова.       Уход с поста Надзирателя Беллатрикс не подлежал обсуждению. Обязанности новой должности едва ли можно было совмещать с надзором за реабилитирующимся Пожирателем Смерти, особенно, когда она теперь участвовала в совещаниях высшего уровня, требовавших абсолютной секретности. И, как ни шокирующе, никто в Министерстве не горел энтузиазмом по поводу того, чтобы младший помощник Министра делила кров с военной преступницей.       К счастью, Элфиас Додж был свободен. У него освободилось место в доме с тех пор, как его последний подопечный, Антонин Долохов, с треском провалил свою арку искупления и с воплями вернулся в Азкабан. Немного уговоров, читайте: безжалостного преследования, — и Гермионе удалось убедить его взять Беллатрикс.       Они не обсуждали это.       Впрочем, они никогда по-настоящему не обсуждали, что значили вообще их отношения.       Всё началось с той первой ночи. И с того другого дня. Затем последовала ещё одна ночь. И ещё одна. Пока в какой-то момент Гермиона просто не перестала возвращаться в свою собственную постель. Это было не столько решением, сколько неизбежностью, которую ни одна из них не озвучила вслух. Потому что признать это означало бы столкнуться с этим лицом к лицу, а ни одна из них, казалось, не была к этому расположена.       А потом, просто так, всё закончилось.       Беллатрикс пришла в ярость, когда Гермиона сообщила ей новости. Не то чтобы она кричала или что-то швыряла. Она даже голос не повысила. Она просто леденяще замолчала, её глаза сверкали чем-то тёмным и нечитаемым, пока она слушала. И когда Гермиона закончила, Беллатрикс просто отвернулась, буркнув плоским тоном: «Ну конечно, да», и вышла из комнаты.       С тех пор, как они переехали из Хогвартса, Гермиона отправила несколько писем. Ничего эмоционального, разумеется, просто нейтральные, практичные вещи. Горстку новостей. Случайные рекомендации книг. Беллатрикс не отвечала. Не то чтобы Гермиона ожидала ответа. На что она надеялась? Что Беллатрикс внезапно проникнется любовью к романтической поэзии и начнёт подписывать письма «навеки твоя»? ОПД и бога.       Она убеждала себя, что всё в порядке. Что она в порядке. Что это то, чего она хотела.       И всё же.       Не понимаешь, сколько места занимает в твоей жизни другой человек, не только в комнатах, но и в мыслях, в привычках, в мгновениях между одним вдохом и следующим, пока он не исчезнет. И тогда остаётся лишь пустой, эхом отдающийся пробел там, где он был.       Она вздохнула, распахнув дверь своего кабинета, швырнула сумку на пол и рухнула в кресло. У неё было примерно пять минут, чтобы перевести дух, прежде чем день вцепится ей в горло.       Она получила три.       Дверь распахнулась с силой бюрократического урагана. Ворвалась Мафальда Хопкирк, старший заместитель Министра магии, женщина, в отношении которой Гермиона всё больше подозревала, что ей, по сути, и сон для функционирования не требуется. — Грейнджер, — без предисловий заявила Мафальда, — вам надлежит присутствовать на внешнем брифинге Отдела Тайн в два часа. Невыразимцы намекают на какую-то… проблему. Предоставлю вам решать, настоящая ли это проблема или просто очередной их метафизический кризис. — Настоящая проблема? — переспросила Гермиона. — Что за… — Что-то насчёт того, что засекреченный объект пребывает в состоянии теоретического несуществования, — бодро отчеканила Мафальда. — Я сказала им, что это описание подходит к половине документов в этом месте, но они были очень настойчивы. — Ясно. Но меня обычно не допускают на совещания Невыразимцев. — Знаю, но я жонглирую логистикой следующей сессии Визенгамота, а Андромеда буквально занимается всем остальным. Вы, боюсь, и есть тот самый несчастный дух, который одновременно и компетентен, и доступен. — Лестно.       Мафальда усмехнулась и опустила тяжёлую папку на её стол. — Кроме того, ваш отчёт по последней статистике реабилитации требует доработки. Он был… неотшлифован.       Гермиона выпрямилась. — Прошу прощения? — Неотшлифован. Требует доработки. Недостаточно ясен. Некоторые разделы граничат с нечитабельностью.       Возмущение Гермионы развернулось, как знамя, когда она открыла папку. — В нём достаточно ясности. Он обширно снабжён сносками и подкреплён… — О, он тщательно исследован, — перебила Мафальда, махнув пренебрежительной рукой. — Он также плотен. Мне пришлось перечитывать один абзац трижды, прежде чем я смогла понять, что, чёрт возьми, вы пытались сказать.       Гермиона ощетинилась. — Это потому, что нюансы… — …теряются под тяжестью тысячи слов, где хватило бы и двухсот, — закончила Мафальда. — Отредактируйте. И постарайтесь, чтобы это не звучало как академическая диссертация об этике магических реформ.       Гермиона глубоко вдохнула через нос. Самое худшее было в том, что Мафальда, вероятно, была права.       Мафальда бросила на неё забавлённый взгляд. — Вы с этим справитесь. В два часа. Будьте там. И принесите Андромеде чаю, ладно? Она выглядит уставшей. — У Тедди режутся коренные зубы. — Тогда приготовьте две чашки.       И с этими словами она выпорхнула, оставив Гермиону наедине с грудой пергамента и резким напоминанием о том, как же она, до чертиков, ненавидит ошибаться.       Она медленно выдохнула, отодвинула провинившуюся папку в сторону и перевела внимание на меморандумы, разбросанные по столу. Расписание Андромеды само себя не организует. Встречи, брифинги, какой-то надоедливый тип из Отдела регулирования магических популяций спрашивает, стоит ли официально признавать подпольный кровавый кружок вампиров или просто продолжать принимать их щедрые пожертвования в Сент-Манго. Стандартное министерское администрирование в стандартный четверг.       Когда всё было готово, Гермиона направилась в комнату отдыха. Министерский чай, объективно говоря, был дрянью. Однажды она попыталась принести свой собственный, но женщина из комнаты отдыха посмотрела на неё так, будто она нарушила порядок всего благородного и естественного, так что пришлось довольствоваться министерским.       Она снова толкала дверь своего кабинета, балансируя с чашкой чая для Андромеды в одной руке, когда услышала характерный свист зачарованного пергамента, рассекающего воздух. Секундой позже бумажный самолётик спикировал прямиком в чашку.       Гермиона замерла, наблюдая, как чернила расползаются по жидкости.       Великолепно.       Со вздохом она поставила чашку на стол, выловила теперь уже промокшую записку, быстрым взмахом палочки высушила её и развернула.       И почувствовала, как кровь отливает от лица.       На мгновение она просто уставилась на неё. Её мозг отставал на несколько секунд от глаз, не в силах обработать слова перед ней. Затем она бросилась к величественной двери справа, на которой безупречными золотыми буквами значилось: «Министр А. Тонкс».       Она распахнула её без стука.       Андромеда даже не подняла глаз. — Привет, дорогая. Дай мне минутку, и я…       Гермиона кинула записку на её стол.       Андромеда бросила на неё взгляд. Прочитала. И в мгновение ока в её выражении не осталось и следа тепла.       «Министр,       Элфиас Додж найден мёртвым в своём доме. Беллатрикс Лестрейндж задержана по подозрению в его убийстве. Допросная комната 4. – Стажёр-Аврора Поттер»       Андромеда вскочила на ноги так быстро, что её кресло едва не опрокинулось.       Гермиона двинулась было за ней, но не успела сделать и двух шагов, как Андромеда резко обернулась. — Нет. — В смысле, нет? — Ты не идёшь. — Вы не можете быть серьёзны, — голос Гермионы взвился на тон выше. — Вы ожидаете, что я буду сидеть здесь, пока… — Ты… — Андромеда заколебалась, губы её сложились в ниточку, словно она искренне намеревалась сформулировать это помягче. — Ты слишком близка к делу.       Гермионе едва не сорвался с губ недоверчивый смешок.       Да. Потому что Андромеда — не близка?       Они никогда не говорили об этом. О Проблеме. Или о том, что было до Проблемы. О большом, развалившемся в кресле, попивающем чай слоне, который чувствовал себя как дома в каждом их разговоре. Хотя Андромеда знала. Она, вероятно, разбирала это с Нарциссой за послеобеденными беседами, или какими-то там изысканными пирожными, которые предпочитала Нарцисса, строя догадки о катастрофе в замедленной съёмке под названием «Гермиона Грейнджер и Беллатрикс Лестрейндж».       И всё же, при всей очевидности происходящего, Андромеда ни разу не проронила ни слова. Никогда не спрашивала. Никогда не сталкивала её лицом к лицу ни с одной из версий фразы: «Так значит, ты спишь с моей сестрой».       И Гермиона со своей стороны тоже никогда не поднимала эту тему. Ни когда навещала Андромеду в Сент Мунго. Ни когда принимала решение уйти с поста Надзирателя Беллатрикс. Ни когда проводила целые выходные в доме Андромеды, штудируя просроченные отчёты с комом в горле.       Но сейчас? Сейчас, из всех возможных моментов, Андромеда решила провести черту? — О, я слишком близка? — повторила Гермиона ровным тоном. — А вы — нет?       Андромеда подняла подбородок. — Это другое. — Неужели?       Андромеда, крайне несправедливо, решила не отвечать. Вместо этого она развернулась и вышагнула из кабинета так, словно вопрос был исчерпан.       Гермиона стиснула зубы.       «Чёрта с два.»       Она последовала за ней.       Она схватила сумку, проходя через свой проходной кабинет. Андромеда замедлила шаг ровно настолько, чтобы бросить на неё не впечатлённый взгляд. — Я могу вести записи, — заявила Гермиона, словно это было совершенно практическое решение, а не глубоко эмоционально заряженное.       Андромеда выглядела так, будто хотела поспорить. Более того, она начала. Её рот открылся, брови сдвинулись. Но затем, в момент того, что Гермиона могла счесть лишь чистой покорностью судьбе, она снова закрыла его.       Она отвернулась и продолжила идти.       Гермиона зашагала с ней в ногу, торжествующе игнорируя тихий голосок в сознании, напоминавший ей, что у Андромеды, возможно, были резоны держать её подальше от всего этого.       Но, что ж. Теперь уже слишком поздно.       Они спустились в штаб-квартиру Авроров, где воздух был густ от запаха горелого кофе и той глубокой, до костей проникающей усталости, которую способна породить лишь государственная служба. Коридор, ведущий к допросным комнатам, был столь же радостен, как объятия дементора. Узкий, выложенный чёрной плиткой, с облезающими постерами, наводившими на мысль, что кто-то в отделе дизайна проиграл серию пари.       Худшим образчиком был плакат с зловещей парой светящихся красных глаз и слоганом: «ТЁМНАЯ МАГИЯ: ТО, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ, НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ТЫ ДОЛЖЕН». Кто-то заботливо приписал внизу: «Если только Брюстер снова не начал показывать фото своего ребёнка».       В конце коридора дежурил одинокий стражник, выглядевший глубоко равнодушным к собственному существованию. Он едва взглянул вверх, когда Андромеда направилась к нему. — Лестрейндж, — чётко произнесла она.       Стражник вздохнул, явно надеявшись продержаться хотя бы ещё час без каких-либо интересных событий. — Имя?       Андромеда приподняла бровь.       Стражник скривился. — А. Да. Та самая Лестрейндж. Чуть не откусила мне руку. Пришлось связать. Сюда.       Гермиона изо всех сил постаралась не визуализировать это.       Стражник провёл их к Допросной комнате 4, перед которой ожидал Аврор. Он начал вполголоса докладывать Андромеде. Что-то об убийстве, что-то о том, как нашли тело.       Гермиона не услышала ни единого слова.       Потому что Беллатрикс была по ту сторону этой двери.       Её сердце забилось чаще, пальцы вцепились в ремень сумки. Она заставила себя дышать, притвориться, что не затронута, но мысли упрямо возвращались к одной и той же точке.       Два месяца молчания.       И вот она здесь.       Прямо за той дверью.       Андромеда закончила с Аврором и толкнула дверь.       Комната была тускло освещена, обстановка спартанская: один стол, два стула и пара стражников по стойке «смирно».       И она.       Беллатрикс сидела на дальней стороне допросного стола, вся из острых углов и едва сдерживаемого вызова. Она была облачена в чёрные мантии, её тёмные волосы — спутанная масса чернильных кудрей, ниспадавших на плечи, запястья связаны толстой верёвкой, и вид у неё был такой, будто она абсолютно серьёзно рассматривала возможность использовать собственные зубы для побега.       Гермиона медленно выдохнула.       В последний раз, когда она видела её, Беллатрикс была в определённой степени свободна — в своей беспечной, яростной манере, шагая по миру так, будто он ей что-то должен. Видеть её пленницей ощущалось как насильственное возвращение в прошлое, которое Гермиона глубоко запрятала в памяти.       Она прислонилась к стене и скрестила руки на груди, пытаясь придать себе вид отстранённого профессионала, а не человека, у которого только что выбили воздух из лёгких.       Беллатрикс кинула на неё взгляд. Всего на секунду. Взгляд острый, как бритва. И затем, так же быстро, отвела его, полностью проигнорировав её и переведя всё своё внимание на Андромеду.       Что-то сжалось в груди у Гермионы.       Андромеда опустилась на стул со всем теплом гильотины. — Пожалуйста, оставьте нас.       Стражи кивнули и вышли, прикрыв за собой дверь.       Беллатрикс склонила голову. — Доброе утро, сестричка. — Можешь перестать притворяться, что это что-то держит, — сказала Андромеда, кивнув на верёвки.       Беллатрикс усмехнулась, развела запястья и дала верёвке свалиться на стол.       Андромеда сделала долгий вдох. — Ты убила его? — Нет. — Знаешь, кто это сделал? — Нет. — Но ты была там? — Да.       Андромеда ущипнула переносицу и откинулась на спинку стула. — Не желаешь ли прояснить?       Беллатрикс, казалось, серьёзно обдумала вопрос. Затем пожала плечами. — Не особа.       Выражение лица Андромеды совершило нечто сложное, подобно тонкой хореографии между усталой покорностью и желанием придушить сестру той самой верёвкой, что та только что отбросила.       Гермиона к этому времени узнавала его хорошо. Она видела это точное выражение бессчётное количество раз. Что, впрочем, было свидетельством того, как далеко всё зашло. Потому что год назад у Беллатрикс и Андромеды и близко не было каких-либо отношений, о которых стоило бы говорить. Отправная точка была проста: десятилетия отчуждения, две войны, один мёртвый муж и одно спасение из подвала. Единственным направлением оттуда могло быть только движение вверх.       Так что да, ситуация улучшилась. Хотя слово «улучшилась» здесь тянуло на себе огромный груз, учитывая, что планка изначально лежала под землёй, но они разговаривали. Или, точнее, препирались. Резко, неумолимо и часто на такой громкости, которая наводила на мысль, что концепция «внутреннего голоса» была незнакома им обеим.       Но чем больше Гермиона видела их вместе, тем больше замечала, как они похожи. Не только очевидным образом — общее строение костей, одинаковые непокорные волосы — но и в том, как ни одна из них никогда не встречала холма, на который не была бы готова взобраться, чтобы умереть. Или столкнуть с него другую.       Это не было здорово, в строгом смысле, но и катастрофой тоже не являлось. Гермиона начинала подозревать, что это просто… так они устроены. Что динамика между Андромедой и Беллатрикс всегда была какой-то формой антагонистического хаоса, сестринским полем битвы, где метание самых колких оскорблений было выражением любви.       И поскольку им каким-то образом удалось пережить отрочество в таком ключе, обе решили, что это вполне жизнеспособный шаблон для взрослой жизни. Как будто целая жизнь военных преступлений и травмы была всего лишь мелкой сноской в их непрекращающейся вражде о том, кто же больший кошмар.       Это было почти восхитительно.       За исключением, разумеется, той части, где Беллатрикс в данный момент обвинялась в убийстве, что, как ни удивительно, не улучшало ситуацию. Не то чтобы она, казалось, особо переживала по этому поводу. — Давай резюмируем, — сказала Андромеда. — Элфиас Додж, твой Надзиратель… — Хороший человек, — вставила Беллатрикс. — …мёртв. — Совершенно верно. — Ты была единственной в доме. — Именно так. — Никакая защита не была взломана.       Беллатрикс сложила руки на столе, выглядя неприлично спокойной. — Мне так и сказали. — И всё же, ты не делала этого. — Верно.       Андромеда прижала пальцы к вискам и закрыла глаза, пробормотав что-то, чего Гермиона не разобрала. Вероятно, что-то неприличное.       Затем, уставившись на Беллатрикс взглядом, от которого женщины поменьше пускались бы наутёк, она сказала: — Так расскажи мне, что случилось. — Ничего особо примечательного. — О, ради… — Андромеда сама себя перебила. — Белла. Додж мёртв. Это, объективно, примечательно. — Не для него.       Андромеда снова закрыла глаза, на этот время, возможно, отсчитывая в обратном порядке от десяти. — Ладно, — наконец сказала она, голос насильно выровненный. — Ты была в доме. Ты ничего не слышала? Не видела? — Я спала. — Ты спала? — Это случилось ночью. Именно этим и занимаются по ночам. — Беллатрикс приподняла плечо. — Я проснулась, а он был мёртв.       Андромеда уставилась на неё. — Ты проспала убийство? — Я очень крепко сплю. — Лжёшь. — Андромеда медленно, опасно выдохнула. — Белла, ты ведь понимаешь, что если ты не сможешь убедить Совет магического права, что не делала этого, ты вернёшься в Азкабан? — Разве ты не Министр сейчас? Убеди их сама.       Пальцы Андромеды дёрнулись. — Быть Министром не даёт мне права отменять расследование убийства. И уж точно я не стану пытаться, если ты виновна. — Жаль, — вздохнула Беллатрикс. — Что ж, я не убивала Доджа. Не знаю, кто это сделал. Я спала. И я бы очень хотела пойти домой сейчас.       Андромеда смотрела на неё. Долго. А потом рассмеялась.       Это был не весёлый смех, скорее тот, что издают, глядя в бездну, но всё же смех. — Ты только что потеряла свой дом, — наконец сказала она.       Она встала и начала расхаживать, запустив пальцы в волосы. Она выглядела меньше как женщина, пытающаяся разрешить юридический крах, и больше как женщина, только что осознавшая, что она единственный взрослый в комнате, и глубоко возмущённая этим фактом.       Гермиона наблюдала за метаниями Андромеды, её собственный желудок сжался от чего-то тревожно близкого к надежде. Не было логического выхода из этой ситуации, но в том-то и дело с Андромедой. Когда она начинала так расхаживать, думая, по-настоящему думая, у неё была склонность совершать невозможное.       Андромеда резко остановилась и повернулась к Беллатрикс. Её челюсть была сжата. Женщина, принимавшая трудные решения ещё до завтрака, вернулась. — Я поговорю с Главой Совета, — сказала она, прижав обе ладони к столу. — Но, Белла… Мне нужно, чтобы ты очень сильно подумала о радикальной идее тебе… сотрудничать. Хотя бы раз в своей чёртовой жизни.       Она выпрямилась и зашагала к двери, бросив на Гермиону взгляд, который говорил: «Пошли».       Гермиона развернулась, чтобы последовать, совершенно серьёзно, как почувствовала это. Изменение в воздухе. Покалывание на задней стороне шеи.       Беллатрикс смотрела на неё.       Затем прозвучал её голос, непринуждённый, почти ленивый: — Энди, можно нам минутку?       Андромеда обернулась со всем энтузиазмом человека, которого просят наступить на грабли. Она взглянула на Беллатрикс, затем на Гермиону, и что-то, казалось, встало на свои места.       Она не выглядела довольной. На самом деле, она выглядела так, будто хотела сказать: «Абсолютно нет». Она продолжала смотреть на Гермиону, возможно, в надежде обнаружить в ней крупицу здравого смысла.       Не обнаружила.       Затем последовал вздох. Глубокий, истасканный, из тех, что под силу лишь очень уставшим или очень разочарованным. — У тебя есть пять минут. Гермиона, встретимся в зале.       Дверь щёлкнула за ней. Беллатрикс уже поднималась на ноги.       Она двигалась медленно, так, что у Гермионы сжалось горло. Она шла так, будто уже выиграла любой разговор, которого у них ещё не было, будто знала, что Гермиона её не остановит.       И, честно говоря, Гермиона должна была.       Она должна была поднять руку. Должна была сказать: «Сядь обратно». Должна была напомнить Беллатрикс, что она здесь как подозреваемая, а не как ходячая предостерегающая сказка в ботинках на каблуках с талантом к эмоциональным диверсиям.       Она должна была сохранить между ними разумную дистанцию, прежде чем Беллатрикс приблизится настолько, что Гермиона уловит дымный шлейф её духов, прежде чем её вполне себе дееспособный ум станет трагически, унизительно пустым.       Но Гермиона не двинулась с места. — Как тебя принимает Министерство? — спросила Беллатрикс, останавливаясь в дюйме от неё.       Гермиона стиснула челюсти. — Ты бы знала, если бы открывала мои письма. — Я открывала.       Мысли Гермионы резко остановились.       Она представляла себе тысячу отговорок. Беллатрикс могла бы сказать, что не получала их. Что их перехватили. Что Додж фильтровал её почту, или что за ней следили, или любое другое правдоподобное оправдание. Но нет. Видимо, у Беллатрикс не было проблем с тем, чтобы растоптать её чувства. — И ты не подумала ответить?       Беллатрикс протянула руку, взяла Гермиону за подбородок, провела большим пальцем по изгибу её щеки раздражающе размеренным движением.       Дыхание Гермионы перехватило. Она ненавидела то, как её кожа, казалось, горела под прикосновением Беллатрикс, даже когда каждый рациональный инстинкт кричал ей отстраниться. — Я думала об этом, — сказала Беллатрикс. — Да. И к какому же выводу ты пришла? — Что будет куда забавнее дать тебе протомиться.       В тот самый момент Гермиона решила, что её абсолютно не волнует, убила ли Беллатрикс Доджа. Убийство начинало казаться дико оправданным.       Беллатрикс приподняла подбородок Гермионы, её взгляд скользнул к её губам.       Пульс Гермионы выкинул что-то глубоко недостойное.       Беллатрикс наклонилась. — Белла, подожди.       Гермиона подняла руку и прижала ладонь к груди Беллатрикс, чтобы остановить её. Что, оглядываясь назад, было ужасной ошибкой.       Потому что в тот момент, когда она это сделала, она остро осознала две вещи. Первое: Беллатрикс была тёплой. Второе: её мозг принял исполнительное решение сосредоточить все усилия на мягкости этого тепла.       Она сглотнула и вернула мысли к текущему вопросу. Потому что, учитывая все обстоятельства, причастность Беллатрикс к смерти Доджа действительно требовала ответа. — Ты сделала это?       Взгляд Беллатрикс не дрогнул. Более того, она казалась позабавленной. — Как я уже сказала, неоднократно, нет. — Она склонила голову. — Ты не веришь мне? — Не то чтобы ты никогда никого не убивала. — Я никогда не отправляла Патронуса, чтобы сигнализировать Аврорам о трупе.       Это заставило Гермиону нахмуриться. — Ты теперь можешь вызывать Патронуса?       Губы Беллатрикс искривились в нечто опасное. Она наклонилась, слишком близко, и коснулась губами раковины её уха. — Да, — прошептала она. — И знаешь, о чём я думала, чтобы его вызвать?       Гермиона не ответила. В основном потому, что забыла, как работают слова. — О тебе. Стонущей моё имя, пока ты кончала на моих пальцах.       Обжигающий поток воспоминаний захлестнул систему Гермионы. Её мозг немедленно перестал функционировать. Её тело, однако, нет.       Жар пробежал по позвоночнику. Живот сжался. Колени подкосились.       И она знала, что Беллатрикс заметила. Знала, что та наблюдает за тем, как её губы приоткрылись, как дыхание стало неровным, как она отчаянно пыталась сохранить нейтральное выражение лица.       Это была, конечно, полная чушь. Патронусы так не работали. Это не было счастливым воспоминанием; это была чистая похабщина. Беллатрикс просто дразнила её. И это срабатывало на ура.       Так. Хватит.       Гермиона оттолкнула Беллатрикс, не столько силой, сколько паническим взмахом, и бросилась к двери.       Её пальцы сомкнулись на ручке.       А затем… — Я скучала по тебе.       Гермиона замерла.       В голосе Беллатрикс не было игривости. Ни намёка на поддразнивание, ни зловещего оттенка. Лишь нечто тихое и неожиданно уязвимое.       Чёрт бы её побрал.       Сердце Гермионы сжалось. Всё притворство, все те недели, когда она вела себя так, будто ей всё равно, — всё это треснуло внутри неё.       Она уронила сумку. Резко развернулась. Пересекла комнату в три негодующих шага. И затем дёрнула Беллатрикс за воротник её мантий и вдавила свои губы в её.       Беллатрикс споткнулась на шаг, рассмеявшись в её губы, прежде чем оправиться. Затем её руки плотно обвили талию Гермионы, притянули её ближе, ответив на поцелуй медленно разгорающимся голодом, от которого что-то горячее и электрическое закружилось в глубине живота Гермионы.       Руки Беллатрикс скользнули под её джемпер и прочертили линии её спины поверх рубашки — жадно, уверенно, словно у неё было полное право трогать её так. Гермиона хотела бы разозлиться из-за этого. Очень хотела бы.       Вместо этого она издала звук, о котором предпочла бы забыть. Один из тех крошечных, беспомощных. Беллатрикс усмехнулась.       Гермиона прикусила её нижнюю губу, чтобы заставить её остановиться, но Беллатрикс лишь углубила поцелуй в отместку, заставив её губы раскрыться своим языком и войдя внутрь.       Гермиона позволила себе потеряться в этом. Тепло тела Беллатрикс, прижатого к её, опьяняющий вкус её губ. Это было слишком легко, слишком хорошо, слишком знакомо. Два месяца разлуки растворились в мгновение ока, и Гермиона почувствовала, как падает, тонет, желает.       Пальцы впутались в её волосы, откинули её голову назад, и Беллатрикс поцеловала её сильнее, словно могла поглотить каждую секунду, которую они упустили. Гермиона вцепилась в её мантии и позволила ей попробовать.       Но затем, в глубинах её сознания, логика предприняла последнюю отчаянную попытку быть услышанной.       Они были в допросной комнате. На её рабочем месте. Беллатрикс, вполне возможно, несколько часов назад убила человека.       Она оторвалась, жадно вдыхая воздух.       Они смотрели друг на друга, лбы соприкасались, дыхание смешивалось, глаза потемнели, губы распухли.       И вопреки всему Гермиона не могла сдержать улыбку, поползшей по её лицу. — Я тоже по тебе скучала.       И с этими словами она повернулась на каблуке, подхватила сумку и вышла.