О Бойне, Безумии и Беззаконии/Of Murder, Madness and Misconduct

— Так, на чем мы остановились?       Сердце Гермионы ответило на это попыткой исполнить тройное сальто прямо в селезенку.       Прежде чем она успела состряпать хоть какой-то ответ, не состоящий из позорного заикания, вторая рука Беллатрикс нашла ее талию. Она скользнула под кардиган; ногти царапнули по голой коже. По позвоночнику Гермионы пробежала дрожь. Беллатрикс наклонилась, едва касаясь губами ее уха: – Какую часть дома мы оскверним первой?       Гермиона издала судорожный смешок. – О, так теперь тебя внезапно заинтересовал дом? – Я бы с радостью разложила тебя прямо на этой двери, — прошептала Беллатрикс, запечатлев поцелуй под челюстью, — но я же леди. – С каких это пор? – С тех самых, как ты настояла, чтобы я вела себя как «заботливая девушка». Так какая комната, лапушка?       Гермиона изо всех сил старалась не позволить слову на букву «Д» взорвать ей мозг. Не вышло. Чертова женщина. И всё же... – Тебе здесь нравится? — спросила она. – Что? – Дом. — Гермиона обвела рукой пространство вокруг. — Он тебе нравится?       Беллатрикс с видом глубочайшего философского раздумья призадумалась, затем пожала плечами: – Бывало и хуже. – Но-но. Руки убрала.       Пальцы Беллатрикс отступили, она окинула Гермиону озадаченным взглядом. – Отойди на шаг, — добавила Гермиона.       Беллатрикс подчинилась, прищурившись: – Что-то не так? – Да, вообще-то. Спасибо, что спросила, — отрезала Гермиона. — Ты ведешь себя по-свински. Ты ведь обещала, что теперь будешь относиться ко мне лучше, не так ли?       Беллатрикс вздохнула: – Дом нормальный. Это не Мэнор, конечно, но сойдет.       Нет. Категорически нет. Гермиона искала этот дом в бешеном темпе. Выкрутила риелтору руки, чтобы оформить сделку в абсурдно короткие сроки. И всё это на фоне полной занятости и восстановления после ранений. Эта жалкая попытка выдавить из себя благодарность ее совершенно не устраивала.       Она уперлась ладонью в грудь Беллатрикс, прямо над сердцем — в существовании которого, вопреки всему сказанному, она всё еще не была уверена — и толкнула.       Беллатрикс позволила себя оттеснить, хотя это сопровождалось весьма многообещающими гневными взглядами. – Что ты делаешь? — спросила она через пару шагов.       Гермиона не ответила. Она наступала, пока бедра Беллатрикс не ударились о край стола. – Ты можешь лучше, — заявила она. И, не увидев на лице Беллатрикс ни тени понимания, добавила: — Разве не это ты всегда говоришь? Когда мои ответы тебя не удовлетворяют? – Я тебя не удовлетворяю? — притворно ужаснулась Беллатрикс. — Немыслимо. В мои планы это никогда не входило. – Тогда отвечай нормально. – Это допрос? – Да.       Игривая улыбка тронула губы Беллатрикс. – И как же вы намерены выбивать из меня показания, мисс Грейнджер? – У меня свои методы, мисс Блэк. – Ну же, продемонстрируй.       Гермиона завела руки за спину и потянула за шнуровку корсета. Тот распустился мгновенно — благослови мерлин магический индпошив. Она скинула его и отшвырнула в сторону. Та же участь постигла и остальное платье.       Внезапно в комнате стало слишком много обнаженной кожи. Гермиона изо всех сил старалась не выдать своего замешательства.       Так. Соберись.       Она прижала Беллатрикс бедрами к столу. Затем наклонилась, скользя губами по краю ее челюсти. – Давай попробуем еще раз. — Она перешла к ложбинке под ухом. — И ни слова о том, что тут нет крыльев, обсерватории или чего там еще колониальные захватчики пристраивают к своим пафосным поместьям. Беллатрикс резко вдохнула, вытянувшись в струнку. – Ты ведешь себя крайне деспотично. – Тебе это нравится. – Да, но тебе придется постараться посильнее.       Левая рука Гермионы скользнула вверх по ее боку, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются под пальцами. Она поднялась выше, лаская мягкий изгиб груди, и сжала сосок. Беллатрикс прерывисто выдохнула и вцепилась в край стола.       Гермиона продолжила свои исследования. Она прижалась губами к ее горлу, опускаясь ниже и ниже. Медленно проложила путь поцелуями вниз по груди. Захватила ртом другой сосок, дразня его языком, в то время как правая рука скользнула вниз по животу Беллатрикс. Стол скрипнул, когда Беллатрикс шевельнулась, подаваясь бедрами вперед. Гермиона добралась до белья и едва коснулась его пальцами. В груди расцвело чувство удовлетворения: там уже было влажно.       Она отстранилась и выпрямилась, ловя взгляд Беллатрикс. – Так скажи мне. Тебе нравится? – Мы всё еще о доме? — голос Беллатрикс звучал довольно хрипло. – Да. – Да, лапушка. Он прелестен. Немного пустоват и... слишком много синего, но... ты выбрала отлично.       Гермиона позволила себе победную улыбку. – Уже лучше. – А теперь перестань меня мучить. К несчастью для Беллатрикс, Гермиона вошла во вкус. И сегодня она чувствовала себя храброй. Или безрассудной. Или и то, и другое сразу — что в случае с Беллатрикс означало одно и то же. – Но у меня есть вопросы, — сказала она, снова припадая к коже Беллатрикс. Она лизнула длинную дорожку от шеи до уха.       У Беллатрикс перехватило дыхание. – Какие еще вопросы?       Гермиона зацепила пальцами край ее белья и скользнула внутрь. Она коснулась горячей влаги самым легким движением. – Ты сказала, что сначала планировала просто соблазнить и поиграть со мной. Это была правда? – Да. – Почему?       Беллатрикс попыталась прижаться к ее пальцам. Гермиона чуть отстранила руку. – Почему? — настаивала она. – Потому что ты была маленькой заучкой, которая краснела каждый раз, когда я просто скидывала мантию, — выдохнула Беллатрикс. — И я всегда так делала. С хорошенькими девочками, которые в меня влюблялись. Я играла с ними. – М-м. И что изменилось? – Я не знаю.       Гермиона укусила ее за пульсирующую жилку на шее. Сильно. – Б-блять, — прошипела Беллатрикс. — Ладно. Ты... ты заинтриговала меня.       «Насилие — ключ к успеху», — отметила про себя Гермиона. Впрочем, она тут же смягчила укус языком; она не была настолько жестокой. – И чем же я заслужила такую честь? – Полагаю, первый раз ты удивила меня, когда... — Беллатрикс стиснула зубы, когда Гермиона добралась до ее клитора, — ...когда ты разгадала связь, которая объединяет меня с сестрами. Немногие это замечали. И немногим было настолько не плевать.       Гермиона очертила круги вокруг средоточия нервов. Недостаточно, чтобы удовлетворить, лишь столько, чтобы заставить ее вздрагивать. – Когда ты поняла, что влюблена в меня? – Мерлин — прямо сейчас? – Это последний вопрос. Обещаю.       Гермиона подтвердила свои слова, медленно введя палец внутрь и задав ритм. Мучительно медленный, почти на грани того, чтобы у нее самой свело руку. Красноречие Беллатрикс, обычно безупречное, рассыпалось на обрывки. – Это... глупо. – Говори. – Стихотворение. – О, я знаю о нем. – Что?       Гермиона цыкнула, переходя губами от шеи к челюсти: – Здесь вопросы задаю я. – Властная... девчонка. – По крайней мере, я не сноб. Продолжай. – Я никогда... особо не задумывалась об этом, — выдавила Беллатрикс. — Думала, это всё... романтическая чепуха. Но пару месяцев назад я начала чувствовать твою магию. Не просто, хм, энергию. По-настоящему чувствовать. Будто я могла бы ею пользоваться. И то стихотворение... Она оборвала фразу на рваном вдохе, когда Гермиона добавила второй палец. – Я не удержалась и попробовала, — продолжила она. — В тот день в саду Энди... проверить, сможем ли мы... переплести нашу магию. Когда получилось, я... я поняла, что мне крышка.       Гермиона вознаградила ее, найдя ту самую точку, и насладилась тем, как дрожь прошла по всему телу Беллатрикс. – Почему я не чувствую твою так же? — спросила она. – Твои... магические чувства просто ниже плинтуса.       Гермиона отстранилась и возмущенно посмотрела на нее. – Ой, только не обижайся, — фыркнула Беллатрикс. — Даже та... наполовину проспиртованная француженка-гид это сказала. Ты слишком много думаешь.       Гермиона замерла и сморщила нос. Что у всех за проблемы с рациональным мышлением?       Беллатрикс вздохнула, высвободила одну руку и обхватила шею Гермионы. Она притянула ее к себе, пока они не соприкоснулись лбами. – Закрой глаза.       Гермиона повиновалась. Неохотно. – Дыши медленно, — прошептала Беллатрикс. — Чувствуй.       Чувствовала Гермиона много чего. Влагу на своих пальцах. Едва заметные движения бедер Беллатрикс. Вздымающуюся грудь под другой рукой. Собственное возбуждение, которое из управляемого становилось запредельным. Тем не менее, она попыталась ей подыграть. Она сосредоточилась на магии в воздухе, на жаре, исходящем от нее. И вот оно.       Почти осязаемая текстура. Не просто привычный гул присутствия, а поток — густой и многослойный. Нити, скользящие по коже, проникающие в грудь. Это было одновременно нечто расплавленное и колючее, искры, покусывающие ее собственную магию. Когда она робко потянулась навстречу, поток бросился ей в объятия. Они сцепились странным образом. Будто ток, проходящий сквозь нее; будто поцелуй, зашедший слишком далеко; будто тот изысканный миг, когда сдержанность летит в бездну.       Она распахнула глаза. – Ты чувствуешь это постоянно?       Беллатрикс кивнула. – Мерлин. – Это вызывает привыкание, если честно, — призналась Беллатрикс. — Когда ты рядом, мне кажется, я могла бы взорвать здание, просто слишком сильно щелкнув пальцами.       Гермиона округлила глаза. – Никогда не щелкай здесь пальцами. – Не буду, — хмыкнула Беллатрикс. — Как ты узнала о стихотворении? – Я говорила с Энди о кольце. И она дала мне книгу. Поэзия. От вашей матери, судя по всему. О магии, которая прыгает, магии, которая танцует... и о любви. – Вот же су...       Беллатрикс не успела договорить. Гермиона резко толкнула пальцы в нее, и оскорбление растворилось в придушенном стоне.       Гермиона ухмыльнулась. Ей всегда нравилось затыкать людей своим интеллектом. Делать это пальцами оказалось не менее приятно. – Не будь грубиянкой, — наставительно произнесла она. — Энди могла поплатиться всем, нарушая правила, чтобы спасти тебя. – Твой... допрос окончен? – Окончен. – Могу я предложить тебе двигать пальцами... чуть более целенаправленно? – Можешь, — ответила Гермиона, вынимая их.       Она опустилась на колени.       Стянула белье Беллатрикс и помогла ей освободиться. На нее тут же обрушился запах возбуждения — терпкий, земной, совершенно непристойный. Те жалкие крохи приличия, что она еще сохраняла? Исчезли. Выветрились. Растворились в одной-единственной фиксации: непристойном желании зарыться лицом между ног Беллатрикс.       Она закинула одно бедро Беллатрикс себе на плечо. Свободной рукой начала дразнить ее у входа.       Пальцы Беллатрикс тут же впились в ее волосы.       Гермиона подняла взгляд. – Я сказала: руки прочь.       Ответом был стон. В темных глазах вспыхнуло раздражение, заставившее ее содрогнуться. Но, к вящему удовольствию Гермионы, руки Беллатрикс вернулись на стол.       Всё еще глядя ей в глаза, Гермиона прижалась поцелуем чуть ниже живота, затем медленно провела языком вдоль складок, смакуя вкус и то, как дрожала нога Беллатрикс.       Она чередовала длинные мазки с резкими толчками по клитору и жадными втягиваниями. Эффект был электрическим. Бедра Беллатрикс дергались; она так сильно вцепилась в край стола, что Гермиона едва не ждала, что дерево треснет.       В этом было что-то порочно-приятное. Та самая печально известная и неприкасаемая Беллатрикс Блэк, кошмар магического мира, теперь сведена к этому: губы приоткрыты, грудь вздымается, взгляд затуманен.       Каждое движение языка Гермионы заставляло этот взгляд мутиться. Но потом она снова смотрела вниз, будто не в силах отвернуться. – Пальцы, — прохрипела она.       Гермиона поймала ее взгляд, давая увидеть всю свою жажду, и снова вошла в нее. Сначала неглубоко, чувствуя, как она сжимается и трепещет. – Черт, ты... — голос Беллатрикс сорвался на стон. — Ты идеальна.       Гермиона улыбнулась ей в кожу. Она присосалась так сильно, что вырвала у нее вскрик, прежде чем толкнуть пальцы глубоко.       Костяшки пальцев Беллатрикс на столе побелели, всё ее тело сотрясалось от нечеловеческого усилия сдержаться. Гермиона видела эту борьбу: гордость против наслаждения. Это было бы почти трогательно, если бы ей самой до смерти не хотелось увидеть, как Беллатрикс сорвется.       Поэтому она прибавила темп. Она отдала ей всё. Язык, губы, пальцы. Движения Беллатрикс стали беспорядочными. Ее бедро крепко сжало ухо Гермионы. По ней проходили волны судорог.       Она откинула голову назад. – Не... не останавливайся.       Ну, такого рода приказы Гермиона исполнять умела.       Она довела ее до предела, пока Беллатрикс не начала выгибаться на столе. Пока она не содрогнулась и не рассыпалась на части под ее губами и рукой.       Гермиона сама чуть не кончила от этого зрелища. Жарко. Мозги вскипали от этого зрелища. Она продолжала ласкать ее языком, не желая упускать ни одного вздрагивания, ни одного вздоха, ни одной секунды того, как Беллатрикс теряет себя ради нее.       Когда конвульсии наконец утихли, Гермиона медленно высвободила пальцы и отстранилась. Губы и подбородок блестели, сердце колотилось от триумфа и желания. Беллатрикс глянула вниз. Глаза у нее были восхитительно «разобранными».       Гермиона позволила ее ноге соскользнуть с плеча и неуверенно поднялась на ноги. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, стараясь не выглядеть слишком довольной собой. Задача оказалась трудной, учитывая, что Беллатрикс всё еще держалась за край стола так, будто это было единственное, что удерживало ее в вертикальном положении.       Гермионе эта картина весьма импонировала.       Затем Беллатрикс притянула ее к себе за талию, и на одно головокружительное мгновение Гермиона почувствовала, что она — вторая вещь в этой комнате, за которую стоит держаться.       Она прижалась вплотную, грудь к груди, и обняла ее. Поцеловала. Медленно и основательно. Лениво провела языком по губам Беллатрикс, давая ей почувствовать вкус того, что она только что с ней сделала.       Беллатрикс ответила на поцелуй с какой-то лихорадочной жадностью, впиваясь в ее губы. Ее рука запуталась в волосах Гермионы, будто она готова была выдрать их с корнем, если та посмеет отстраниться.       К сожалению, первой отстранилась именно Беллатрикс. Глаза ее сузились в знакомом выражении притворного обвинения. – Что это было? — голос ее был настолько охрипшим, что положение белья Гермионы (и без того безнадежное) стало еще плачевнее.       Гермиона склонила голову набок: — О чем ты? Тут богатый выбор вариантов. — Твой маленький приступ властолюбия. — А, это, — невинно отозвалась Гермиона. — Я знаю, ты предпочитаешь быть главной, но... мне кажется, тебе весьма нравится быть «хорошей девочкой» для меня.       На мгновение Беллатрикс просто замерла. А потом расхохоталась. Когда к ней вернулась способность дышать, она произнесла: – Ох, дорогуша. Нам определенно нужно поработать над твоим «командным голосом».       Гермиона надулась: – А мне казалось, вышло неплохо. – Если ты пыталась доминировать над котенком — безусловно. – Слишком много болтаешь для человека, который две минуты назад на ногах не стоял. – Справедливо, — хмыкнула Беллатрикс. — Дело в том, что ты сорвала мои планы. – Как неосторожно с моей стороны. – О, крайне неосторожно. У меня была четко намеченная траектория. – Вот как? – Да, — подтвердила Беллатрикс. — В ту секунду, когда твои раздражающие друзья свалили, я намеревалась трахнуть тебя так, чтобы ты искры из глаз посыпались.       Гермиона выгнула бровь: – И что теперь? – Теперь мне придется наказать тебя за это представление. А потом уже трахнуть. Не идеально, конечно. Но я справлюсь.       Гермиона попыталась изобразить раскаяние, но ее лицо для этого не было предназначено. – Прости за задержку. – О, ты еще как пожалеешь.       Гермиона сглотнула. Сердце исполнило совершенно непрофессиональный кульбит.       – И как же мне загладить вину?       Беллатрикс медленно провела пальцем по ее горлу, оставляя за собой обжигающий след, пока не достигла края выреза. – Рада, что ты спросила, — сказала она. — Сейчас ты поднимешься по лестнице. Зайдешь в спальню. Разденешься. Совсем. Особенно сними вот эту мерзость. — Она дернула за край кардигана. – Он не такой уж... – Всё до последней нитки, — повторила Беллатрикс. — Затем ложись на кровать. На спину. С повязкой на глазах. Руки привяжи к изголовью — мне плевать, как ты это провернешь. И жди.       У Гермионы пересохло во рту. – А ты? – Я скоро буду. – Ты не пойдешь со мной сейчас? – Нет. – Почему?       Голос Беллатрикс упал до низкого шепота: – Я дала приказ. Почему ты всё еще здесь?       Гермиона прикусила губу.       Мерлин.       Так.       Ну что ж.       Видимо, ей это нравилось. Очень. Произошла неловкая заминка, пока ее мозг и ноги спорили за право собственности на тело. В итоге ноги победили. Она сделала осторожный шаг назад, не сводя взгляда с Беллатрикс. Та лишь одарила ее ленивой ухмылкой. – Ты не блефуешь, — констатировала Гермиона. – Я похожа на женщину, которая блефует?       «Да», — подумала Гермиона. И в то же время, к своему ужасу: «Нет».       Она развернулась на каблуках и направилась к лестнице. К тому моменту, когда она преодолела половину пути, до нее дошло, что она понятия не имеет, сколько ей придется ждать. Пять минут? Пятнадцать? Чертов час? Как долго Беллатрикс оставит ее там, заставляя прислушиваться к шагам, сомневаться в себе и гадать, на что именно она согласилась?       Гермиона добралась до площадки. Пальцы дрожали, когда она толкнула дверь спальни.       Кровать стояла в центре комнаты. Она посмотрела на нее с примесью опасения и чего-то еще. Чего-то, что можно было бы описать — если быть до конца честной — как пробирающее до костей вожделение.       Она медленно выдохнула.       Так. Приказ есть приказ.       И теперь у нее на это пунктик.       Замечательно. Ну и путь мы проделали. Первым делом полетел кардиган, бесцеремонно брошенный на пол. Всё остальное последовало за ним. Затем она порылась в одной из разбросанных коробок (шкаф не попал в список вещей первой необходимости для выживания) и выудила два шарфа. Один красно-золотой, еще со школьных времен, другой — какой-то темно-зеленый лоскут, который Беллатрикс наверняка бы одобрила.       Гермиона забралась на кровать. Это было странно. Лежать голой, переплетаясь с кем-то — это одно. Лежать голой в роли добычи — совсем другое. Кожа казалась слишком тесной, конечности не знали, куда себя деть.       Она продела красный шарф сквозь прутья изголовья, затем завязала глаза зеленым.       Устроилась на спине, руки подняты, запястья вместе. Повернула кольцо. Магия вспыхнула, повинуясь ее воображению. Красный шарф затянулся на запястьях — крепко, но не больно — приковывая ее к кровати.       Она экспериментально потянула. Надежно. Очень надежно.       Затем замерла.       И ждала.       И ждала.       И... так, всё еще жду.       Может, Беллатрикс вообще ушла? Или она уже в комнате, притаилась в углу и смотрит, как Гермиона извивается в темноте?       Тепло разлилось под кожей. Грудь прерывисто вздымалась. Соски затвердели от прохладного воздуха. Бедра непроизвольно сжались в ожидании.       Внизу скрипнула половица.       В животе всё нехорошо екнуло. Шаги. Неспешные. Поднимаются по лестнице.       Скрипнула дверь в коридоре. Какая-то возня в другой комнате.       Наконец щелкнула ручка. Воздух в комнате изменился.       Гермиона вжалась головой в подушку и приготовилась.       Шаги прозвучали по полу. Обошли комнату. Остановились у кровати. Мягкая ткань коснулась щиколоток Гермионы, затем обернулась вокруг них. Резким рывком магии ее ноги развели в стороны.       Гермиона ахнула, инстинктивно пытаясь снова свести их. Бесполезно. Путы не шелохнулись. Матрас прогнулся.       Гермиона сглотнула. Она заставила дыхание выровняться и сосредоточилась на магии, кружащей вокруг. Как и прежде, магия Беллатрикс отозвалась. Она нависла над ней, почти не касаясь.       А затем раздался ее голос. – Я полагаю, — произнесла она с довольным удовлетворением кошки, загнавшей мышь в угол и имеющей на нее виды, — у нас есть пара незаконченных разговоров.       Гермиона не ответила. Ее мозг уже наполовину расплавился. – Во-первых, — вес на кровати сместился, — вот этот.       Что-то опустилось на живот Гермионы. Что-то холодное. Она вздрогнула. Капля. Она соскользнула по боку, обжигая холодом.       Она продолжала вздрагивать, когда последовали новые капли. Они прочерчивали дорожки по коже, острые, как иглы. Одна струйка забралась так низко, что Гермиона заерзала. – Ты что... держишь кубик льда? — спросила она голосом, опасно близким к писку. – Именно. Французы прервали нас в прошлый раз, если помнишь. – Прервали. Ужасные манеры. – Кошмарные.       И тут теплая ладонь Беллатрикс прижала кубик льда к низу ее живота. Гермиона вскрикнула, всем телом дернувшись от контакта. Разумеется, деться было некуда. – О, какая ты чувствительная, — промурлыкала Беллатрикс. — Обожаю отзывчивую аудиторию.       Эта женщина... Лед скользил кругами по бедру, затем спустился ниже. Трагически мимо того самого места, которое имело значение. Он очерчивал каждый сантиметр, будто Беллатрикс рисовала какую-то сложную карту, видимую ей одной. Затем он замер в подколенной впадине. Призрачный след языка последовал по тому же пути, что и лед. Мягкость после укола холода. Это противоречие растерзало нервы Гермионы. Пальцы на ногах подогнулись. Бедра сами собой приподнялись. – Такая умная девочка, — прошептала Беллатрикс, касаясь губами влажной кожи, — и так легко тебя соблазнить.       Язык сменился пальцами. Едва-едва. Легчайшее касание костяшек по внутренней стороне бедра. Ноги Гермионы беспомощно дрожали. Она снова попыталась свести их — с нулевым успехом. – Пожалуйста... – Тс-с. Терпение. Я только начала. Лед покатился по другому бедру. Замер. Снова отступил, преследуемый губами, которые не спешили уходить. Дыхание Беллатрикс было всего в волоске от того места, где Гермиона желала ее больше всего. Так близко, что хотелось плакать. – Тебе это нравится? — спросила Беллатрикс светским тоном, будто они обсуждали погоду, а не неминуемую истерику Гермионы. – Н-не уверена, — выдохнула Гермиона, натягивая путы. – Ну, а мне нравится. Интересно, сколько я смогу продержать тебя так, прежде чем ты начнешь умолять по-настоящему.       В голове Гермионы пронеслась череда изощренных оскорблений, которые она решила оставить неозвученными — в интересах того, чтобы эта пытка закончилась как можно скорее. Между ног невыносимо ныло, возбуждение накатывало волнами.       Лед скользнул по складке бедра, затем опустился чуть ниже. Ровно настолько, чтобы поиздеваться, но недостаточно, чтобы принести облегчение. – Белла... – Ты ведь была настроена немного подразнить меня, не так ли? – Это... нечестно. Я тебя почти не дразнила. – Я никогда не понимала людей, которые играют честно. — Ногти Беллатрикс провели по голени, оставляя за собой гусиную кожу. — Разве суть не в том, чтобы победить? – Это делает тебя... приличным человеком. – И проигравшим. – Пожалуйста... – Еще нет. — Беллатрикс сменила позу на кровати. — Есть одна важная тема, которую я хочу прощупать.       Гермиона бы предпочла, чтобы прощупывали ее саму. – Какая тема? – На днях Энди постучала в самый неподходящий момент, как она всегда, блять, делает. – Я знаю, — выдохнула Гермиона, вжимаясь затылком в подушку. Она заставила себя замедлить пульс. Не вышло. – И как раз тогда, когда ты собиралась сказать что-то крайне занятное. – Да неужели? – Именно.       Лед прошелся по ребрам Гермионы, выписывая круги по направлению к груди. Гермиона прикусила губу, полная решимости не доставлять Беллатрикс удовольствия полноценным стоном. Ее хватило ровно на три секунды. Звук вырвался сам собой, когда Беллатрикс приподняла кубик, позволяя капле воды упасть прямо на сосок. – Ты собиралась сказать мне, — язык Беллатрикс поймал каплю, — какие приказы тебе нравится получать. Я так и не услышала ответа. – Ох. – Итак. Говори сейчас. – Я... — голос Гермионы дрогнул, когда рот Беллатрикс прильнул к охлажденному пику, и на смену холоду пришел жар. – М-м? – Мне нравится... — она предприняла еще одну попытку, с трудом подбирая слова, пока тело вовсю бунтовало, — ...когда ты говоришь мне, что делать, этим голосом. Тем самым, которым ты пользуешься, когда хочешь свести меня с ума. – Этим голосом? — спросила Беллатрикс — чистый бархат и клыки.       Гермиона всхлипнула. Она бы пошла за этим голосом прямо в Бездну. Черт, она бы сама несла факел. – Это тебя заводит? — спросила Беллатрикс. – Эм... ты меня видела?       Беллатрикс тихо рассмеялась. Лед блуждал по грудине, вниз, потом снова вверх. Рот Беллатрикс следовал за ним, целуя ребра, чувствительную кожу под грудью, другой сосок. – Что еще тебе нравится слышать? — спрашивала она между поцелуями. – Мне нравится, когда ты приказываешь мне встать на колени и... заставляешь ждать, пока я не дойду до...       Слово оборвалось, когда Беллатрикс прижала лед к соску.       Затем вернулись ее губы, затем снова лед, пока Гермиону не затрясло — она была уже готова на мелкое преступление. – Ты должна знать, — прохрипела она, — это... ужасно сказывается на моем красноречии. – Отлично, — промурлыкала Беллатрикс. — Пусть сказывается. Рассказывай еще. – Мне нравится... — Гермиона судорожно выдохнула, — ...когда ты говоришь со мной так, будто я твоя. Когда... – Ты и есть моя. – ...когда ты говоришь мне точно, когда кончать, будто ты знаешь это лучше, чем я.       Она почувствовала изгиб улыбки Беллатрикс на своей груди. А затем укус — достаточно резкий, чтобы заставить ее вскрикнуть. – Белла — пожалуйста, коснись меня. – Разве ты не хочешь ответить еще на пару вопросов? – Н-нет. – Жаль. Я как раз придумала еще один.       Гермиона не была уверена, что всё еще владеет человеческой речью. Мысли превратились в лихорадочную кашу, состоящую в основном из «Мерлин», «Пожалуйста, сделай что-нибудь» и «Законно ли кончать от того, что на тебя просто дышат?».       Тем не менее, ее выдающаяся лобная доля, снабженная более чем достаточно, сумела выдать раздраженное: – Что? – Прошлый ноябрь. – Что с ним? – Помнишь тот случай, когда я была на тебя в ярости? – Я помню массу таких случаев, — отозвалась Гермиона. — Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя паршивый характер?       Капля упала прямо рядом с ее клитором.       Она дернулась.       Беллатрикс рассмеялась. Порочно, как умеют только люди, точно знающие, что они делают. – Тот день, когда ты сунула свой нос в старые гримуары, чтобы выяснить, как мне общаться с сестрами, а я... слегка прижала тебя к стене. – Слегка прижала? — каждый раз, когда Гермиона думала, что достигла потолка наглости Беллатрикс, та находила новый этаж. — Ты меня впечатала. Я дышать не могла целых пять секунд. – Значит, помнишь. – Отчетливо. Ты могла сломать мне позвоночник. – Не думаю, что позвоночник был первым, о чем ты тогда думала. – Что ты... — лед скользнул по складкам. Каждый нерв в ее теле вспыхнул, как рождественская елка. Она выгнулась и ахнула. — ...на что ты намекаешь? – Ты возбудилась. – Нет. Неправда. – Возбудилась. – П-предубеждение. – Факт. – Мы тогда еще совершенно до этого не дошли.       Язык Беллатрикс последовал за льдом. Слишком медленно. Это только ухудшало ситуацию. Внизу живота всё кипело, а надежды на разрядку не предвиделось. Лед вернулся — точнее, то, что от него осталось. Теперь это был скорее осколок, чем кубик. – Очевидно, что дошли, — прошептала Беллатрикс. – На чем... на чем основано это предположение? – Тебе бы стоило себя видеть. Твоих радужек почти не было видно из-за расширенных зрачков. – Мерлин. – Признай это. Ты хотела, чтобы я взяла тебя прямо там, у стены. – Мои уста запечатаны.       Беллатрикс, по иронии судьбы, раздвинула ее нижние губы долгим мазком языка. – Скажи мне, — прошептала она, — и я дам тебе то, чего ты хочешь. – Я... уф. — Гермиона сглотнула. Ее руки вцепились в шарф. — Я знаю, ты пыталась меня напугать, но... всё, о чем я могла думать... я... я хотела, чтобы ты меня придушила. Почему-то. – Так и знала. — Удовлетворение Беллатрикс было поистине демоническим.— У меня было подозрение, что мы отлично сработаемся в тот день. Ты не представляешь, скольких усилий мне стоило не затащить тебя в постель прямо тогда. – Я бы не возражала, если бы ты... э-э... забыла о самообладании прямо сейчас. – М-м. — Беллатрикс отстранилась и запечатлела поцелуй в ложбинке тазовой кости. Тело Гермионы затрепетало под этим вниманием, ноги превратились в кисель, а мозг улетел куда-то на орбиту. — Ладно. Ты заслужила награду.       Всё, на что хватило Гермиону — это согласный стон. Совершенно бесстыдный, граничащий с религиозным экстазом. Холодные пальцы, всё еще мокрые от льда, скользнули вверх по животу. Шарф соскользнул с глаз, и мир вернулся на свои места. Сначала всё было расплывчатым: парящие свечи (дополнение Беллатрикс, видимо) и копна буйных волос. Затем она заметила страпон на бедрах Беллатрикс, что было многообещающим развитием событий. И, наконец, встретилась с ней взглядом.       Ей потребовалась секунда, чтобы осознать интенсивность, горящую в этом взгляде. Беллатрикс смотрела на нее так, будто только что открыла огонь. Или убийство. Или ту самую комбинацию этих двух вещей, которая заставляет хотеть уничтожить человека.       И этим человеком, судя по всему, была Гермиона.       Шарф на запястьях исчез следующим. Взмах руки Беллатрикс освободил и лодыжки. Мышцы Гермионы слегка поднывали от напряжения, но она этого почти не заметила.       Потому что потом Беллатрикс ее поцеловала.       Ну... «поцеловала» — это мягко сказано.       В этом не было нежности, не было долгой прелюдии. Это было предупреждение, обещание. «Привет, я сейчас разберу тебя на запчасти, постарайся не отставать». Гермиона ахнула в этот поцелуй, чувствуя вкус самой себя на губах Беллатрикс. Ее вновь обретенные руки тут же зарылись в темные волосы. Ноги обвили талию Беллатрикс. – Но-но, — произнесла Беллатрикс прямо ей в губы, похлопав по бедру.       Гермиона уже всерьез подумывала о тяжких телесных. Тем не менее, она ослабила хватку. Чем быстрее Беллатрикс будет удовлетворена, тем быстрее придет и ее очередь.       Беллатрикс высвободилась из объятий и рывком подняла ее. – Разворачивайся. На колени.       Гермиона подчинилась, хотя чувствовала себя устойчивой, как перегретое суфле. Она устроилась на матрасе, лицом в другую сторону. Услышала бормотание заклинания, и изголовье кровати мерцало, превращаясь в зеркало. Внезапно она оказалась лицом к лицу с их отражением в тусклом свете. Их глаза встретились в зеркале. – Не смей отводить взгляд, — сказала Беллатрикс, прижимаясь всем телом к ее спине; ее согнутые ноги вклинились между ногами Гермионы.       Гермиона издала какой-то невнятный звук, который мог означать и «Хорошо», и «Я отпишу тебе всю свою пенсию, только трахни меня». Трудно сказать. Одна рука Беллатрикс поднялась, чтобы сжать грудь, другая обхватила горло. – Этого ты хотела в ноябре? — прошептала она, слизывая каплю с ушной раковины. Гермионе оставалось только кивнуть. Она была загипнотизирована их зеркальными двойниками: ее раскрасневшаяся грудь, дикие волосы Беллатрикс, рассыпавшиеся по плечам обеих. Она потянулась назад, впиваясь пальцами в кудри и направляя руку Беллатрикс плотнее к своей шее. Беллатрикс качнула бедрами. Игрушка коснулась входа. – Хочешь, чтобы я заставила тебя подождать еще немного? – Пожалуйста, нет.       Она сейчас самовоспламенится. Или скончается. Или сначала самовоспламенится, а потом скончается. Честно говоря, она была согласна на любой сценарий, лишь бы Беллатрикс не прекращала делать то, что задумала. – Ты абсолютно уверена? Ты ведь говорила.. . – Белла. Только попробуй.       В зеркале мелькнул оскал зубов. И тут игрушка вошла внутрь. Гермиона выругалась. Громко. Ее руки вцепились в волосы и запястье Беллатрикс. Она почувствовала себя невесомой, будто ее швырнули в свободное падение, и Беллатрикс была единственной нитью, связывающей ее с землей.       Но, мерлин, что это была за нить! Хотя, разумеется, Беллатрикс не упустила случая побыть невыносимой. Она замерла, уйдя в нее до упора, и не двигалась ни на миллиметр. – Работай, — скомандовала она.       Гермиона вздрогнула от этого приказа. Черт бы ее побрал.       Она приподнялась и прижалась назад — сначала осторожно, пробуя. Снова, увереннее. И еще, сильнее, пока не начала биться о Беллатрикс, как одержимая. Вся та накопленная ярость, которую она копила неделями, вырвалась на свободу. Недели сна в одиночестве, притворства, что всё в порядке, наблюдения за тем, как Беллатрикс разгуливает по дому Андромеды в кружевных платьях — и попыток сохранять при этом цивилизованный вид.       Сейчас цивилизованностью и не пахло. Была только Беллатрикс — пронзительный взгляд, челюсти сжаты от усилия не поддаться наслаждению, разливающемуся по ней от магической отдачи игрушки. Гермиона отказывалась отводить взгляд, даже когда ее щеки вспыхнули пунцовым, достаточно ярко, чтобы осветить комнату. Через две минуты оргазм расцвел под ребрами — стремительно и горячо. Но Беллатрикс, эта чертова садистка, отпустила ее грудь и обхватила рукой за талию, заставляя замедлиться. Гермиона ахнула от возмущения. – Хочешь кончить? — прошептала Беллатрикс.       Гермиона неистово закивала: – Да-да, я... блять... – Скажи «пожалуйста».       Гермиона сверкнула глазами, лицо пылало, грудь тяжело вздымалась. – Ты... невыносима.       Рука Беллатрикс скользнула вниз, касаясь клитора. – Да, малышка. Но еще я внутри тебя, а тебя колотит.       Весомый аргумент. Сволочной аргумент.       Гермиона открыла рот для какого-нибудь подобающе едкого ответа, но Беллатрикс всего один раз качнула бедрами, и остатки остроумия сгорели в пламени. – Пожалуйста, — выдохнула она. – Хорошая девочка.       Эти слова сделали что-то постыдное с ее внутренностями.       Хватка на горле усилилась, а вторая рука Беллатрикс очертила круг по клитору. У Гермионы кружилась голова — отчасти от нехватки воздуха, отчасти от запредельной наполненности.       Беллатрикс толкалась бедрами всё сильнее и сильнее. – Как думаешь, твои друзья догадывались, что это единственное, о чем ты думала весь вечер? Что ты спишь и видишь, как будешь течь на меня?       Гермиона заскулила. Унижение обжигало сильнее, чем растяжение внутри. Впрочем, Беллатрикс не имела права до сих пор быть в состоянии строить полные предложения, поэтому Гермиона начала тереться о нее так быстро, как только могла. Вскоре между ними выступил пот, и самообладание Беллатрикс наконец дало трещину, превратившись в серию придушенных «Блять...» и других цветистых ругательств.       Гермиона смотрела на их отражение, смотрела на Беллатрикс с этим совершенно потерянным выражением лица — и рассыпалась.       В глазах вспыхнуло белым. Тело забилось в конвульсиях. Беллатрикс тоже задрожала, сотрясаемая чарами игрушки. Но каким-то образом она не остановилась. Она яростно вгрызлась зубами в плечо Гермионы и продолжала вести ее сквозь это. – Еще, — прорычала она ей в кожу. Что-то нечленораздельное вырвалось из уст Гермионы, отдаленно напоминающее:       «Дай хоть минуту».       Беллатрикс стала тереть ее клитор еще быстрее. – Сейчас.       Гермиона издала звук, который не вписывался ни в один человеческий регистр. Что-то среднее между всхлипом и капитуляцией души. Она сжалась вокруг страпона и кончила снова.       Беллатрикс продолжала толкаться сквозь афтершоки. Она вытягивала из нее каждое вздрагивание, каждую судорогу, пока Гермиона не рухнула на нее, тяжело дыша и обмякнув.       Наконец Беллатрикс отняла зубы от ее плеча и вынула игрушку. Убрала руки.       Но (если ей еще требовались подтверждения) Гермиона вновь обнаружила, что слово «милосердие» отсутствует в обширном лексиконе Беллатрикс.       Она без предупреждения толкнула ее вперед. Гермиона вскрикнула. Успела ухватиться за изголовье в самый последний момент.       Рука плотно прижалась к ее спине, заставляя согнуться, в то время как другая скользнула по животу и вогнала два пальца внутрь. – Еще раз.       Гермиона не видела зеркала из этого нового положения. Не то чтобы ее глаза вообще открывались. Всё, что она могла — это цепляться за изголовье, пока Беллатрикс входила в нее, втирая основание ладони в клитор при каждом толчке.       Тело, судя по всему, не имело возражений против такого расклада. Очередной пик поднялся непристойно быстро. Кожа была скользкой, бедра мокрыми, воздух так густо пропитался запахом возбуждения, что кружилась голова. – Давай, лапушка, — подгоняла Беллатрикс, прибавляя темп. — Измажь мне всю руку.       Ну, раз она настаивает... Гермиона кончила с протяжным стоном. – Еще, — сказала Беллатрикс. – Ч-что-о?.. – Еще один.       Беллатрикс прильнула к ней, обхватив за талию. Прижалась горячим поцелуем к шее. – Гхммпф, — ответила Гермиона своими последними двумя функционирующими нейронами.       К счастью, Беллатрикс теперь бегло говорила на «гхммпф». Она правильно перевела это как «Это было бы чудесно, благодарю тебя» и не стала требовать внятных слогов.       Она вывернула запястье определенным образом. Гермиона подскочила, будто от сглаза.       Ритм возобновился. Дрожь тоже. Каким-то образом, на остатках энергии, о существовании которой она и не подозревала, Гермиона начала двигаться навстречу руке.       Бедра неудержимо тряслись. Тело работало на какой-то запредельной температуре. Она потеряла всякое чувство ориентации. Она просто горела, тонула, бредила в море стимуляции. – Белла, я не могу... – Можешь, — отрезала Беллатрикс. — И ты это сделаешь. – Я... – Еще один раз, детка. Будь послушной девочкой для меня.       Она снова проделала тот трюк с запястьем, и это было всё. Гермиона сломалась. Ее разрывало волна за волной, пока внутри не стало пусто, а сама она не превратилась в нечто бесформенное.       Она повалилась вперед, мозги окончательно спеклись. Руки даже не среагировали. Только Беллатрикс не дала ей приложиться лбом об изголовье. Она прижала Гермиону обратно к своей груди. – В порядке? – Хмпф.       На языке «гхммпф» это означало «в полнейшем».       Беллатрикс уложила ее на кровать. Гермиона лежала в руинах. Она оставалась неспособной произнести ни слова — редчайшее событие.       Нужно признать: Беллатрикс выполнила свою угрозу трахнуть ее до искр из глаз. Послышалась какая-то возня. Игрушка глухо стукнула об пол. Затем Беллатрикс растянулась рядом с ней. Она убрала влажные пряди волос с лица Гермионы. – Я уже жалею, что переехала к тебе. Мне нравится, какой податливой ты становишься, когда мы какое-то время проводим врозь.       Гермиона, паря где-то между Нирваной и остановкой сердца, сумела выдавить смешок и невнятное: – Отвали. – Разве ты не хочешь перебраться сюда? — спросила Беллатрикс, приглашающе приподняв руку.       Ну да. Очевидно же.       Гермиона призвала на помощь остатки своих моторных функций и прижалась к ней. Переплела их ноги, положила щеку на плечо Беллатрикс. Плечо ныло там, где Беллатрикс основательно запечатлела свой зубной ряд; она уже смирилась с тем, что маскирующие чары стали частью ее утреннего ухода за кожей.       Рука сомкнулась на ее талии.       Сердце начало успокаиваться. Глаза закрылись.       Она уже проваливалась в сон, когда почувствовала прикосновение губ к своей макушке.       Она тут же подняла голову: – Ты только что?..       Беллатрикс выглядела не менее озадаченной. – Я...       Речь покинула и ее, судя по всему. Еще одно редкое событие. – Нет, я имею в виду... — зачастила Гермиона. — Всё в порядке. Мне понравилось.       Голова Беллатрикс упала обратно на подушки. – Мерлин. Моя грозная репутация висит на волоске. – Я никому не скажу. – Обещаешь?       Гермиона кивнула: – Твоя грозная репутация со мной в безопасности. – Хорошо.       Гермиона снова устроилась поудобнее. Ее взгляд упал на палец, которым она рассеянно водила по животу Беллатрикс, а затем по изгибу груди. – Как думаешь, у нас всё будет хорошо?       Беллатрикс пожала плечами: – Родольфус мертв. Больше никто не хочет нашей смерти. Ну... никто за пределами Азкабана. Всё должно быть в норме. – Нет, я имела в виду... — Гермиона снова поймала ее взгляд. — Нас.       Беллатрикс приняла вид глубокого раздумья. – Это зависит от того, планируешь ли ты приглашать своих друзей каждый день. – Нет. – Тогда всё будет хорошо. – Я планирую приглашать их хотя бы раз в неделю.       Беллатрикс застонала. – Они мои друзья, — напомнила Гермиона. – Как это вообще возможно? – Они замечательные. И верные. И храбрые. – Они идиоты.       Гермиона хлопнула ее по руке. – Не говори так. Мы быстро сблизились. Полагаю, битва против самого сильного Темного волшебника всех времен способствует этому. – Темный Лорд был не так уж и силен. Гермиона, у которой кровь снова начала нормально циркулировать по венам, приподнялась на одном локте, чтобы одарить Беллатрикс серьезным взглядом. – Нет? Тогда почему ты продолжаешь называть его Темным Лордом? – Ладно. — Беллатрикс махнула рукой. — Томми был не так уж и силен. – Он напугал тебя достаточно, чтобы ты решила, будто лучший способ уберечь сестер — это примкнуть к нему. – Я была молода. – Ты бы не сделала этого снова сейчас? – Нет, — отрезала Беллатрикс. Затем, с лукавой усмешкой, добавила: — Я бы не стала склоняться перед волшебником, которого уложил семнадцатилетний пацан. С помощью Экспеллиармуса. – Там была проделана немалая подготовительная работа до этого Экспеллиармуса. – Я знаю, и всё же. Он был недолюбленным мальчиком, который решил затерроризировать целую страну из вредности. Не слишком впечатляющее поведение в моем понимании. – Хм.       Гермиона подумала о ком-то еще, кто вполне подходил под это описание. Нелюбящие родители, жизнь, полная преступлений и насилия, чтобы замаскировать дыры в душе... Но Беллатрикс делала такие колоссальные успехи, что ей не хотелось на это указывать.       Вместо этого она сказала: – Он был тем еще нытиком. – Еще каким. Угрюмым... — Беллатрикс поискала слово и выдала: — ...безмозглым чешуйчатым гадом. – И у него не было носа. – А его лучшим другом была змея. – Он был лысым, как колено старого деда. – Он был мелодраматичной размазней. – Лорд Волан-де-Дроч. – Лорд Безносый Волан-де-Дроч.       Гермиона со смешком откинулась на матрас. – Я люблю тебя.       Беллатрикс скорчила гримасу. – Что? — удивилась Гермиона. — Разве мы теперь этого не говорим?       Беллатрикс издала вздох приговоренной к смерти. – Ладно, ладно. Я тебя тоже люблю. Прозвучало так, будто слова вытаскивали из ее горла багром, но, тем не менее, они были произнесены. Гермиона засчитала это как победу. – А теперь, если ты не против, — сказала Беллатрикс, отодвигая Гермиону в сторону и забираясь сверху, — нам нужно наверстать две недели воздержания. – Опять? — возмутилась Гермиона, хотя ее руки уже скользили по спине Беллатрикс. – Ну и кто тут стареет?       «Неоправданная гордость», — отметила про себя Гермиона, — «тоже пойдет в список вещей, над которыми нам стоит поработать». – У нас есть годы, чтобы наверстать упущенное, знаешь ли. – Нет. — Беллатрикс нависла над ней с хищным блеском в глазах. — У меня в планах заставлять тебя выкрикивать мое имя каждый божий день, и мы отстаем от графика. Ты ведь любишь графики, не так ли?       Гермиона чуть не застонала. Эта женщина не имела права так прицельно бить прямо в сердце. – Люблю.       Беллатрикс припала к ее губам. Она целовала ее жадно, ее язык уже требовал входа. Гермиона уступила с волной жара. Она издала беспомощный звук и притянула ее ближе. Ее руки крепко обхватили шею Беллатрикс. Колени поднялись по обе стороны ее талии. Беллатрикс прикусила ее нижнюю губу, и эта боль странным образом вернула к жизни какой-то заблудший уголок мозга Гермионы. – М-м... подожди.       Она отстранила ее.       Беллатрикс зарычала, как медведь, у которого пытаются отобрать добычу. И всё же отстранилась. – Я была неправа раньше, — сказала Гермиона. — У меня есть еще один вопрос. – Категорически нет. Время вопросов окончено. — Беллатрикс снова потянулась к ней.       Гермиона остановила ее, положив руку на плечо: – Всего один.       Она и не знала, что один человек может уместить такой ядреный коктейль из раздражения, смирения и невольной нежности в одном взгляде, но Беллатрикс владела этим в совершенстве. – Что? — спросил этот взгляд. – О чем ты думаешь на самом деле, когда вызываешь Патронуса?       Беллатрикс едва не закатила глаза так, что они совершили полный оборот. – Серьезно? – Серьезно. – Будто ты не знаешь. – Не знаю, — ответила Гермиона. — Расскажи мне.       Последовавший за этим вздох чуть не сдвинул матрас. Беллатрикс перекатилась на спину и уставилась в потолок. – Помнишь прошлую Остару? Все были в Большом зале, объедались, а мы ускользнули в лес?       Гермиона повернулась на бок. – Помню. – Мы нашли ту поляну, — продолжила Беллатрикс. — Я села под деревом, а ты легла на траву. Твоя голова была у меня на коленях. Ты начала читать один из своих дурацких магловских романов, и... – Прошу прощения. — Гермионе пришлось подпереть голову кулаком. — Ты сейчас назвала работы Берил Бейнбридж дурацкими? К твоему сведению, она получила премию Джеймса Тейта Блэка в прошлом году. Роман был...       Беллатрикс повернула голову и сверкнула глазами: – Она получила что? – Одну из самых престижных магловских литературных премий в мире, — наставительно произнесла Гермиона, так и светясь педантичной праведностью. — Ее описание Крымской войны было... – Гермиона.       Ой. Она включила «всезнайку Гермиону». – Ладно. Прости. Мы вернемся к Бейнбридж. Ты говорила? – Слишком поздно. – Нет-нет. — Гермиона подтянулась, перекинула ногу через Беллатрикс и уселась у нее на бедрах. Уперлась руками по обе стороны ее головы. — Ты должна мне рассказать. – Очевидно, что ты гораздо больше очарована Крымской войной.       Гермиона применила самое смертоносное оружие: «глазки щенка». – Ну пожалуйста? – Не делай так, — тут же среагировала Беллатрикс, закрыв лицо Гермионы ладонью. — Это нечестно. – Ты ведь сама сказала, что не веришь в честную игру, разве нет? — парировала Гермиона, поймав ее за запястье и прижав к матрасу. – Я... — челюсти Беллатрикс сжались. Капитуляция была близка.       Наконец, рваный выдох. – Просто... ты была так увлечена этой своей чудесной книгой. На лбу появилась эта твоя морщинка, будто на ней весь мир держится. В волосах запуталось солнце. И ты... — ее свободная рука скользнула по боку Гермионы. Пальцы подрагивали. — Ты была чертовски красивой. И я поняла, что та помойная яма, в которой я находилась, кажется уже не такой уж и помойной. Уголок ее рта на мгновение дернулся — так бывает, когда человек признается в смертельной ране. – Вот о чем я думаю.       Сердце Гермионы переполнилось. Она заулыбалась, как последняя дурочка. – Я была красивой? – Ох, ну теперь ты просто напрашиваешься на комплименты. – Возможно.       Взгляд, полный раздражения, смирения и нежности, вернулся. Гермиона встретила его открыто. – Так и есть, — сказала Беллатрикс. — Совершенно роскошная. И абсурдно умная. И сумасшедшая — но в стиле злого гения. Должно быть, в прошлой жизни я спасла пару деревень от чумы, раз заслужила оказаться здесь. Ну как, пойдет?       Слеза уколола уголок глаза Гермионы.       Беллатрикс напряглась: – Какого черта ты ревешь? – Я не реву. Ну... реву. Но это слезы радости. – Радости?.. Что с тобой не так? – Ты никогда не плакала от радости?       Беллатрикс уставилась на нее так, будто Гермиона спросила, вела ли она когда-нибудь розовый дневник с блестками. После чего-то, похожего на исчерпывающие сорокавосьмилетние раскопки в архивах памяти, она нехотя выдавила: – Ну, бывало. Случалось. Но никогда от радости. – Значит, ты никогда не была достаточно счастлива. Что ж, надеюсь, теперь ты счастлива. В смысле, по-настоящему. Это так? – Во имя всех чертей, ты перестанешь разводить эту розовую слякоть, если я отвечу? – Да. — Гермиона вытерла глаз тыльной стороной ладони, наполовину смеясь над собой. — Тогда мы сможем вернуться к физическим упражнениям. – Хвала Мерлину, — выдохнула Беллатрикс. — Да, питомец. Я счастлива.       Гермиона просияла. Ее сердце, и без того раздутое до предела, умудрилось расшириться еще больше. Вопреки всему, вопреки всем противоречиям, вопреки нескольким фундаментальным законам физики (и немалому числу министерских указов), они нащупали свое собственное, шаткое равновесие.       Она наклонилась, чтобы поцеловать ее, и прошептала в губы Беллатрикс: – Я тоже.       Той ночью она узнала, что, оказывается, существуют категории. Беллатрикс могла трахнуть ее до потери сознания — это да. Но она также могла заниматься с ней любовью до тех пор, пока Гермиона не готова была поклясться, что их атомы слились в единое целое. То, что нумерологи сочли бы безумием, а поэты царапали бы в винном восторге на полях вечности.       Они продолжали, пока свечи не догорели и не погасли. Пока простыни не пропитались потом и чем-то неуловимым, принадлежащим только им двоим. Пока ночь не стала настолько переполненной признаниями, нелепостями и бесстыдными откровениями, что не могла бы вынести больше ни одного.       Где-то там Вселенная сделала пометку об этой маленькой катастрофе преданности. Две ведьмы, которым ни за что не следовало сталкиваться, всё равно сделали это. Разум возлег с Безумием, и — смотрите-ка — небосвод не треснул, и звезды не посыпались в знак протеста. Впереди будут споры, конечно. И крики, угрозы проклятиями, разорванные пополам рубашки и мстительные ласки у раковины в ванной. Будут усталые вздохи Андромеды и гримасы друзей Гермионы, будто те проглотили живых слизней.       Будет целая нация, жаждущая крови, если их секрет когда-нибудь просочится за эти стены.       И всё же, прижимаясь к боку Беллатрикс, Гермиона Грейнджер — образцовая сотрудница, спасительница Спасителя, самопровозглашенный страж здравого смысла — обнаружила, что ей на это абсолютно, категорически, до лампочки.