Enemies In High Heels (Враги на Шпильках)

***

      Бостонский горизонт вгрызался в темноту, точно острая стеклянная формула, решая уравнение, в котором не было места случайностям. В своем пентхаусе-библиотеке Реджина Миллс опустила бокал бордо на массивный стол — жест полководца, окончательно утвердившего план наступления.       Сначала она планировала ограничиться одним бокалом. Потом, с холодным изяществом, разрешила себе второй. В конце концов, личные запреты были для неё чем-то вроде интернов: толку от них ровно до поры до времени, и рано или поздно их приходится увольнять за профнепригодность.       Вино в графине дышало, медленно и тяжело, словно затаившийся в углу зверь. Телефон лежал «лицом» вниз рядом с кипой документов — маленькое черное зеркало, скрывающее молчание. А за панорамным окном город следил за ней с терпеливой наглостью кота, который точно знает, когда его жертва сделает первый неверный шаг.       Вместо того чтобы составлять финальный отчет для клиента, Реджина стояла босиком на теплом дереве пола. Каблуки были безжалостно сброшены у входа, волосы рассыпались по плечам, избавляясь от жестких оков шпилек. На смену структурированному платью пришли шелковый топ и свободные брюки — зрелище, которое повергло бы в глубокий шок любого, кто верил, будто Реджина Миллс и спит в своих стальных доспехах.       Из скрытых динамиков едва слышно лился струнный квартет. Брамс. Её самодисциплина всегда обожала это извращенное притворство — будто она тайно замужем за романтикой, хотя на деле это был брак по расчету с одиночеством.       Вчерашний резкий виски был убран на дальнюю полку. Сегодняшнее вино казалось уступкой нежности. Опасной, текучей уступкой, которая размывала четкие границы её мира.       Она методично твердила себе: вино поможет уснуть. Твердила: за отчет лучше взяться на свежую голову утром. Реджина скармливала себе тысячи оправданий, которые в любой другой вечер звучали бы безупречно логично, но сегодня по сути были чистым враньем. Единственная правда заключалась в том, что она не могла сосредоточиться на цифрах, пока в памяти всё еще пульсировал ритм чужих шагов.       Экран телефона внезапно ожил, разрезая уютный полумрак пентхауса холодным белым светом.

      Напоминание: 20:45 — Тезисы для WZBX.

      Реджина смахнула уведомление резким, почти раздраженным жестом, помечая задачу как выполненную, хотя к работе даже не притрагивалась. Снова плеснула вина в бокал — на этот раз чуть больше, чем позволял дюйм самоконтроля. Она принялась кружить по периметру гостиной, точно часовой на посту, проверяющий надежность границ: тисненые корешки книг, безразличный вид из окна, массивный рабочий стол, холодный камень барной стойки и снова книги.       Круг замкнулся. Взгляд неизбежно зацепился за экран ноутбука, где в папке входящих горела пометка, сделанная её собственной рукой — «Свон».       Это была запретная территория. В этой папке хранились не просто письма — там хранился сквозняк, который Реджина сама впустила в свой дом. Открывать нельзя. Это было бы признанием поражения. Это было бы актом капитуляции перед собственным любопытством.       Она открыла.       В папке «Свон» теснился целый ворох рабочих вложений, сухих справок и ссылок на вчерашние протоколы. Но Реджина, пропуская официальный шум, смотрела на последнее сообщение — короткое, острое, как осколок стекла.

«Приходите и посмотрите лично. Посидите за нашим круглым столом. Задайте свои самые каверзные вопросы — те самые, на которые никто не рискует отвечать. Я даже приберегу для вас кресло со спинкой, достаточно прочной для ваших стандартов».

      Реджина сделала глоток, чувствуя, как бордо разливается по горлу терпким теплом.       Приглашение пахло порохом и дешевым кофе из непримечательного склада — или где там Эмма обустроила свой штаб.       — Вы безрассудны, мисс Свон, — негромко произнесла она в пустоту пентхауса, обращаясь к мерцающему монитору.       Голос прозвучал почти нежно, несмотря на ядовитый подтекст.       — Звать волков в собственное логово — крайне плохая затея. Особенно если это логово выстроено из картона и ваших иллюзий.       Она снова перечитала фразу про «кресло со спинкой». Эмма знала, куда бить: она высмеивала её аристократическую отстраненность, её потребность в жесткой опоре. Но за этим сарказмом Реджина видела нечто иное — открытое приглашение в мир, где нет «стеклянных формул» и пентхаусов-библиотек. Мир, где Реджине Миллс, возможно, впервые за долгое время предложат не трон, а место за общим столом.       Тишину комнаты прорезал еще один сигнал — едва слышный, деликатный, словно шепот сообщника. Это было уведомление из той скрытой папки, где Реджина хранила то, что не касалось ни клиентов, ни города, ни даже её собственного отражения в зеркале.

      Напоминание: 21:15 — Перестань думать о танце.

      Реджина замерла с бокалом в руке. Читать это сейчас, спустя дни попыток выстроить новые стены, было почти физически больно. Она смахнула сообщение резким, рваным движением — так смахивают пепел с дорогого атласа. Телефон снова полетел на стол «лицом» вниз, лишаясь возможности свидетельствовать против своей хозяйки.       В этом жесте было всё: и ярость на собственную слабость, и признание того, что план провалился. Она могла контролировать рынки, мэрию и даже Брамса в своих динамиках. Но она не могла заставить свой разум подчиниться расписанию.       — Черт бы вас побрал, мисс Свон, — прошептала она в темноту.       Цифры на часах сменились на 21:16. Попытка провалилась. Обратный отсчет под ребрами только что ускорился.       Тишина пентхауса была вероломно нарушена: телефон на столе немедленно завибрировал, подпрыгнув на полированной поверхности. Реджина посмотрела на него так, будто гаджет нанес ей личное оскорбление, посмев прервать её диалог с Брамсом и собственными мыслями.                   Зелина: «Ты жива или тебя там заживо замуровали в твоем драгоценном небоскребе?»       Реджина улыбнулась вопреки самой себе, чувствуя, как колючая нежность к сестре пробивается сквозь раздражение. Сообщения от Зелины вечно балансировали где-то между категориями «абсолютно бесполезно» и «смертельно срочно».                   Реджина: «Жива. Работаю».                   Зелина: «И работаешь, и нет. Твои уловки слишком очевидны даже через экран. Попей водички, сестренка, ты перегрелась».                   Реджина: «Командирша».                   Зелина: «Это генетическое, смирись. Давай к делу: кто она?»       Реджина замерла. В этом мире не существовало замков — ни цифровых, ни стальных, — способных защитить от безжалостной проницательности сестры. Зелина не спрашивала «что происходит», она сразу била в цель.                   Реджина: «Доброй ночи, Зелина».                   Зелина: «А-а. Значит, «Она» с большой буквы. Та самая, из-за которой ты забыла, как ставить подписи под контрактами. Спокойной ночи, Ваше Величество. Постарайся не сжечь Бостон до утра».       Реджина снова отложила телефон — на этот раз почти бережно, словно боясь, что он снова заговорит голосом правды. Плеснула себе еще вина — меньше дюйма, почти не грех, всего лишь капля для храбрости, которой ей внезапно стало не хватать. Она выдохнула, глядя на свое отражение. Зелина была права: «Она» уже здесь, в этой комнате, даже если физически находится на другом конце города за «круглым столом».       

***

             На другом краю Бостона, в лофте, где воздух был пропитан запахом эвкалипта и терпким электричеством азарта, Эмма Свон заняла собой весь диван, растянувшись на нем по диагонали — жест человека, который не привык спрашивать разрешения, чтобы занять свое место в мире.       Таблица в открытом ноутбуке, на которую она смотрела последние два часа, уже перестала быть набором сухих данных. Теперь она казалась ей причудливым танцем — сложным, ломаным ритмом, в котором она пыталась угадать следующий шаг противника. Или партнера.       Руби упорхнула час назад, напоследок велев ей: «Спи так, Свон, спи так, будто ты не находишься в самом центре чертовски закрученного сюжета». Но сон был последним, о чем Эмма могла сейчас думать.       Телевизор что-то невнятно шептал на заднем плане, заполняя пустоту белым шумом, а забытая на столике коробка с лапшой давно остыла, являясь немым подношением алтарю женской целеустремленности. Эмма лениво крутила в пальцах карандаш, то и дело возвращаясь взглядом к отправленному письму.       Эмма убеждала себя, что она расслабляется. Она почти верила в то, что второй бокал Пино-нуар был налит исключительно ради антиоксидантов и заботы о сосудах. Она твердила себе, что не станет проверять официальный блог Миллс на наличие новых постов — и, разумеется, проверила.       Ничего нового. Конечно. Реджина не делала «посты» ради охватов; Реджина выпускала манифесты, меняющие реальность. Но в груди у Эммы всё равно теплилось странное, щекочущее чувство — предчувствие того, что в темном доме за одной из дверей забыли выключить свет. И она знала, что за этой дверью скрывается её приглашение.       Её телефон завибрировал, нарушая гул телевизора. Неизвестный номер. Тот самый «неизвестный», который Эмма знала наизусть, хотя так и не сохранила в контактах, чтобы оставить себе иллюзию выбора.       На этот раз она даже не попыталась изобразить сдержанность или выждать положенные три гудка. Она ответила мгновенно.       — Мисс Свон, — произнесла Реджина.       Голос звучал теплее, чем позволяли строгие приличия делового этикета, окутывая Эмму чем-то вроде тяжелого бархата с вплетенной в него низкой, едва уловимой мелодией.       — Вы всегда так самоотверженно отвечаете на звонки с незнакомых номеров? Или это просто бессонница делает вас неосторожной?       — Я всегда отвечаю, когда звонят неприятности, — отозвалась Эмма. Её непроизвольный зевок в конце фразы перешел в ленивую, почти кошачью улыбку. — Это помогает не терять вкус к жизни. Привет.       Наступила микросекунда тишины — крошечный вакуум, в котором застрял воздух всего Бостона. Реджина заметила это «привет». Она почувствовала его кожей, как чувствуют несанкционированное проникновение на охраняемый объект. Обычное, человеческое «привет» для неё сейчас было опасной брешью в протоколе, которую она поспешно решила игнорировать — только бы не выдать собственного замешательства перед этой простотой.       — У меня вопрос, — произнесла Реджина, пытаясь вернуть голосу прежнюю вертикальную устойчивость.       — Неужели этот вопрос действительно существует? — хмыкнула Эмма, поудобнее устраиваясь на диване и прижимая телефон к уху плечом. — Или вы собираетесь импровизировать на ходу, пока не нащупаете достаточно вескую причину не вешать трубку первой?       Наступила еще одна пауза — на этот раз густая, наполненная электричеством и запахом Пино-нуар и Бордо по обе стороны провода. А затем, к тайному, сладкому восторгу Эммы, случилось то, чего нельзя было просчитать: смех.       Он был коротким и невероятно интимным — словно подброшенная и пойманная в ладонь серебряная монета. В этом звуке не было издевки, только внезапное, почти детское признание поражения перед чужой проницательностью.       — И то, и другое, — наконец призналась Реджина, и в её голосе снова проступила сталь, хотя края этой стали всё ещё были оплавлены недавним смехом. — У меня прикладной вопрос: ваши цели по закупкам. Как именно вы собираетесь проверять разнообразие субподрядчиков, помимо их собственных радужных отчетов?       — Случайные проверки, — Эмма мгновенно выпрямилась на диване, её рабочие рефлексы проснулись так же быстро, как у хищника на шорох в кустах. — Плюс сертификация независимой третьей стороной. Мы в этом городе никому не верим на слово, если есть хотя бы призрачная возможность проверить всё лично. А что, Миллс? Планируете эффектно поймать нас на жульничестве в первом же квартале?       — Я предпочитаю ловить вас на превышении скорости, — парировала Реджина, и Эмма почти физически почувствовала, как та приподняла бровь на другом конце провода. — Жульничество — это скучно. В нём нет грации. Только дефицит воображения.       Она сделала паузу, и звук того, как бокал коснулся поверхности стола, прозвучал в тишине лофта Эммы как выстрел стартового пистолета.       Эмма расплылась в широкой, безоружной улыбке, откидывая голову на спинку дивана.       — Сколько вина вы уже выпили, мисс Миллс?       На другом конце провода Реджина шумно, глубоко вдохнула — так, будто только сейчас вспомнила, что у неё вообще есть легкие и они требуют кислорода.       — Достаточно, чтобы набраться смелости говорить прямо, — её голос стал тише, глубже. — Но всё еще недостаточно, чтобы позволить себе стать небрежной.       — Небрежность — это весело, — мягко возразила Эмма, глядя на огни Бостона за окном. — Вам определенно стоит попробовать это хотя бы раз в жизни. Просто чтобы узнать вкус.       — Я не занимаюсь «весельем», мисс Свон, — отрезала Реджина. В её тоне снова проснулась та самая ледяная королева, но секунду спустя Эмма прямо-таки услышала её улыбку через тысячи миль проводов — тонкую, торжествующую. — Я работаю на результат, исключительно приходя к победе.       — Веселье — это тоже своего рода победа, — парировала Эмма, не сдавая позиций.       — Сказано человеком, который, очевидно, считает десерты основной группой продуктов, — Реджина мгновенно вернулась на привычную территорию утонченного сарказма и светской иронии. Она «считывала» Эмму с пугающей точностью: её страсть к сахару, остывшую лапшу на вынос и общее, почти вызывающее пренебрежение к любым строгим диетам и правилам.       — Так и есть, — подтвердила Эмма, и её голос стал тише, опаснее. — И еще кое-что, Реджина. Вы определенно умеете веселиться. Я видела ваши глаза на танцполе.       Она перешла в наступление прежде, чем сама успела это осознать. Эмма напоминала ей, что никакие слова о «победах», «аудитах» или «результатах» не сотрут того, что произошло между ними в танце. Никакие «дюймы вина» не заглушат тот факт, что Эмма Свон видела настоящую Реджину — ту, которая всего на мгновение отпустила контроль и позволила себе просто чувствовать ритм, а не диктовать его.       Тишина в трубке стала почти осязаемой, плотной, как бостонский туман. Реджина видела тот вечер в музее в своих мыслях просто потому, что о нем в эту секунду думала Эмма. Они обе замерли в этом общем мгновении — коротком замыкании памяти, которое вежливо растянулось, а затем лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь горьковатый привкус Пино-нуар.       Голос Реджины стал тише, утратив свою стальную огранку.       — Вы когда-нибудь… выключаете это?       — Что именно? — спросила Эмма. Она затаила дыхание, прекрасно понимая, о чем речь, но нуждаясь в том, чтобы Реджина произнесла это вслух.       — Свою энергичность, — пояснила Реджина, и каждое слово давалось ей с трудом. — Эту… роль. Ту часть себя, которая всегда «включена».       Последнее слово прозвучало почти беззащитно, словно оно нечаянно вышло на ледяную улицу без своего привычного кашемирового пальто и тут же продрогло до самых костей. В этом вопросе не было сарказма. В нем было изнеможение человека, который забыл, где у него находится выключатель.       Эмма посмотрела в темное окно и увидела свое отражение — размытый силуэт женщины, которая всю жизнь предпочитает шутить, лишь бы не признаваться в очевидном.       — Иногда, — негромко ответила она. — Обычно, когда я устаю настолько, что начинаю принимать тишину за призыв к действию. Это… изматывает.       — А когда вы не устали? — в голосе Реджины проскользнул странный, почти исследовательский интерес.       Эмма перевела дух, чувствуя, как слова сами просятся наружу.       — Тогда я звоню Руби и несу всякую чепуху, пока не начинаю смеяться. Пока мир снова не становится управляемым и понятным.       — О, — отозвалась Реджина, и в этом звуке спряталась тень улыбки, горькой и одновременно нежной. — Разумно. У меня тоже когда-то был такой человек.       — Был? — Эмма зацепилась за прошедшее время так, словно от этого зависел исход дела.       — Люди меняются, мисс Свон, — бросила Реджина. В её устах это не значило ничего. И значило абсолютно всё — годы одиночества, упакованные в одну сухую фразу.       Эмма едва не выпалила: «Я могла бы стать для вас таким человеком». Это было бы безрассудно, отчаянно и, с точки зрения здравого смысла, — просто катастрофически. Это было бы сжиганием всех мостов еще до того, как они были построены. Поэтому вместо этого она мягко сказала:       — Что ж… Можете иногда одалживать мою Руби. По выходным она почти не кусается.       Реджина не ответила сразу. На этот раз тишина была похожа на руку, мертвой хваткой вцепившуюся в дверной косяк, чтобы обрести хоть какую-то опору перед тем, как решиться войти в темную комнату.       — Мисс Свон, — сказала она наконец. В её голос вернулась привычная ровность, тот самый бархат, в складках которого всегда было спрятано лезвие. — Вы когда-нибудь жалели, что не сказали что-то другое в нужный момент? Что промолчали, когда стоило заговорить, или выбрали не те слова?       — Постоянно, — честно призналась Эмма. — Обычно это осознание накрывает меня часа через два после того, как оно могло бы пригодиться. Мой внутренний критик всегда опаздывает к началу шоу.       — А я — нет, — жестко отрезала Реджина. — Обычно я безупречна в своих расчетах. — Пауза. Она слышала собственное дыхание, которое стало слишком тяжелым для этого ночного воздуха. — Но сегодня… сегодня я жалею.       Сонливость Эммы как рукой сняло. Она мгновенно выпрямилась, чувствуя, как по спине пробежал электрический разряд. Она сглотнула, боясь спугнуть этот момент, который казался слишком хрупким для их мира.       — Скажите это сейчас, — выдохнула Эмма.       Еще одна пауза — на этот раз более тонкая и натянутая, словно струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Эмме, вопреки всякой логике и расстоянию, послышался струнный квартет в квартире Реджины — а может, она просто сама его выдумала, пытаясь заполнить эту звенящую пустоту.       Вино разливало вязкое тепло по её телу, притупляя осторожность. И Эмма представила — без спроса, без всякого рационального разрешения — Реджину в шелках и босиком на теплом дереве пола. Она видела её на фоне панорамных огней города, которые раскрашивали её кожу холодным неоном и теплым золотом. Эмма представила, какова была бы эта ночь на вкус прямо сейчас, на губах Реджины, если бы…       Если бы между ними не было этих миль, этих должностей и этой бесконечной, выверенной до миллиметра войны.       — Вы всё еще здесь? — голос Реджины вырвал её из наваждения. Он звучал так, будто она сама только что вернулась из того же самого запретного места в своих мыслях.       — Здесь, — выдохнула Эмма, и её собственный голос показался ей чужим. — Я никуда не уходила.       — Мой психотерапевт пришел бы в первобытный ужас от этого разговора, — внезапно выдала Реджина, и Эмма едва не поперхнулась воздухом.       — У вас есть психотерапевт? — изумилась она, и её голос невольно стал мягче, переходя на почти нежный, обволакивающий тон.       — У меня их трое, — сухо, почти деловито бросила Реджина, выстраивая последнюю, шаткую преграду. А затем, в одну секунду, она просто с грохотом уронила свою броню на то самое теплое дерево пола. — Я хотела сказать… — Она запнулась, переводя дыхание, и начала снова, уже гораздо тише, почти шепотом. — На том вечере… когда мы танцевали… я хотела вас поцеловать.       Эмма крепко зажмурилась. Мир вокруг нее качнулся и перестал существовать. Больше не было лофта, запаха эвкалипта, остывшей лапши и ночного Бостона. Существовал только этот голос в трубке и её собственное воображение, которое внезапно стало опаснее любой реальности.       — Я знаю, — выдохнула Эмма в пустоту комнаты.       — Разумеется, — в голосе Реджины прозвучало что-то вроде ласкового оскорбления, горькая усмешка над собой и ситуацией. — Вы отлично чувствуете моменты, когда людям мучительно хочется, чтобы их простили за их собственную предсказуемость.       — Это то, чего вы хотите? — негромко спросила Эмма, чувствуя, как сердце бьется где-то в самом горле. — Прощения?       — Боже, нет, — почти испуганно выдохнула Реджина, и этот звук был самым живым из всего, что Эмма когда-либо от неё слышала. — Прощение — это для слабых, Свон. Я хочу огня, в котором смогу выстоять.       У Эммы перехватило дыхание. Границы между ними стерлись, превратившись в пыль под тяжестью этой фразы.       — Реджина…       — Не надо, — резко прервала её та. — Пожалуйста, не произноси моё имя таким тоном, если только не намерена… — Она осеклась, издав короткий, горловой звук, похожий на приглушенное рычание — чистая, концентрированная досада на собственное отсутствие дисциплины. — Это было ошибкой. Это вино говорит вместо меня. Весь этот разговор — стратегическая ошибка.       — Может быть, — согласилась Эмма, не сводя глаз с ночных огней, которые теперь казались отражением того самого огня, о котором говорила Реджина. — А может, это единственная по-настоящему честная вещь, которую мы обе сказали за всю неделю.       Наступила очередная осязаемая тишина — долгая, густая, как оседающая после взрыва пыль. А затем, когда секундная стрелка совершила свой полный круг, вернулся прежний голос Реджины Миллс — идеально отполированный, точный и холодный, как скальпель хирурга.       — Вам следует стереть этот звонок из памяти, мисс Свон, — заявила Реджина, и в её голосе снова зазвучала та холодная, безупречная интонация, которая обычно предвещала конец аудиенции. — Я именно так и поступлю.       — Лжете, — мягко произнесла Эмма.       В этой короткой фразе было столько нежности и такой острой, почти болезненной проницательности, что одно неловкое движение — и можно было бы пустить кровь. Это было не обвинение, а прикосновение к открытой ране.       — И весьма часто, — призналась Реджина.       Эта внезапная, голая честность заставила их обеих замереть на разных концах города. Стены пентхауса и стены лофта словно исчезли, оставив их двоих в пустоте, где больше не за чем было прятаться.       — Напишите мне, — выпалила Эмма прежде, чем успела включить своего внутреннего цензора. — Если сказать это вслух сейчас — слишком… обнаженно. Слишком реально. Просто напишите мне то, что хотели сказать тогда, в музее.       — Нет, — быстро и оборонительно ответила Реджина. — Исключено. Это было бы…       Она замолчала на полуслове. Вино, как верный и предсказуемый союзник, совершило свой последний маневр: оно подтолкнуло и с грохотом захлопнуло дверь перед самым носом её ускользающего самообладания. Реджина поняла, что проиграла этот раунд самой себе.       — Ладно, — бросила она, и в её голосе послышалось явное раздражение от собственной капитуляции. — Одно сообщение. Одно-единственное, Свон.       Связь оборвалась. Резко, без прощаний.       Эмма ждала, не выпуская телефон из рук. Её сердце вело себя так, будто ему только что купили профессиональную ударную установку и оно решило выдать самое безумное соло в истории человечества. Секунды растягивались, становясь вечностью.       Наконец, телефон пискнул, подсветив её лицо бледным сиянием экрана.                   Неизвестный (читай: Реджина): «Я не люблю, когда кто-то нарушает мой идеальный порядок. Вы это делаете, мисс Свон. Вы врываетесь в мои мысли без всякого разрешения. И это самое возмутительное нарушение протокола, с которым я когда-либо сталкивалась».       Улыбка Эммы стала настолько широкой, что грозила навсегда изменить черты её лица. Это было оно. Не признание в любви, но нечто гораздо более ценное для Реджины Миллс — признание её капитуляции перед хаосом, который принесла с собой Эмма.       Она набрала ответ мгновенно, чувствуя, как внутри всё поет.                   Эмма: «Всегда пожалуйста».       Телефон снова ожил в её руке.                   Реджина: «Вы… невыносимы. И абсолютно неуместны».                   Реджина: «Вы как неоновая вывеска, мигающая в самом центре строгого исторического квартала».       Эмма тихо рассмеялась и уткнулась лицом в ладонь, чувствуя, как горят щеки. Реджина оставалась верной себе даже в моменты капитуляции: если она и признавала чужую значимость, то только через сравнение с чем-то раздражающим и ярким.                   Эмма: «Так что, Ваше Величество? Вы хотите меня выключить?»       Наступила долгая пауза. Эмма видела, как в чате то появлялись, то исчезали три точки. Она почти физически чувствовала, как Реджина там, в своем пентхаусе, сражается с желанием нажать «удалить».             Реджина: «Нет».             Реджина: «Я хочу… отрегулировать часы работы».       Эмма откинула голову на спинку дивана и уставилась в потолок. Это было лучшее, что она слышала за всю свою жизнь. Реджина Миллс официально признала, что неоновый свет Эммы Свон теперь включен в её личное расписание. Она беспомощно рассмеялась вслух, и этот звук эхом отозвался в пустом лофте. Она чувствовала, как расстояние между ними сокращается до толщины экрана.                   Эмма: «Мы могли бы договориться о часах посещения. У меня гибкий график для особых случаев».       Ответы Реджины теперь приходили всё быстрее; инерция признания ослабляла струны, которые она обычно держала натянутыми до звона. Она больше не фильтровала слова. Она просто позволяла им течь.                   Реджина: «Вы стоите слишком близко в людных залах. Слишком близко для того, кто претендует на роль постороннего».                   Реджина: «Вы занимаете место так, будто вам когда-то сказали, что вам в этой жизни ничего не светит, и вы решили забрать всё силой. Весь мир, если потребуется».                   Реджина: «Это… завораживает, мисс Свон».       В груди у Эммы произошло то, чего она никогда не позволяла себе наяву — маленькое, тихое крушение всех защитных барьеров. Она затаила дыхание и напечатала то, что видела между строк каждого её сообщения:                   Эмма: «Вы называете меня «мисс Свон» только тогда, когда изо всех сил стараетесь не сказать что-то другое. Это ваша последняя линия обороны, Реджина».       Целую минуту — тишина. Эмма не торопила. Она положила телефон на бедро и безучастно смотрела, как парочка в ситкоме на экране расстается в четвертый раз за три сезона и неуклюже шутит об этом. Весь этот искусственный мир казался теперь картонным и плоским.       Телефон снова ожил, обжигая ладонь вибрацией.                   Реджина: «Эмма».       Просто имя. Одинокое на белом фоне экрана. Босое, лишенное титулов, брони и защиты. В этом одном слове было больше капитуляции, чем во всех предыдущих абзацах.       У Эммы внезапно защипало в глазах. Она была готова к спорам, к сарказму, к интеллектуальным дуэлям, но к этой тихой, беззащитной искренности она не была готова совершенно. Её собственное имя, написанное рукой Реджины, казалось новым словом, значение которого ей только предстоит выучить.       Она напечатала в ответ, чувствуя, как дрожат пальцы:                   Эмма: «Реджина».       Снова тишина. Пространство между пентхаусом и лофтом наэлектризовалось до предела. И затем пришло еще одно сообщение:                   Реджина: «От вас пахнет цитрусом, бумагой и чем-то, что я теперь… признаю победой».       Эмма уставилась на экран, забыв, как дышать. Эта фраза была настолько интимной, что казалась почти осязаемым прикосновением к шее. Она подумала, что напечатала бы эти слова на футболке, но никогда в жизни не осмелилась бы её надеть — слишком много в них было обнаженной правды.       Она закусила губу и ответила, вкладывая в каждое слово всё то, что не решалась сказать в глаза:                   Эмма: «А от вас пахнет финалами, которые внезапно могут стать началом».       Назвать Реджину Миллс «финалом» было дерзостью. Но назвать её «началом» — это было почти признание в любви. Или, по крайней мере, в абсолютной готовности открыть эту новую, пугающую главу вместе с ней.       Экран телефона вспыхивал снова и снова, разрезая темноту спальни Эммы короткими, хлёсткими фразами — Реджина, вероятно, придя в ужас от собственного поэтического порыва и того, насколько глубоко она позволила Эмме заглянуть в свою душу, тут же включила режим «контроля ущерба» и выдала холодную «правку»:                   Реджина: «Это безрассудно».                   Эмма: «Ужасно».                   Реджина: «Профессионально самоубийственно».                   Эмма: «Лично — непреодолимо».       Эмма видела в этих словах не просто текст, а то, как Реджина выстраивает стену, которая тут же дает трещину под напором её собственного желания. Каждое слово — как удар пульса.                   Реджина: «Перестаньте умничать, Свон».                   Эмма: «Перестаньте замечать, Реджина».       На этом последнем сообщении всё замерло. Эмма знала, что Реджина не сможет «перестать». Это всё равно что просить гравитацию перестать притягивать предметы к земле. Она отложила телефон на тумбочку и закрыла глаза, чувствуя, как по комнате всё ещё вибрирует эхо этого признания.       Точки в строке мессенджера появлялись и исчезали, словно Реджина на том конце провода вступала в рукопашный бой с собственной гордостью. Когда пришло следующее сообщение, в нем явно не хватало привычного лоска; оно выглядело рваным, обнаженным, будто автокоррект взяли в заложники и заставили говорить правду.                   Реджина: «Я не привыкла желать того, что нельзя внести в официальное расписание».       У Эммы перехватило дыхание. Это было самое честное признание в уязвимости.                   Эмма: «Аналогично. Но мы можем вписать это карандашом. Чтобы всегда была возможность… стереть, если станет слишком страшно».                   Реджина: «Вы когда-нибудь следуете своим же советам, мисс Свон?»                   Эмма: «Раз в квартал. Квартальные цели, помните?»                   Реджина: «Вы сейчас улыбаетесь телефону. Я почти чувствую это сияние отсюда».                   Эмма: «А вы снова видите свое отражение в окне, Реджина. Вы всегда так делаете, когда притворяетесь, что вам не одиноко».       Ответ пришел не сразу. Тишина в лофте стала давящей. Эмма испугалась, что подошла слишком близко к обрыву и нечаянно столкнула камень вниз, прямо в пропасть их едва установившейся связи. Она уже была готова извиниться, стереть, забрать слова назад, но экран снова мигнул:                   Реджина: «Я же просила не называть меня по имени, Эмма. Если только вы не собираетесь…»                   Эмма: «…если я не собираюсь этого делать в реальности. Я помню правила».                   Реджина: «Да».       Это «да» повисло в воздухе, тяжелое и влажное.       Эмма откинулась на подушки и уставилась в потолок, будто там, между пятнами тени, был скрытый подтекст или инструкция по выживанию. «Боже, что я творю?» — спросила она в пустоту. Потолок равнодушно прошептал в ответ: «Пьяные сообщения через посредника в лице трех бокалов Пино-нуар. Классика саморазрушения».       Она глянула на часы. 22:41. Город за окном и не думал затихать: тяжелые автобусы хрипло спорили с трафиком, а сирены скорых прошивали ночной воздух резкими красными стежками, как хирургические швы на теле Бостона.       Телефон завибрировал — долго, настойчиво. На экране появилось длинное сообщение, разбитое на рваные строки. Казалось, Реджина яростно боролась с кнопкой «отправить», несколько раз проигрывала этой битве и, наконец, сдалась на милость победителю.                   Реджина: «Когда в очередном движении танца вы перехватили инициативу»                   Реджина: «я хотела спросить,»                   Реджина: «собираетесь ли вы делать это всегда и везде».                   Реджина: «И знаете, я хотела бы вам это позволить».       Эмма с силой закрыла глаза рукой, чувствуя, как кровь стучит в висках. «Господи», — сорвалось с её губ. Это было больше, чем флирт. Это было приглашение в эпицентр бури. Теперь между ними не осталось ни одной стены, ни одного юридического термина, ни одного «мисс Миллс». Только эта пугающая, звенящая возможность.       Она начала печатать. Медленнее, чем обычно, взвешивая каждое нажатие на клавишу, боясь, что даже лишний пробел может разрушить эту хрупкую тишину.                   Эмма: «Нам придется освободить место для двоих лидеров, Реджина. Иначе мы просто отдавим друг другу ноги в этом тесном пространстве».                   Реджина: «Я никогда не наступаю на ноги. Моя техника безупречна».                   Эмма: «О, я знаю. Вы просто нежно сокрушаете их своими лабутенами, и люди даже благодарят вас за это».                   Реджина: «Верно».       Эмма помедлила, чувствуя, как азарт борьбы сменяется чем-то гораздо более глубоким и опасным. Она решила нанести решающий удар по её защите.                   Эмма: «Вы ведь понимаете, что только что признались — уже во второй раз за этот вечер — что хотели меня поцеловать».       Ответ пришел почти мгновенно, без тени прежних колебаний.                   Реджина: «Я прекрасно понимаю, что призналась в этом дважды».                   Эмма: «Не то чтобы я вела строгий учет…»                   Реджина: «Вы считаете, Эмма. Вы просчитываете каждый ход, каждую эмоцию и каждую секунду тишины. Именно поэтому вы и побеждаете».       Эмма сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Признание её силы из уст Реджины Миллс звучало интимнее, чем любое другое слово. Она набрала ответ, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля:                   Эмма: «Я побеждаю только потому, что знаю, когда пора выйти из игры, чтобы не потерять всё».                   Реджина: «Неужели?»       В этом коротком «Неужели?» слышался вызов, ирония и обещание того, что из этой игры Эмме просто так уйти не позволят.       Пальцы Эммы замерли над клавиатурой, подсвеченные голубоватым мерцанием экрана. В голове пронеслись десятки сценариев. Она могла бы сказать «да», отключиться и завтра с самого утра начать возводить между ними стену из казенных кирпичей и юридических терминов. А могла бы сказать «нет» и позволить вырасти совсем другому городу на обломках их прежней вражды.       Вместо всего этого она напечатала два слова:                   Эмма: «Не сегодня».       Слова повисли в воздухе, словно дым после выстрела. В квартире гудела плотная тишина. Парочка в ситкоме на экране нашла очередную плоскую шутку, чтобы заклеить свое разбитое в четвертый раз сердце. Эмма замерла, ожидая укола вины за свою прямоту, но обнаружила лишь… странный, глубокий покой.       Ответ Реджины задержался. И когда он наконец пришел, это была исповедь, искусно замаскированная под сухое техническое заключение.                   Реджина: «Я… не в форме».       Эмма невольно улыбнулась, представляя, каких трудов стоило той признать малейшее несовершенство.                   Эмма: «Подшофе?»                   Реджина: «Я предпочитаю термин «расторможена». Это звучит… научно оправданно».                   Эмма: «А я предпочитаю — «честна». Это звучит по-настоящему».                   Реджина: «Не привыкайте к этому, мисс Свон. Завтра вернется мой идеальный порядок».                   Эмма: «Я к вам никогда не привыкну, Реджина. Вы не из тех вещей, к которым можно адаптироваться».       Точки в нижнем левом углу мессенджера пульсировали. Замирали. Снова пульсировали. Казалось, на том конце провода Реджина ведет свой последний, самый изматывающий бой с собственной гордостью. Когда они наконец сложились в слова, в них чувствовалась почти физическая усталость.                   Реджина: «Я кладу телефон. Сейчас. Немедленно».       Эмма улыбнулась, чувствуя, как напряжение в плечах окончательно сменяется мягким теплом.                   Эмма: «Доброй ночи, Реджина».       Наступила длинная пауза. Эмма уже была готова отложить телефон, когда экран вспыхнул в последний раз. И это было словно удар скальпелем, всаженным меж ребер с безупречным мастерством хирурга — точно, глубоко и бесповоротно.                   Реджина: «Доброй ночи, Эмма».       Связь не оборвалась со щелчком. У текстовых сообщений нет конца — они просто перестают приходить, оставляя тебя наедине с белым шумом собственного ожидания. Эмма смотрела на свое имя на экране до тех пор, пока оно не стало одновременно колыбельной и предупреждением. Она положила телефон на столик бережно, почти благоговейно — как хрупкую вещь, к которой обязательно вернется, чтобы убедиться, что она не рассыпалась в пыль.       Допила вино, совершенно не почувствовав вкуса — язык словно онемел от электричества этого разговора. Выключила телевизор, и внезапно наступившая тишина оглушила её, словно церковный хор в пустом соборе.       Она почистила зубы, потому что она — человек, привыкший к ритуалам выживания; умылась, потому что она достаточно тщеславна, чтобы не позволить завтрашнему утру застать её врасплох; и велела себе не проверять телефон в самый последний раз, потому что она — дура. А дуры всегда проверяют.       Она, конечно же, проверила телефон. Ничего нового. Эмма коротко и тепло рассмеялась над собственной предсказуемостью и, наконец, легла в постель.       Выключила свет. Комната сначала наполнилась густым, осязаемым отсутствием света, а затем — мыслью о том, как губы Реджины произносят её имя. Не в переписке, а в реальности — с тем самым бархатом и едва уловимым акцентом власти.       Она перевернулась на другой бок, поглубже зарываясь в подушку, и строго велела сну быть приличным напарником — хотя бы раз в этой жизни. Сон внимательно выслушал просьбу, послушно принял сообщение и… поставил её на удержание.       На другом конце города Реджина стояла у окна, в котором Бостон казался портретом женщины, получившей абсолютно всё, о чем когда-либо просила, и теперь тщетно гадающей, почему же она, черт возьми, не может уснуть.       Она положила телефон на мраморный консольный столик с торжественностью, подобающей обновлению брачных клятв, но тут же взяла его снова — потому что клятвы приносят при свете дня, а ночью правила пишут демоны и Бодро. Она набрала и тут же яростно удалила три сообщения: «Забудьте об этом», «Я не имела в виду ничего из сказанного», «Я имела в виду всё».       Затем она набрала четвертое. Короткое, как выстрел милосердия.                   Черновик: «Однажды нам придется решить, что это было — остроумие или отвага».       Она так и не нажала «отправить». Реджина смотрела на этот текст до тех пор, пока буквы не отцепились от смыслов и не разбрелись в разные стороны, превращаясь в бессмысленный набор символов. Она вышла из чата, оставив сообщение в чистилище неотправленных мыслей — в том единственном месте, где даже она, Реджина Миллс, не могла полностью контролировать исход событий.       Она в третий раз положила телефон на стол экраном вниз. Жест, похожий на попытку захлопнуть крышку ящика Пандоры, из которого уже давно всё вылетело.       Вино утратило свою сладость, оставив на языке лишь привкус меди и усталости.       Музыка перестала притворяться компаньоном, превратившись в навязчивый шум.       Реджина выключила динамики резким, почти агрессивным движением. Она стояла в той самой тишине, которая заставляет даже самых честных женщин лгать самим себе, лишь бы не сойти с ума от осознания правды. Она пообещала себе, что проснется и снова станет безупречной — той самой женщиной из стали и Chanel, которой её привык видеть мир. Она пообещала себе, что ничего не будет отрицать, признает еще меньше, а помнить будет только то, что можно изложить в сухой служебной записке.       Она убедила себя, что Эмма забудет. Ведь это Бостон — город, где у людей слишком много теорий, за которые нужно сражаться, и слишком много поездов, на которые нужно вечно опаздывать. В этом ритме нет места для «неоновых вывесок» и ночных черновиков.       Она верила в это ровно до того момента, пока не закрыла глаза.       Телефон коротко звякнул, как один-единственный удар сердца в абсолютной тишине пентхауса. Эмма, конечно же. Последнее слово, которое должно было остаться за ней.                   Эмма: «P.S. Забирай стул с крепкой спинкой. Я посижу на краешке».       Реджина не улыбнулась. Ей и не нужно было — за неё это сделала сама ночь, надежно спрятав все улики её капитуляции в тенях комнаты. Она напечатала ответ, на этот раз не раздумывая ни секунды, позволяя пальцам самим находить буквы:                   Реджина: «Кто бы сомневался».       Затем, после вдоха, который она принципиально не стала считать, чтобы не признавать собственное волнение, она добавила:                   Реджина: «Постарайся не упасть, Свон».       Ответ Эммы пришел мгновенно, будто она держала палец над кнопкой, ожидая именно этих слов:                   Эмма: «Тогда лови меня».       Реджина отложила телефон. Она долго не могла уснуть, глядя на то, как тени от оконных рам медленно ползут по потолку пентхауса. А когда сон наконец настиг её, он был лишен образов; ей снились переписанные правила, выжженные на сетчатке: шаг вперед, шаг назад, резкий разворот; разрешение дано, разрешение получено; «доброй ночи», звучащее как обещание, а не как прощание.       Город за окном пульсировал огнями, точно гигантский метроном, неумолимо отсчитывающий секунды до неизбежного завтра. Два двигателя в разных концах Бостона работали вхолостую, вибрируя на одной частоте, — впервые в жизни настроенные на что-то гораздо более рискованное и хрупкое, чем просто амбиции.       Утром они наденут свои маски вместе с пудрой и жестким расписанием встреч. Утром Реджина Миллс назначит время для следующего этапа обсуждения и вернется в свою стихию — безупречного политического красноречия, где каждое предложение выверено и лишено уязвимости.       Она будет стоять за трибуной или во главе стола, говорить о «стабильности» и «прогрессе», чеканя слова с холодным профессионализмом. Но для Эммы Свон, находящейся на другом конце города перед мерцающим монитором ноутбука, каждое это слово будет закодированным приветом из их ночного диалога.       За «стабильностью» Эмма услышит шепот о «крепкой спинке стула», а за «прогрессом» — признание в том, что кто-то наконец-то позволил себе быть расторможенным. Политическая арена Бостона превратилась в их личную шифровку, ключ к которой был только у них двоих.       Утром Эмма опубликует обновленные показатели и бросит городу вызов, предлагая проверить их на прочность с той дерзостью, которой от неё и ждали.       Но у ночи остались все данные: имя без титула, сообщение без пути к отступлению, планы, набросанные на полях, которых еще вчера просто не существовало в природе. И где-то в тонком, зыбком пространстве между последним отправленным сообщением и первым безжалостным будильником острота и мягкость наконец легли рядом. Не для того, чтобы спать или продолжать бесконечную борьбу, а чтобы просто дышать одним воздухом на двоих и продолжать притворяться, что всё это — чистая случайность.

***

Примечание переводчика:

Знаете, в чем заключается самая большая опасность ночных переписок? В том, что у текста нет пульса, но он бьет прямо в артерию. А темнота в это же время крадет у нас способность лгать самим себе.

Пока Бостон спал, за закрытыми дверьми пентхауса и лофта произошло то, что невозможно внести ни в один аудиторский отчет: две женщины, привыкшие держать мир за горло, наконец-то разжали пальцы.

Холодный блеск «энергичности» Эммы против выдержанного, как дорогое вино, одиночества Реджины. Их переписка — это не просто флирт. Это обмен паролями от секретных архивов.

Рушатся последние бастионы. Это уже не танец в Музее Изящных Искусств, где их разделяли слои шелка и взгляды сотен свидетелей. Здесь, в тишине своих квартир, разделенных километрами бостонского асфальта, они оказались голыми. Без титулов. Без должностей. Просто «Эмма» и «Реджина».

Реджина — женщина-крепость, которая признается в желании поцеловать соперницу так, словно подписывает смертный приговор своей репутации. И Эмма, та самая неоновая вывеска в историческом квартале, которая внезапно становится для Реджины единственным источником света.

Впереди — самая сложная часть их игры. Потому что когда двое лидеров соглашаются «вписать карандашом» свои чувства в рабочее расписание, ластик обычно теряется первым. Бостон готовится к утру, но я обещаю вам: кофе в следующей главе будет иметь вкус вчерашнего бордо и невысказанного признания.