Enemies In High Heels (Враги на Шпильках)

      

***

      Эмма воздвигла настоящий алтарь обыденности: запотевшие контейнеры с едой на кофейном столике, открытая таблица в ноутбуке и две кружки, которые притворялись чайными, но явно были обречены хранить ручки. Лофт гудел под мягкой тиранией очистителя воздуха — этот монотонный звук помогал Эмме удерживать мысли в настоящем моменте, не давая им соскальзывать в воспоминания о тепле чужих рук.       Папоротник, спасенный от гибели обычным стикером, отбрасывал на стену нелепую тень. Всё вокруг настойчиво шептало: здесь безопасно. Катастрофам сюда вход воспрещен. И хотя Реджина Миллс больше не была для неё катастрофой, Эмме отчаянно требовалось это пространство «только для себя», чтобы осознать, как изменился её мир после того, как паника отступила.       Она посмотрела на телефон, лежащий рядом с ноутбуком. Теперь он не казался миной замедленного действия. Скорее, он был связью с человеком, который стал её самым странным и надежным союзником. Эмма взяла одну из кружек-карандашниц, задумчиво перебирая пальцами ручки. Вчерашний холод исчез, оставив после себя лишь странное, тягучее чувство сопричастности. Она больше не ждала удара. Она ждала… продолжения.       Стук Реджины был стуком человека, презирающего неожиданности и свято верящего в дипломатию. Три выверенных, четких удара — ни больше, ни меньше. Эмма распахнула дверь навстречу глубокому темно-синему цвету и едва уловимому нетерпению, которое Реджина никогда бы не признала вслух.       — Ты на пять минут раньше, — заметила Эмма, прислонившись к дверному косяку. Она всё еще чувствовала себя немного «разобранной» после вчерашней паники, но вид этой безупречной женщины действовал на неё странно отрезвляюще.       — Я не опаздываю туда, где можно подняться пешком, — отозвалась Реджина, входя в лофт с видом королевы, нанесшей визит вежливости в захолустную, но весьма симпатичную республику.       Она медленно скользнула взглядом по комнате, проводя свою мгновенную «инспекцию»: открытая кирпичная кладка, корешки книг, которые явно читали, а не просто расставляли по цвету, и тот самый плед бесхитростного цвета. Он выглядел чем-то простым и честным — полная противоположность её собственному «идеальному темно-синему», который всегда обязан был что-то транслировать миру. Это был уют Эммы, который не пытался казаться чем-то иным.       Завершив свое «сканирование», Реджина пристроила сумку на столик у входа с таким изяществом, будто это было частью сложного дипломатического протокола, а не просто необходимостью освободить руки. Она обернулась к Эмме, и её взгляд смягчился — совсем на долю секунды, — прежде чем она снова надела маску деловой сосредоточенности.       План был прост и надежен, как швейцарские часы: два часа сосредоточенной работы над черновиком по социальным льготам, а утром — сухая и официальная передача документов в мэрию. Нейтральная территория. Нейтральная еда. Нейтральные лица. Почти нормальная жизнь, к которой Эмма так отчаянно стремилась последние несколько часов.       Но «обыденности» в присутствии Реджины Миллс хватило ровно на тридцать секунд. Воздух в лофте мгновенно наэлектризовался, вытесняя уютный запах очистителя воздуха ароматом её дорогих духов и чем-то, что пахло как вызов.       — Чай? — предложила Эмма. Как истинное дитя хаоса, она давно научилась использовать радушие в качестве средства защиты. — Вода? Или вот… — Она выставила перед собой помятое меню китайской кухни, словно рыцарский щит, призванный оградить её от пронзительного взгляда Реджины. — Ло мейн.       Реджина едва заметно усмехнулась, и эта усмешка была лишена её привычного яда — в ней читалось почти снисходительное любопытство.       — Насколько мне известно, Ло мейн — это не напиток, Свон.       — В моей личной религии — вполне, — не задумываясь, отозвалась Эмма, чувствуя, как напряжение в плечах начинает медленно отпускать. — Помогает переваривать бюрократический бред и чрезмерную аристократичность.       Эмма ушла на кухню и налила воды, потому что за время их знакомства усвоила как минимум один важный урок: когда Реджине Миллс нужен меч, лучше сразу дай ей бокал на тонкой ножке. Это успокаивало её инстинкты завоевателя.       Реджина осталась на ногах. Она замерла у книжных полок, медленно просматривая корешки и задерживаясь на некоторых названиях так, словно здоровалась с каждым автором за руку — или проводила опознание.       — Ты расставляешь их не по алфавиту и даже не по жанрам, — не оборачиваясь, констатировала Реджина. — Ты расставляешь их по настроению и эмоциям.       — Да, — подтвердила Эмма, возвращаясь со стаканом. — В разделе «Стыд», например, у меня три кулинарные книги и один детектив в мягкой обложке, который я случайно украла из отеля в Мэне.       Реджина оглянулась на неё через плечо, и в её взгляде мелькнуло нечто, подозрительно похожее на искреннюю забаву.       — Ты умеешь готовить?       — Я умею следовать инструкциям и оскорблять ризотто до тех пор, пока оно не начнет вести себя прилично, — отозвалась Эмма, кивком указывая на диван. — Садись. Я составила список по льготам.       — Кто бы сомневался, — парировала Реджина, но в её голосе не было привычного холода.       Они заняли противоположные углы дивана, словно разные, враждующие в прошлом континенты, между которыми только-только проложили первый торговый путь. Это было молчаливое соглашение: «ты не трогаешь меня, я не трогаю тебя». Они обе боялись сократить дистанцию, осознавая, что за пределами рабочего протокола безопасных зон больше не существует.       Между ними, как пограничный столб, высился кофейный столик с ноутбуком и миской кешью с лимоном и перцем — теми самыми, что Руби когда-то окрестила «пафосными». В интерьере лофта они выглядели слишком идеально, вызывающе подчеркивая, что сегодняшний вечер не имеет ничего общего с привычной рутиной Эммы.       Они работали — эффективно, сухо, без лишних сантиментов. Реджина ледяным скальпелем оттачивала формулировки, Эмма с маниакальным упорством вычищала бюрократический жаргон.       — «Гарантировать» — это открытое приглашение к иску, — отрезала Реджина, не глядя на Эмму. — Пиши «требовать».       — «Требовать» — это автоматический повод для бунта, — парировала Эмма. Она видела за буквами на экране не параграфы, а живых, озлобленных людей из рабочих кварталов.       Реджина мыслила как стратегический советник, панически боящийся юридических дыр. Эмма же мыслила как человек, который не раз чувствовал на себе тяжесть чужого давления и знал: слово «требовать» захлопывает двери. А ей нужно было, чтобы они оставались открытыми.       — Давай «принимать обязательства с последующим исполнением».       Реджина замерла, её палец завис над клавишей. Она задумалась, взвешивая конструкцию на весах своей безупречной логики, а затем коротко, почти незаметно кивнула:       — Занудно. Но верно.       Для Эммы это прозвучало как высшая государственная награда. Реджина ненавидела многослойные конструкции, но она только что признала: точность Эммы — это то, чего не хватает её собственной жесткой силе.       Они работали слаженно. Слишком слаженно. Так хорошо, что если не следить за чистотой метафор, это пугающе напоминало прелюдию: тот же ритм, то же интуитивное понимание следующего шага партнера, то же нарастающее напряжение, которое требовало разрядки.       — Набросай пункт о субсидиях для детских садов, — бросила Эмма, не убирая пальцев с клавиш, боясь спугнуть этот внезапный поток продуктивности. — Ты жёстче, Реджина. Родители поверят тебе больше. Они знают, что если ты что-то обещаешь в цифрах, это высечено в камне.       — Жестокость — это лишь форма милосердия, если она предотвращает системный крах, — отозвалась Реджина, её голос в тишине лофта звучал глубоко и бархатисто. — К тому же, ты заканчиваешь каждое предложение так, будто это воодушевляющая речь перед боем на ступенях мэрии. Твой избыточный адреналин внушит им недоверие. Люди боятся тех, кто слишком сильно хочет им помочь.       — Завидуешь? — Эмма на мгновение оторвалась от экрана и посмотрела на Реджину с легкой, почти дерзкой улыбкой.       Реджина не отвела взгляда. Она с предельной, почти ритуальной точностью поставила бокал на столик, и в этом жесте было столько осознанности, что Эмма на секунду забыла, как дышать.       — Твоему неисчерпаемому оптимизму, Свон? — Реджина произнесла это тихо, и маска железной леди на мгновение стала прозрачной. — Постоянно.       Стук в дверь бесцеремонно прервал эту грамматику соблазна. Весь вечер они разбирали структуру предложений, хотя на самом деле выстраивали структуру своего притяжения, и внезапный внешний раздражитель стал жирной точкой в предложении, которое они обе не успели — или побоялись — дописать.       Эмма забрала заказ у курьера, прижимая к себе теплые картонные коробочки.       — Взяла две порции, — бросила она, возвращаясь к столу и стараясь не смотреть Реджине в глаза. — Для контроля веса. Знаешь, чтобы не переедать вечером.       Реджина, чья интуиция была острее любого юридического скальпеля, безошибочно считала в этой фразе истинный мотив: Эмма просто хотела иметь повод оставить вторую порцию на завтра. Повод для того, чтобы в её холодильнике осталось хоть что-то, напоминающее об этом вечере.       Они ужинали палочками, прямо из коробок, разделяя дешевую еду и шаткий взаимный нейтралитет. В этом молчаливом процессе было что-то первобытное и в то же время удивительно интимное. Реджина Миллс, которая, вероятно, знала вкус каждого мишленовского соуса в Бостоне, сейчас сосредоточенно распутывала лапшу в тусклом свете лофта, и эта картина казалась Эмме более нереальной, чем все её карьерные успехи.       — Неплохо, — наконец произнесла Реджина, изящно орудуя палочками. — Хотя количество глутамата здесь способно убить среднего сенатора.       — Зато это честный глутамат, — отозвалась Эмма, чувствуя, как внутри неё снова оживает тепло. — Без двойных смыслов.       — Самое время спросить, какую функцию выполняет эта бумажка под горшком? — Реджина едва заметно кивнула в сторону папоротника, чей нелепый силуэт на стене теперь казался почти величественным в полумраке лофта.       — Она служит опорой, — пояснила Эмма, даже не пытаясь придать своему голосу серьезности. — Стабильность через офисные принадлежности. Мой фирменный стиль, помнишь? Если мир решит рухнуть, его, скорее всего, удержит на месте вовремя подложенный стикер.       Реджина медленно повернула голову, фиксируя взгляд на Эмме. В её глазах, обычно холодных и аналитических, сейчас плясали отблески мягкого света.       — А я всегда считала, что твой истинный стиль, Свон, — это флиртовать с катастрофой, — как бы между прочим заметила она. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и многослойная, как юридический контракт с двойным дном.       Эмма не подняла глаз. Она сосредоточенно рассматривала остатки лапши в своей коробочке, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой неожиданной прямоты.       — Одно другому не мешает, — наконец отозвалась она, и её голос прозвучал чуть тише, чем обычно. — Иногда, чтобы удержать катастрофу от падения, ей нужно просто предложить чашку чая… или Ло мейн.       Прошло еще двадцать минут без кровопролития — тихих, наполненных лишь шорохом бумаги и стуком палочек о картон. А потом Эмма спросила:       — Как прошел твой день?       Короткая фраза, брошенная почти случайно, нечаянно уничтожила саму легенду этой встречи. Она превратила стратегическую сессию в нечто опасно похожее на обычный вечер двух близких людей.       Реджина замерла, не отрывая взгляда от черновика, словно в пункте о субсидиях внезапно обнаружилась фатальная ошибка. Она молчала достаточно долго для того, чтобы Эмма успела трижды пожалеть о своем любопытстве.       — Продуктивно, — наконец ответила Реджина. В этом слове было слишком много слоев: усталость, бесконечные звонки, Голд, затаившийся в тени, и ожидание сегодняшнего вечера. Пауза затянулась, прежде чем она добавила: — А твой?       — Притворялась нормальной, — честно призналась Эмма. — Почти получилось. До пяти часов я была просто руководителем агентства, у которой всё под контролем.       Плечи Реджины едва заметно дрогнули, выдав её — это была не усмешка, а тихий, подавленный вдох облегчения. Она подняла бокал, словно хотела сделать глоток, но тут же поставила его обратно. Снова подняла, нервно коснувшись пальцами тонкой ножки. Этот жест, такой несвойственный её обычному стальному самообладанию, кричал о том, что Реджина Миллс сейчас чувствует себя так же беззащитно, как и Эмма.       — Нейт Хоторн прислал мне приглашение в календаре, — Реджина произнесла это имя так, словно оно было написано на несвежем чеке. — Тема: «Точка соприкосновения и синергия — кофе?». Он использовал вопросительный знак вместо одеколона.       — Я поджарю его штрафной квитанцией за парковку в неположенном месте, — выпалила Эмма раньше, чем успела подумать. А затем, спохватившись, сделала вид, что это всего лишь нелепая шутка.       — Он не виноват, что родился дружелюбным лабрадором, — с ледяным спокойствием признала Реджина. — Но он виноват в том, что вечно сшибает своим радостным «хвостом» чужие границы ради собственной выгоды. И делает это с самым невинным лицом в Массачусетсе.       Эмма рассмеялась прямо в коробочку с ло-мейном — искренне, до колик. Это было слишком точное описание для человека, который пытался втиснуться в их график.       — Ты просто ревнуешь, — сквозь смех бросила она, рискуя всем.       — Я собственница и ревностно оберегаю свои границы, — произнесла Реджина таким тоном, словно зачитывала эпитафию на мраморе мемориальной доски. — Это неприглядная черта характера. Не вздумай этим наслаждаться, Свон.       — И не подумаю, — ответила Эмма, хотя уже вовсю наслаждалась.       Весь вечер она старательно возводила свой «алтарь обыденности», пытаясь спрятаться за рутиной, но именно эта маленькая, «неприглядная» и пугающе человечная черта Реджины сделала вечер по-настоящему живым. Эмма наслаждалась не ревностью как таковой, а тем, что в сложном иерархическом мире Реджины Миллс она официально стала «своей территорией». А Реджина за свою территорию, как известно, была готова сжечь Бостон дотла.       Они вернулись к работе, отчаянно пытаясь сбросить градус возникшей нежности, которая затопила лофт после признания Реджины. Эмма вставила новый пункт; Реджина его удалила; Эмма признала поражение; Реджина вернула его на место, всего лишь заменив глагол. Так выглядел их неслучившийся поцелуй — зашифрованный в правках, точках и запятых, пульсирующий между строк официального документа.       Привычный порядок вещей окончательно затрещал по швам, когда Эмма неловко задела коленом столик. Бокал Реджины качнулся, оставив на дереве влажный след, который Эмма, не раздумывая, вытерла рукавом своей толстовки — жест слишком домашний, слишком личный для присутствия женщины, чья жизнь обычно измерялась безупречными линиями и стальными интонациями.       В этом движении прядь волос упала Эмме на лицо, закрывая обзор. Реджина инстинктивно потянулась, чтобы убрать её, её пальцы замерли в миллиметре от кожи Эммы, но она вовремя одернула руку, сжимая кулак.       Эмма резко встала, чтобы долить воды — ей нужно было пространство, воздух, хоть какая-то дистанция — и случайно уронила ручку. Реджина, чей контроль всегда был быстрее гравитации, успела подхватить её первой. Она выпрямилась слишком резко и оказалась слишком близко. В эту секунду воздух между ними стал плотным, как свинец.       Эту задачку по геометрии — расчет безопасного расстояния между двумя притягивающимися объектами — они обе решили абсолютно неверно.       — Спасибо, — голос Эммы имитировал обыденность, но звучал так, будто она пытается удержать равновесие на краю обрыва.       — Не за что, — отозвалась Реджина. Её голос больше не был холодным и отстраненным — он просто пытался уцелеть под натиском близости, которую она сама же и спровоцировала.       Они снова уткнулись в черновик, делая вид, что выравнивание абзацев — это самое важное событие вечера. Но буквы на экране плыли, превращаясь в бессмысленный шум. Несмотря на всю свою выдержку, они обе безуспешно пытались игнорировать очевидное: под ними, прямо здесь, на старом полу лофта, бесповоротно дрожит земля. Тектонический сдвиг уже произошел, и никакие правки в документах не могли вернуть всё на свои места.       Они были на середине раздела про трудоустройство, когда Эмма заметила: Реджина больше не смотрит в монитор. Её взгляд замер на снимке, прислоненном к стопке книг на полке. Пляж, Эмма с Руби, растрепанные соленым ветром волосы и огромный лобстер-ролл, зажатый в руке как честно отвоеванный трофей.       — Ты тут… светишься, — тихо заметила Реджина.       В её голосе не было ни капли привычной желчи. Обычно она использовала свои наблюдения как хирургический инструмент, вскрывая чужие слабости, но сейчас она просто фиксировала факт: Эмма Свон способна на счастье, которое не требует «пунктов о принуждении» или «юридических ловушек». Оно было подлинным, шумным и ярким.       — Так и есть, — ответила Эмма, а затем поправилась, чувствуя внезапную потребность в честности: — Я стараюсь.       Она отложила палочки, и картонная коробочка с едой больше не казалась ей защитой.       — Я очень рано поняла: если ждать момента, когда всё наконец станет стабильно, чтобы начать действовать, я никогда не сдвинусь с места. Поэтому я просто делаю шаг. В пустоту, в шторм — неважно. А счастье… оно обычно потом догоняет.       Лицо Реджины смягчилось. В тусклом свете лампы её черты потеряли свою привычную резкость, обнажив усталость, которую она так тщательно скрывала весь день.       — А если не догонит? — спросила она. В этом вопросе было слишком много личного опыта.       — Тогда я напишу тебе, — выпалила Эмма, слишком быстро и слишком искренне. Сердце пропустило удар. Чтобы спасти ситуацию, она тут же заставила себя усмехнуться: — Или Руби. Или папоротнику.       — Папоротник для этого совершенно не приспособлен, — отозвалась Реджина, и в её голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на нежность. — У него и так слишком много обязанностей по поддержанию твоей стабильности.       — Папоротник умеет слушать, — парировала Эмма. — В отличие от многих моих бывших.       Реджина скептически приподняла бровь, и в этом жесте было больше любопытства, чем она хотела бы показать:       — Мужчин?       — Был и такой опыт, — пожала плечами Эмма. — Знаешь, они как… выставленный счет без квитанции об оплате. Много шума, много требований, а в итоге — никакого подтверждения ценности.       — Прелестно, — оценила Реджина. Сравнение Эммы попало точно в её профессиональную деформацию; это было юридически выверенное описание эмоционального банкротства. — И, должна признать, пугающе метко.       — А вы с Майей… — Эмма рискнула вернуть подачу, напоминая о женщине, чьё имя иногда всплывало в светской хронике рядом с Реджиной.       — Один поцелуй в закрытом запаснике музея под аккомпанемент пыли и античности, — произнесла Реджина, и дежурный призрак улыбки на миг коснулся её губ. — Мы посмеялись над нелепостью момента и вернулись к архитектуре. Это было… функционально.       — Встречаться с тобой, должно быть, сущее мучение, — прямо заметила Эмма.       — Настоящая катастрофа, — подтвердила Реджина, и в её голосе прозвучал металл. — Я — ходячее расписание, свод правил и вечный контроль. В этом нет ничего милого, Свон. Ничего, что стоило бы твоего оптимизма.       — А мне кажется, это мило, — сказала Эмма и тут же внутренне вздрогнула от собственных слов. Она резко схватила пустую кружку и сделала жадный глоток воздуха вместо чая, пытаясь скрыть вспыхнувшие щеки.       — Не надо, — очень тихо, почти на грани слышимости произнесла Реджина. — Не будь доброй. Только не так.       — Это еще почему? — Эмма замерла, не опуская кружку.       — Потому что я тебе поверю, — ответила Реджина.       И это было самое интимное признание за весь вечер. Она не боялась исков, врагов или политических интриг — она боялась поверить в то, что кто-то может видеть её «катастрофичность» и всё равно называть её милой. Напряжение в воздухе мгновенно изменило структуру. Свет лампы у дивана словно померк, сужая их мир до этого крошечного пространства, где маски окончательно рассыпались.       Эмма сделала глубокий вдох, вытесняя из легких тяжелый, наэлектризованный воздух, и нацепила улыбку, которая заменяла ей мужество в самые паршивые моменты жизни.       — Окей, — выдохнула она, откидываясь на спинку дивана и разрывая зрительный контакт. — Раз уж доброта под запретом… Будь со мной стервой, Миллс. Давай, придерись ещё к моим определениям. Размажь меня за неправильно расставленные запятые.       — Охотно, — мгновенно отозвалась Реджина. В её голосе прозвучало едва скрываемое облегчение. Она буквально ухватилась за это предложение, радуясь понятному и безопасному «фронту работ». — Ты вставляешь наречие «глубоко» к месту и не к месту, Свон. Словно размахиваешь дубинкой, пытаясь придать тексту значимость, которой в нем нет. Это просто ленивый слог.       — Оу, режешь по живому, — Эмма притворно поморщилась, хотя внутри всё еще вибрировало эхо того самого «я тебе поверю».       — Слово «содержательно» здесь уместнее. Оно несет в себе структуру, а не эмоцию, — Реджина уже снова была в своей стихии, её палец требовательно указывал на экран.       — Любишь ты командовать, — отозвалась Эмма, и к её собственному удивлению, ей действительно стало легче.       Тупая ноющая боль в груди, вызванная этой внезапной близостью, чуть поутихла, сменившись привычным азартом интеллектуальной дуэли. Она принялась исправлять текст, быстро и яростно стуча по клавишам, стараясь не думать о том, что всего минуту назад эта «стерва» была готова доверить ей свою самую большую тайну.       Дело пошло на лад. Документ обретал форму, становясь безупречным, как стратегия Реджины, и живым, как инициативы Эммы. Часы на стене упрямо продолжали быть просто часами. Во время их короткого и опасного разговора время будто «растягивалось» или замирало вовсе, превращая лофт в изолированную капсулу, но как только они вернулись к буквам и правкам, оно снова стало механическим и холодным.       Именно этого они обе сейчас и хотели: вечера, который казался бы достаточно обыденным, чтобы сойти за безопасный, и при этом достаточно колким, чтобы вызывать подозрения у них самих.       В девять Эмма встала, чтобы наконец убрать пустые контейнеры. Взгляд Реджины невольно проследил за изгибом её спины, за тем, как она потянулась, — и тут же, словно в наказание за эту минутную слабость, вернулся к монитору ноутбука.       Ревность просачивалась сквозь её внешнее спокойствие, словно пролитая темная краска на светлый холст. У этой ревности не было конкретной цели, и в то же время их было двадцать — все и всё, что имело доступ к Эмме без предварительной записи. Весь мир сейчас казался Реджине соперником. Обыденность, как выяснилось, была самым опасным домашним театром из всех существующих. Она была опасна отсутствием сценария. В суде или в офисе Реджина знала правила, знала, когда вступать и когда молчать. Здесь же, на продавленном диване рядом с остывшей лапшой, она чувствовала себя совершенно беззащитной перед собственными чувствами.       — Ты вообще когда-нибудь… готовишь? — спросила Реджина.       Она тут же пожалела о выбранном глаголе. Вопрос прозвучал как чистосердечное признание — резкий и необдуманный переход от обсуждения «социальных льгот» к теме домашнего очага. Она буквально спросила: «Какая ты в те моменты, когда не пытаешься быть нормальной?»       Эмма замерла с контейнерами в руках. В тишине лофта этот вопрос прозвучал оглушительно.       — По годовщинам чего-либо, — ответила Эмма, наконец отправляя контейнеры в мусор. — В честь маленьких личных побед. Вроде медалей за трезвость, которых у меня нет. Я готовлю, когда мне нужно доказать самой себе, что я всё еще способна следовать инструкциям без посторонних глаз.       — И кто выступает в роли добровольной жертвы этого эксперимента? — Реджина чуть наклонила голову, наблюдая за каждым движением Эммы.       — Руби. Я сама. Один раз — сосед сверху. Это было странно и закончилось тем, что он три часа рассказывал мне о своей коллекции винила.       — В следующий раз я могла бы принести вино, — бросила Реджина.       Фраза прозвучала сухо, почти как деловое предложение, но в воздухе между ними что-то коротнуло. Эмма резко обернулась с пустой тарелкой в руке, глядя на неё широко открытыми глазами.       — В следующий раз? — переспросила она, пытаясь уловить в голосе Реджины признаки насмешки, но нашла там только тихую, выверенную решимость.       — Раз уж ты так настаиваешь на этом «домашнем театре» и остывшей китайской еде, — произнесла Реджина, грациозно поднимаясь с дивана и оправляя жакет, — я предпочла бы внести свой вклад в реквизит. Хорошее вино способно облагородить даже твое… «оскорбленное ризотто».       — Вино — это не реквизит, — Эмма наконец отставила тарелку и прислонилась к кухонному островку, глядя на Реджину с той самой дерзкой искренностью, которая так пугала и притягивала ту одновременно. — Вино — это развитие персонажа.       Она подхватила игру, сознательно принимая правила. Эмма прекрасно понимала: там, где появляется хорошее вино, разговоры неизбежно становятся опаснее, честнее и глубже. Это был прямой намек на то, что «сюжет» их отношений в этом импровизированном домашнем театре только начинает разворачиваться, и простыми правками в документах они уже не отделаются.       — Занудство, — отрезала Реджина. — Но ты права.       Она признала поражение в терминологическом споре, но это было неважно. В главном сражении она победила: она получила негласное подтверждение, что «следующий раз» действительно будет. Что её не вычеркнули, не задвинули в папку «только по работе» и не испугались.       Реджина встала и окинула взглядом кухню Эммы: разномастные ножи, нелепые кружки с дурацкими надписями, миска с фруктами, которые очень старались выглядеть аппетитно. Эти фрукты, скорее всего, лежали там исключительно «для кадра», создавая иллюзию уюта, которого Эмме катастрофически не хватало в её бешеном ритме.       На мгновение Реджина вообразила себя здесь, в этом самом пространстве. Она сидит за этим островом, пьет вино и правит документы, пока Эмма с упорством и вдохновением сжигает сахар на плите, превращая кулинарную катастрофу в нечто прекрасное. Мысль была возмутительной, почти кощунственной для человека её статуса, но она пустила корни.       — Хватит, — вдруг бросила Эмма, тяжело опускаясь на диван.       — О чем ты? — Реджина замерла, повернувшись к ней.       — Вид у тебя такой, будто ты примеряешь всё это на себя, — Эмма обвела рукой свой лофт, свои нелепые кружки и папоротник. — Пытаешься понять, поместишься ли ты в этот хаос.       Реджина вскинула на неё взгляд. Маска самоконтроля была окончательно отброшена, оставив лишь честность, от которой некуда было бежать.       — Моё воображение не знает границ, Свон, — ответила она, и в её голосе послышалась едва уловимая горечь. — Я всегда вижу финал раньше, чем успеваю прочитать первую главу. В этом моё проклятие.       — И талант, — негромко добавила Эмма, когда Реджина медленно подошла к столу, словно раздумывая, не пора ли заканчивать. — Представь: мы дописываем черновик, отправляем его, смотрим пол серии чего-нибудь с нелепым сюжетом и при плохом освещении. Ты это беспощадно высмеиваешь, а потом ты едешь домой в полной безопасности, и всё у нас хорошо. Никаких драм.       Реджина замерла у края стола. Она не потянулась за сумкой. Вместо этого она медленно развернулась к Эмме, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на вызов.       — Твои фантазии на редкость скромны, Свон. Неужели это предел твоих амбиций в этом «домашнем театре»?       — Я просто экономлю, — ответила Эмма, откидываясь на спинку дивана. — Экономлю наши нервы. За нас обеих. Считай это управлением рисками.       — Твоя сдержанность — вовсе не добродетель, — заметила Реджина. Она не уходила. Напротив, она сделала шаг назад к дивану, сокращая ту самую «безопасную» дистанцию, которую Эмма так старательно выстраивала. — Это всего лишь попытка спрятаться за предсказуемым финалом.       — Сегодня — именно она, — отрезала Эмма, хотя её голос слегка дрогнул.       Они снова склонились над ноутбуком, и теперь их разделяли лишь дюймы наэлектризованного воздуха. Рука Реджины замерла у тачпада, а рука Эммы — всего в сантиметре от её запястья. Случайность ждала своего часа, притаившись между ними, но они так и не дали ей официального разрешения. Вместо этого они яростно спорили о том, стоит ли ставить здесь запятую. И поставили её. Два злодея, спасающих Бостон с помощью безупречной пунктуации.       Половина одиннадцатого наступила внезапно, до этого коварно прикинувшись жалкой четвертью часа. Они окончательно потеряли счет времени, которое пролетело быстрее, чем любая из них ожидала, — просто потому, что они были слишком поглощены текстом и присутствием друг друга.       Раздел «Конфликт интересов и самоотвод» наконец поддался. Он перестал сопротивляться под их общим натиском, словно признавая ироничность своего названия в этой конкретной комнате.       Эмма с наслаждением потянулась, расправляя затекшие плечи, и издала глухой, надломленный стон — звук, на который имеет право лишь смертельно уставший человек, чей контроль на исходе. Реджина на миг прикрыла глаза, впитывая этот звук, но тут же распахнула их, возвращая себе прежнюю резкость. Она слишком хорошо помнила: иногда самая страшная опасность принимает облик простого человеческого изнеможения. Именно в такие моменты сдаются крепости, которые стояли годами.       — Распечатаешь копию? — спросила Реджина, отодвигая ноутбук. — Я предпочитаю подписывать чернилами. Даже если это всего лишь промежуточный этап.       — Ты абсолютно невыносима, — отозвалась Эмма.       В этом «невыносима» нежность висела в воздухе, словно уютное пальто на вешалке, которое только и ждало момента, чтобы укрыть их обеих. Эмма встала, и через мгновение принтер в углу затарахтел про себя, точно мелкий ворчливый бюрократ, возмущенный столь поздним часом.       Эмма положила листы перед Реджиной и подала ей ручку. В этот момент кончики их пальцев оказались в миллиметре друг от друга. Всего один вдох, одно случайное движение — и этот барьер перестал бы существовать. Они обе внутренне зажмурились, пугаясь этой близости, словно стояли перед оголенным проводом под напряжением, и момент был упущен. Тишина в лофте стала почти осязаемой.       Пока Реджина расписывалась в нужных местах, оставляя на бумаге свой безупречный, острый почерк, Эмма вдруг поняла, что её бьет дрожь. Не внешне — не так, как после изнурительного спортзала, и не так, чтобы это было заметно со стороны. Это была глубокая внутренняя вибрация в самом эпицентре принятия решений.       Ревность, терзавшая её весь вечер, окончательно переросла во что-то куда более опасное: в чистое, концентрированное желание. Оно больше не скрывалось — оно нагло нарядилось в домашний свитер, вальяжно уселось за кофейный столик и заговорило о грамматике голосом Реджины Миллс.       — Не пялься на меня, когда я подписываю, — небрежно обронила Реджина, не отрываясь от своей вызывающе безупречной подписи, которая сама по себе выглядела как юридический приговор.       — Мне нравится твоя ручка, — отозвалась Эмма, пытаясь перевести дыхание. — Вид у неё дорогущий и совершенно наглый.       — Оба твоих определения в точку, — ответила Реджина и вдруг осеклась. — Эмма.       Имя соскользнуло с её губ так непривычно мягко, что на мгновение в комнате стало слишком тихо. Оно оказалось совершенно беззащитным перед этим полумраком и запахом остывшей лапши. Реджина сглотнула неоконченную фразу, её пальцы сильнее сжали дорогую ручку, и она попробовала снова:       — Мы… мы из рук вон плохо справляемся с тем, чтобы не превратиться в стихийное бедствие.       — Я знаю, — отозвалась Эмма, не отводя взгляда от лица Реджины, которое сейчас было лишено всякой брони. — Но, по-моему, можно быть катастрофой и при этом всё равно оставаться порядочными людьми.       — Невозможно, — отрезала Реджина, и в её голосе прозвучала та самая привычная безапелляционность, за которой она прятала страх. — Выбирай что-то одно, Свон. Либо порядок, либо разрушение. Среднего не дано.       Улыбка Эммы, лишенная привычной иронии, обнажилась до чего-то предельно простого и честного. Она не стала спорить. Она просто приняла этот выбор как вызов, который они обе уже проиграли.       — Ладно. Сегодня я выбираю порядочность, — выдохнула Эмма, принимая правила этой невозможной игры. Она пододвинула последнюю страницу к Реджине, закрепляя их перемирие. — Подписывай. Оставайся на пол серии. Высмей мой вкус. А потом поезжай домой.       Реджина расписалась. Она отложила свою дорогую ручку с таким отчетливым стуком, словно только что ударила судейским молотком, вынося окончательный приговор их спокойствию.       — Десять минут, — выторговала она.       Её голос звучал так, будто договариваться о времени было куда безопаснее, чем о случайных прикосновениях или честных именах. Десять минут — это понятная единица измерения, это структура, это контроль.       — Двенадцать, — тут же парировала Эмма, не давая Реджине окончательно завладеть инициативой. — Круглые числа слишком сильно отдают авторитаризмом.       — Десять, — повторила Реджина.       Она старалась сохранить строгое выражение лица, подобающее её статусу, но её окончательно выдала предательская улыбка — первая за весь вечер, которая не была маской или оружием.       В этом «торге» за две лишние минуты в тусклом свете лофта было больше правды, чем во всём многостраничном документе, который теперь лежал перед ними. Они обе знали: эти десять минут станут самыми длинными и самыми короткими в их жизни.       Эмма включила сериал про продажных политиков, которые — по какому-то нелепому капризу сценаристов — учатся состраданию у бездомной собаки. Реджина, как и полагается, демонстративно фыркнула, сложив руки на груди, но уже через две минуты, вопреки всей своей выдержке, коротко и чисто хохотнула. Это случилось в момент, когда пес на экране просто переглядел сенатора в разгаре дебатов, заставив того окончательно стушеваться.       Этот смех заставил Эмму резко обернуться. В их «домашнем театре» искренний смех Реджины был сродни государственной измене против её собственной многолетней холодности. Это была брешь в обороне, сквозь которую внезапно брызнуло солнце.       — Прекрати, — сказала Реджина, заметив взгляд Эммы, но в её голосе не было и тени привычного гнева. Лишь мягкая просьба не фиксировать её поражение.       — Прекращаю, — ответила Эмма, хотя по её лицу было ясно, что она не думает этого делать. Она ловила каждый блик этого момента, сохраняя его в памяти как доказательство: Реджина Миллс живая.       Сцена на экране внезапно стала невыносимо сентиментальной — заиграла пафосная скрипка, и герой потянулся обнять собаку. Эмма синхронно с сюжетом закатила глаза; Реджина проделала то же самое с мастерством истинного профессионала. В этом жесте было столько единодушия, что тишина между ними внезапно перестала быть опасной. Она стала уютной.       — Дешевый прием, — заметила Реджина, кивая на экран, где музыка достигла апогея.       — Но эффективный, — вставила Эмма, чувствуя, как расслабленность медленно сменяется чем-то другим, более густым и тяжелым.       — Это синонимы, — отрезала Реджина.       И в этот самый миг она резко, прерывисто втянула воздух. Под низким кофейным столиком колено Эммы столкнулось с её коленом. Это не был удар — скорее мягкое, случайное соприкосновение, которое должно было закончиться мгновенным извинением и сменой позы.       Но ни одна из них не шелохнулась.       Они замерли, глядя в экран, где пес всё еще вершил судьбы политики, но реальность в лофте сузилась до нескольких квадратных сантиметров соприкасающейся кожи. Колени — не губы. Колени не нарушают официальных договоров. Колени не считаются «изменой» здравому смыслу. Но колени, как оказалось, именно это и делали. В этом безмолвном контакте было больше признания, чем во всех их спорах за вечер. Физика окончательно победила логику. Дипломатия закончилась там, где началась кожа.       Эмма совершила единственный мудрый поступок за весь вечер, сохранив остатки их общего благоразумия. Она резко встала, разрывая этот невыносимый контакт коленями.       — Чаю? — спросила она, не глядя на Реджину.       — Чаю, — мгновенно согласилась Реджина, цепляясь за это слово, словно оно было судебным запретом на приближение. — А потом я действительно уйду.       Эмма принялась наполнять чайник, но вода в этот раз совсем не спешила подчиняться законам физики, превращая каждую секунду ожидания в пытку. Реджина осталась на диване; она уткнулась в ноутбук, притворяясь, что правит текст, но на деле лишь сверлила взглядом спину Эммы. Она усугубляла положение мыслями, которые не вписались бы ни в один рабочий график Бостона и уж точно не прошли бы цензуру её собственного самоконтроля.       На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только шумом закипающей воды. Но это была та самая тишина, в которой слышен стук сердца — и не только своего.       — Ты хоть иногда выходишь из образа? — внезапно для самой себя спросила Реджина.       Голос её прозвучал тише обычного, прорезая шум закипающего чайника. Эмма обернулась, застигнутая врасплох этой переменой тона.       — О чем ты?       — О тебе, Свон. О твоем непробиваемом оптимизме. О твоей показной безупречности. О том, как ты с маниакальным упорством твердишь, что всё отлично, когда у тебя за ребрами на самом деле завывает зимняя вьюга.       Эмма медленно прислонилась бедром к столешнице, глядя на Реджину. Пар от чайника застилал пространство между ними, делая очертания комнаты мягче.       — Иногда выхожу, — ответила она. — Например, когда ты сидела со мной на той лестнице и не пыталась меня «починить» или прочитать лекцию о силе воли. Ты просто… была рядом. Этого хватило.       У Реджины перехватило дыхание. Она привыкла быть той, кто решает проблемы, кто диктует условия, но здесь, в этом лофте, все её таланты оказались бесполезны.       — Я не знаю, как быть тем человеком, которого ты заслуживаешь, — почти шепотом призналась она. В этом признании было всё: её страх, её прошлое и её неспособность поверить в то, что она может приносить тепло, а не только структуру.       — Мне не нужен тот, кого я заслуживаю, — сказала Эмма, делая шаг от столешницы. — Мне нужна ты.       Чайник взвизгнул, точно старый приятель, у которого на всё в этой жизни есть своё едкое мнение. Эмма резко обернулась, внутренне поблагодарив эту будничную драму закипевшей воды за возможность прервать затянувшуюся паузу. Она налила чай и подала кружку Реджине. Та вцепилась в неё обеими руками, словно это тепло было единственным, что удерживало её сейчас от окончательного падения в неизвестность.       — Спасибо, — сказала Реджина.       И это короткое слово не имело абсолютно никакого отношения к чаю. Это было «спасибо» за принятие, за честность и за то, что её не заставили объясняться дальше.       — Не говори «спокойной ночи», — негромко попросила Эмма, присаживаясь на край стола. — Только не сейчас. Пожалуйста.       Они пили чай в тишине, которая больше не требовала заполнения словами. Десять минут незаметно превратились в семнадцать. Серия на экране закончилась, и Netflix настойчиво начал предлагать что-то уютное и предсказуемое, совершенно не понимая, что в этой комнате уют давно проиграл напряжению.       Наконец, Реджина встала. Она сделала это резко, потому что для неё выживание всегда было вопросом дисциплины: если не уйти сейчас, она не уйдет никогда.       — Мне пора, — сказала она, продолжая стоять на месте и глядя на Эмму так, будто пыталась запомнить её черты при этом скудном освещении.       — Я знаю, — ответила Эмма, не делая ни шага, чтобы её задержать. Она уважала эту дисциплину, потому что знала — завтра им обеим снова нужно будет спасать город.       Реджина хотела взять пальто, но Эмма сделала это первой. Жест был слишком будничным и оттого — предательским. Реджина нырнула рукавами в тяжелую шерсть, ощущая дрожь в руках — мизерную, различимую лишь для того, кто ловит каждое твоё движение. А Эмма ловила. Она сейчас была одним большим оголенным нервом, настроенным на частоту Реджины.       — Напиши мне, когда доберешься, — сказала Эмма.       Она стояла у самой двери, одновременно слишком близко и невыносимо далеко. Повседневность на их глазах превращалась в близость, а близость — в пугающую привычку. Терпеть это, сохраняя лицо, было почти невозможно.       — Напишу, — ответила Реджина.       Её взгляд на мгновение метнулся к губам Эммы — как системная ошибка, которую совершаешь снова и снова, намеренно игнорируя предупреждения. Она искала повод, зацепку, любую деталь, чтобы не уходить прямо сейчас.       — У тебя соевый соус на запястье, — вдруг произнесла она, зацепившись за крошечное темное пятнышко.       Эмма посмотрела на руку, вздрогнула и неожиданно рассмеялась — легко и чуть истерично.       — Ну конечно. Образ безупречного куратора проекта официально уничтожен.       Она потянулась за полотенцем, но Реджина оказалась быстрее. Она перехватила её запястье. Тонкие, прохладные пальцы Реджины сомкнулись на коже Эммы. Контакт. Секундное помешательство, одно на двоих, накрыло их с головой. Все их стратегии, большая политика, споры о пунктуации и «домашние театры» в одно мгновение рассыпались, как карточный домик, перед лицом обычного, первобытного физического притяжения.       В тишине прихожей стало слышно, как бьются два сердца, окончательно запутавшиеся в собственном «конфликте интересов».       Реджина стерла соус с заботой, явно излишней для такого пустяка. Холод её пальцев коснулся пульсирующей вены на запястье Эммы, которая сейчас выдавала предательское, обжигающее возбуждение — его невозможно было скрыть никаким сарказмом. Когда Реджина наконец отпустила её руку, Эмма почувствовала этот след — призрачный, жгучий отпечаток чужой воли. Он был похож на синяк, который еще не успел расцвести, но уже начал пульсировать под кожей.       — Ты жестока, — негромко сказала Эмма. Она улыбалась только потому, что любая другая эмоция сейчас привела бы её к слезам.       — Я эффективна, — ответила Реджина.       В её голосе прозвучал металл, и в этом была своя, особая форма жестокости — признавать всё, что между ними происходит, но называть это «эффективностью».       Они дошли до двери. Эмма нажала на ручку, и та поддалась с тихим щелчком. Коридор выдохнул им в лицо прохладой и запахом пустого подъезда. Город ждал их там, за пределами лофта, точно строгий и бесконечно усталый надзиратель, который повидал на своем веку слишком много таких сцен.       Реджина замерла на пороге. Она стояла на границе между теплым хаосом Эммы и своей безупречной, ледяной реальностью, и на мгновение показалось, что она не в силах шевельнуться. Дисциплина «выживания» дала сбой в самый последний момент.       — Мы этого не переживем, — тихо произнесла Эмма. Это не был вопрос или сомнение — это была констатация факта, принятие неизбежного крушения.       — Переживем, — возразила Реджина, и её голос в пустом коридоре прозвучал пугающе уверенно. — Мы всегда выживаем. Но выживание — это не то же самое, что порядочность.       Эмма посмотрела на неё, и в этом взгляде отразилась вся та «зима», о которой они говорили на кухне.       — Я тебя ненавижу, — сказала Эмма. В её устах это прозвучало как отчаянная мольба: «спаси меня, вытяни из этого хаоса».       — Я тебя ненавижу, — эхом отозвалась Реджина. И в её исполнении это было признанием: «я буду рядом, даже если мы обе сгорим дотла».       — Иди, — прошептала Эмма, отступая на шаг назад, в тень своего лофта.       Реджина ушла. Она не обернулась. Дверь за ней закрылась с едва слышным, почти человеческим вздохом, оставляя Эмму в тишине, где всё еще пахло соевым соусом, дорогими духами и неминуемой катастрофой.       Эмма прислонилась лбом к прохладному дереву дверного косяка, неосознанно повторяя тот самый клишированный жест из мелодрам, над которым всегда так едко смеялась. Повторила вопреки себе, вопреки здравому смыслу.       «Дыши, — приказала она себе, закрывая глаза. — Главное — не сломаться прямо сейчас».       На улице Реджина на миг зажмурилась, подставляя лицо резким порывам ветра. Колючий, почти враждебный воздух Бостона был именно тем, что ей сейчас требовалось, чтобы хоть немного прийти в себя и изгнать из легких запах чая и чужого дома.       Она потянулась к ключам в кармане, но телефон в её руке ожил раньше, чем она успела собрать волю в кулак и нажать на кнопку сигнализации. Экран вспыхнул, разрезая темноту.                   Эмма: «Добралась?»       Реджина замерла, глядя в бездонное темное небо, где за пеленой облаков не было видно ни одной звезды. Она почувствовала, как морозный воздух обжигает горло.       — Еще не совсем, — прошептала она в пустоту улицы.       Пальцы быстро набрали ответ, который значил гораздо больше, чем просто отчет о маршруте. Она всё еще была в эпицентре того самого стихийного бедствия, от которого пыталась сбежать.                   Реджина: «Почти. Ты как?»                   Эмма: «Так же».       Эмма сидела на полу у той самой двери, прислонившись спиной к косяку. Это короткое «так же» весило больше, чем любая исповедь. Оно означало: «мне так же страшно, я так же не сплю, и я так же хочу, чтобы ты вернулась».                   Реджина: «Всё это было безумием».                   Эмма: «Всё это было достойно».       Реджина невольно улыбнулась, глядя на экран. Типичная Эмма Свон — находить благородство в хаосе.                   Реджина: «Твой стикер под папоротником — это форменное надругательство».                   Эмма: «Это гениальность инженерной мысли».                   Реджина: «Я куплю тебе нормальный клин».                   Эмма: «Не пытайся меня одомашнить и приручить, Миллс. Я не тот сенаторский пес из сериала».                   Реджина: «Слишком поздно».       Обе они замерли, глядя на это сообщение. Реджина — с пальцем, всё еще занесенным над экраном, осознавая, что только что произнесла вслух то, чего боялась больше всего. Эмма — с бешено колотящимся сердцем, понимая, что «приручение» уже состоялось, и произошло оно не через покупку мебели, а через ту самую запятую в черновике и холодные пальцы на запястье.                   Эмма: «Иди уже домой».                   Реджина: «Командуешь».                   Эмма: «Это генетическое».                   Реджина: «Спокойной ночи, Эмма».                   Эмма: «Не говори это так».       Реджина замерла у машины, глядя на экран. «Спокойной ночи» из её уст действительно звучало слишком окончательно, слишком похоже на попытку закрыть тему, которая только начала раскрываться. Она стерла следующую фразу и написала то, что было единственно верным в этой системе координат.                   Реджина: «Тогда я скажу так: Завтра. Девять утра. Битва за пунктуацию».                   Эмма: «Захвати эту свою наглую ручку».                   Реджина: «Всегда при мне».       Она решительно убрала телефон в карман пальто и пошла дальше по тротуару, чеканя шаг. Холодный воздух Бостона должен был выбить из головы этот дурман. Но на первом же углу, под тусклым светом фонаря, Реджина остановилась. Рука сама, вопреки дисциплине и логике, снова нырнула в карман.       Она достала телефон и просто посмотрела на последнее сообщение. «Всегда при мне». Она не знала, говорит ли она о ручке или о том странном, колючем чувстве, которое Эмма Свон поселила у неё под ребрами сегодня вечером.                   Реджина: «Дома».                   Эмма: «Дома».       Обыденность, когда она наконец вернула себе власть над лофтом и пентхаусом, казалась одновременно опасной и священной. Эмма вымыла две кружки и оставила их у раковины — как негласное обещание, как след присутствия Реджины в своей жизни. Реджина, добравшись до дома, небрежно набросила пальто на спинку стула, притворяясь, что это не становится для неё привычкой — оставлять вещи там, где эхо чужого смеха всё еще звучит в ушах.       Они больше не переписывались в ту ночь. Но эта тишина не была пустотой — это было их общее решение остаться в рамках приличий, за которые они обе цеплялись, как за спасательный круг. Это было больно. И вместе с тем это приносило странное, горькое облегчение.       Бостон — суровый, амбициозный и втайне ото всех сентиментальный, город прагматиков и скрытых романтиков — дал свое молчаливое согласие на эту нелепую, невозможную передышку. Он, переживший сотни зим и тысячи драм, лучше кого бы то ни было знал: нет ничего опаснее края обыденности.       Общего дивана, чистого запястья, насмешек над глупым сериалом. И ручки, которая раз за разом находит черту и проводит её снова — всего в одном осторожном дюйме от того места, куда они обе так отчаянно и безнадежно хотят ступить.

***

Примечание переводчика:

В ту ночь Бостон, город вековых камней и сухих прагматиков, стал свидетелем невозможного: две катастрофы встретились, чтобы стать друг для друга спасением. Хрупкий алтарь обыденности — все эти контейнеры с лапшой и нелепые кружки — выстоял, но его святость была осквернена беспощадной честностью. Реджина ушла, оставив в лофте шлейф безупречности и холодного уличного воздуха, однако невидимая нить, протянутая к её пентхаусу, натянулась до опасного звона. Весь вечер они спорили о глаголах, хотя на самом деле просили о пощаде; выверяли точность знаков препинания, лишь бы не признавать: самое главное слово уже сорвалось с губ, пусть и осталось непроизнесенным.

Битва за пунктуацию была объявлена официально, и пленных в ней брать не собирались. Эмма выключила свет, оставив папоротник под защитой его верного стикера, и дерзко усмехнулась темноте. Реджина Миллс могла сколько угодно размахивать своей «наглой ручкой» и прятаться за выверенными подписями, но она совершила главную ошибку стратега — она позволила себе поверить. «Домашний театр» закрылся на короткий перерыв, но декорации застыли в ожидании: диван всё еще хранил тепло их близости, а в ноутбуке мерцал черновик, где между строк официальных заявлений пульсировало чистое безумие. Город мог спать спокойно, пока эти двое упражнялись в сдержанности, но до рассвета оставалось слишком мало времени. Их общее «почти» уже не соглашалось на меньшее, чем «навсегда».

Это было великое искусство балансирования на лезвии ножа — страшно, больно и чертовски красиво. И завтра, ровно в девять, они сделают это снова.