Здесь умирают розовые фламинго

Я не хотел, честно, но это сильнее меня. Демон внутри жрёт и поглощает, рвёт душу и требует новых ощущений. Я стал тем, кто кормит своего зверя, и мне это нравится. Чувство вины приходит позднее, когда по телевизору снова и снова выступают близкие, плачут и просят вернуть потерянные души людей в их родной дом. Однажды я дам им покой, сообщу о том, где находятся тела, но не сегодня. Сегодня я выйду на охоту. Сигареты заканчиваются, и мне стоило бы заранее купить пачку, но сейчас я не могу светить своим лицом в общественных местах — нужно всегда оставаться незаметным. Мама говорила мне, что я всегда отличался от других людей, называла меня особенным, гладила по голове и всё твердила, что счастье оно у каждого своё. И я его нашёл, даже построенное на чужом горе. Да какая к чёрту разница. Меня поймают рано или поздно, времена Зодиака прошли. Как бы я ни старался, я всё равно оставляю хлебные крошки, и однажды полиция сложит этот пазл и придёт за мной. И я поплачусь за все свои грехи — и перед обществом, и перед Богом. Я к этому готов, но всё равно буду оттягивать этот момент как можно дольше. Интересно, она удивится, узнав, с кем жила под одной крышей целых пятнадцать лет? Думаю, нет. Мы чем-то похожи, и я уверен, она чувствует, кем я стал. Иногда я вспоминаю, когда окончательно понял для себя, кто я. Это тёплое и устрашающее воспоминание одновременно, но я прокручиваю его в голове раз за разом, словно домашнюю киноплёнку, так же как мы с женой иногда смотрим первые шаги наших детей на старой кассете. Мне было тринадцать. Мы с ребятами из моего подъезда вышли ловить ящериц летом и полюбоваться розовыми фламинго. Я вернулся чуть раньше остальных, потому что мне быстро это наскучило, и я должен был приготовить ужин к возвращению матери с работы. Было тепло, и разморённый, и уставший, я наконец попал в прохладу тени от моего дома. На лавочке возле подъезда сидела соседка. Она остановила меня, чтобы спросить, где её внук, и отругать за испачканные шорты. Я не слушал её, когда она ворчала, только рассматривал свои пыльные пальцы в сандалях. Как вдруг всё вокруг замолчало всего на секунду, и сразу же за ним — глухой удар. Я почувствовал влажные капли на своём лице и не сразу понял, что происходит. Тётя тихо пискнула и тут же подбежала ко мне, оттягивая под крышу подъезда. Она всё время повторяла: «Боже мой, боже мой, не смотри, милый, не смотри, да как же так можно посреди бела дня» — голос её хрипел, и грудь, к которой она меня прижимала, тряслась. Она нуждалась во мне больше, чем я в ней. Я прикоснулся к своему лицу, чувствуя металлический запах, пальцы тут же стали липкими. Я не был напуган, но был растерян из-за непонимания происходящего, поэтому выглянул из-за спины тётушки и увидел то, что меня поразило. Дядюшка Ким лежал на асфальте, ноги его странно скрутились друг с другом, а руки были раскинуты так, словно он собрался приковать себя к распятию. Под ним была лужа крови, его череп был размозжён, и кусочки мозга раскиданы по всей площадке. Далеко от дядюшки… Само лицо было сплющено в месте удара, но взгляд его был обращён вверх. Я видел, как его рот то открывается, то закрывается, издавая булькающие звуки. Я, скорее всего, не слышал их по-настоящему, но моё воображение дорисовывало этот сюжет. Я должен был сказать тёте, что дядюшка ещё жив, но я теснее прижался к ней и смотрел. Мне до коликов в душе хотелось, чтобы он посмотрел на меня, чтобы он знал, что я вижу его муки, но нет — этого не случилось. Грудь его перестала вздыматься. Тётушка плакала, и ей, очевидно, было не до меня. Она быстро развернула меня спиной и отправила домой, сказала сидеть там и не высовываться, а сама побежала к себе в квартиру, чтобы вызвать полицию. Я решил быть послушным — тем более член в моих шортах начал напрягаться. Эта картина, смерть дядюшки Кима, странным образом возбуждала меня. Я и раньше представлял всякое в своей голове, но увидеть такое воочию оказалось куда более странно и… приятно. Когда я пришёл домой, то сразу же кинулся к окну. Толпа соседей и зевак, проходивших мимо, уже стояла около трупа моего соседа. Кто-то плакал, кто-то возмущался, кто-то закрывал глаза в ужасе. Я запечатлел эту картинку в своей голове: его позу, капли крови, чувствовал острую необходимость в этом странном ритуале и снова возбудился. Член неприятно упирался в шорты, я быстро оценил обстановку и запустил руку, высвобождая его. Что-то внутри меня бунтовало и говорило о неправильности моих действий, но мозг отключился. Я дрочил яростно и быстро, почти до боли сжимая член, всё время не сводя глаз с дядюшки. И пришёл в себя только когда кончил. Полиция уже подъехала к дому — слишком быстро. Мне нужно было отойти от окна и принять душ. Я чувствовал себя невероятно легко, словно освободился от груза, но слипшаяся на коже кровь ощущалась неприятно. Чёрт, это воспоминание всегда заводит меня, точно так же как воспоминание о моём первом убийстве. Я всё ещё пытаюсь поймать это чувство снова, эту эйфорию, а после — катарсис, мощный, словно я только что омылся божьей росой. Я словно очищаюсь каждый раз, когда делаю это. Я не планировал убивать тогда Эрика, своего первого. Со временем я понял, что мне больше нравится власть над ними, смотреть, как они ломаются, насиловать, и только когда игрушка оказывается уже полностью сломанной, можно стать гуманным — нормальная жизнь им всё равно после этого не светит. Я воткнул нож ему в грудь и, пока его легкие тонули в собственной крови, дрочил. Он всё время пытался не смотреть, закрывать глаза, поэтому пришлось приклеить ему веки. Он был ещё жив, когда я кончил, и, боже, как же он был красив… Лицо, испачканное кровью и моей спермой, выглядело идеально. Я не удержался и запечатлел это на «Полароид», который мне подарила жена. Мне нужно было сохранить воспоминание, так называемый трофей. О да, мой трофей был идеален. Я услышал голос за окном и поправил вставший член в штанах. Это был он. Идеальный для моей следующей игрушки. Настоящая куколка, как же не вовремя ты решил вернуться в город… для себя. Пухлые губы, белое личико, маленький. Он ещё молод, хоть и старше других, но он мой золотой билет. Я помню его ещё совсем маленьким — не таким сексуальным, как сейчас, но уже тогда я думал о том, что когда он подрастёт, я убью его. Я знаю, что именно он ведёт расследование, он охотится за мной, а я — за ним. Я решаюсь завести автомобиль и незаметно крадусь за ним несколько километров. Мне хочется, чтобы он заметил меня, потому что так погоня будет интересней. В любом случае, сегодня я не планирую его похищать. Сегодня я хочу, чтобы он узнал: кошки-мышки начались. Кто из нас кошка, а кто — мышка, покажет время.