Тигры. Вне игры.

      Сеульский лёд «Тигров» всегда был предсказуемым, как шахматная партия. Но даже знав шаги наперед соперники прогибались под ними, отдавая почетное первое место в регулярных и даже домашних матчах.       Капитан Ли Минхо просчитывал всю команду, всегда выстраивая безупречную разыгровку. Он никогда не верил в приметы, стоял в форме проклятой дюжины номер 13, и не полагался на собственное чутье – безоговорочно доверял тренеру, мотивировал свою команду, как и полагается достойному лидеру.       Джисон был его правой рукой – всегда слаженный, реагирующий на капитанские команды даже без слов. Он понимал Ли Минхо, кажется, сердцем: одного взгляда было достаточно, чтобы нападающий под номером 19 перехватил всем так нужную победную шайбу.       В раздевалке их шкафчики находились рядом, в телефоне Джисона первым контактом всегда стоял «Капитан Ли Минхо». Чашка кофе после долгого матча или утренней тренировки всегда приносилась для Хана и ставилась перед ним прямо на стол. Они были системой – отлаженным механизмом, кромсающим залитый лёд в каждом городе каждый сезон.       Джис был его правой рукой. Он складывал в копилку сознания каждый неточно брошенный пас, каждый хит, сделанный у бортиков в нападении. Особенно точно он улавливал мимику лица и ухмылку, которой общался только с ним его капитан. А еще он ждал, пока такая собственническая метафора обрастет между ними наконец реальностью, ведь играют они бок о бок чуть ли не с пяти лет. Ли Минхо – прирожденный защитник и хоккеист по наследству, Хан Джисон – выходец лучшей Сеульской хоккейной школы, пылающий чувствами к тигровому капитану.       Так было до появления Хван Хенджина. Трансфер из низшей лиги, вступивший в юниорскую сборную черт знает по какой причине. В протоколах – грубые приёмы, бесконечные удаления, штрафы, а так же невероятный процент заброшенных шайб. В основном в большинстве.       На первой же ознакомтельной тренировке Хван послал в агрессивный нокдаун самого физически крепкого защитника «Тигров». Оправдал это тем, что просто проверял лёд на прочность. Играл Хенджин инстинктивно – зачастую так грязно, что любой бы судья придрался, но каждое его действие было до безобразия эффективно. Он не играл в хоккей в привычном для Минхо смысле. Он воевал на льду, с боем вырывая каждую победную шайбу.       И капитан... заинтересовался. Не как обычным участником, ходившим в грязной униформе под номером 10, а как своей личной, тактически сложной задачей. Минхо задерживался после силовых тренировок, разбирая напополам с тренером записи игр Хенджина, обсуждал с ним в процессе обычных пробежек по кругу спорткомплекса его тактики, которых, как оказалось, вовсе и не было:       – Кэп, я играю, как душа ляжет, – обычно бросал Хенджин, отрываясь от расспросов вперёд.       А вот Джисона это бесило. Он наблюдал, как горят капитанские очи во время просмотра таймлайнов. Видел, как Минхо залипает на агрессивное ведение шайбы и весьма успешные попытки Хвана попасть в «девятку». Чувствовал раздражение каждый раз, когда менялся пятерками во время тренировочных матчей. Но он все еще находился в первой, Хенджин – во второй.       На ключевой игре юношеской хоккейной сборной перед плей-оффом собрались только сильнейшие: семнадцатилетние (и несколько старше) лбы, отвоевывавшие победу исключительно силой. Тренер в негодовании, игра не клеилась. После второго периода на счету «Тигров» – 0:2. Привычная схема, выбранная заранее тактика с дребезгом провалилась, будучи раскрытой и заблокированной командой соперников.       В перерыве между периодами в раздевался стояла тяжёлая, оглушающая всех тишина. Тренер спускался с площадки, пока его хоккейная сборная тряслась то ли от злости, то ли от страха быть размазанными позором, почти с потрахами. Капитан подошел к разыгровочной доске: на плане мелом была начерчена схема, с которой они, очевидно, уже не выиграют этот матч, следовательно – не попадут в плей-офф. Минхо поймал тренера в коридоре, подальше от раздевалки:       – Я предлагаю Хана и Хвана вывести в первой пятерке, – выпалил громко и неприлично. У самого горла зашипело неприятное чувство, словно кричавшее: «Авантюра!»       – Смотри, капитан, доиграешься...       У самого выхода номер 13 самоубийственно огласил: – В третьем периоде десятый и девятнадцатый вместе в первом звене. Хенджин – создаёшь хаос у их синей линии, Джисон – получаешь пространство, забиваешь девятку. Пасы. Отдавай ему пасы, нам нужно хотя бы два до победы.       Минхо видел, как Джисон побледнел. Нападающий Хван лишь искренне усмехнулся, будто и вовсе не верил в гениальность этой идеи. Минхо, как лидер, впервые так рисковал.       План был был блестящим лишь в голове капитана лишь до первых секунд третьего тайма. Первая же совместная атака двух сильнейший нападающих Тигров закончилась полным провалом: Хенджин, словно бульдозер, продавил фланг, едва не получив штрафную карточку, но оттянул на себя двух защитников из противников. Хан оказался в самой идеальной позиции, один на один в пятаке с вражеским вратарём. Все, что было им нужно – один четкий, короткий пас.       Хенджин не отдал. Вместо этого номер 10 сам рванулся к воротам сквозь линию сильной защиты, потеряв драгоценную шайбу. Потеряв былые выигрышные секунды.       В следующий заход позор повторился. Только теперь Джисон, ведущий уверенно к первому голу, отказался отдавать пас открытому, блять, Хенджину, рвущемуся геройски к правому флангу. Шайба угодила вратарю в выстроенную из ног ловушку, бессмыленно прорезав почти пол поля. Правая рука капитана Тигров оказалась парализована.       На трибунах ревели неодобрительно зрители, фанаты сворачивали плакалы, опасаясь позора. Тренер орал у скамейки, пока Минхо жадно защищался от третьей провальной шайбы. Он думал, что впервые оказался не прав – не смогут два волка ужиться на одной территории. Не стоило выпускать их в одну пятёрку.       За десять минут команда не сделала ни одного результата. Счёт обернулся в 0:3, окончательно убедив дикторов позорить до конца матча Сеульских Тигров. Среди скамьи запасных висела гробовая угнетенная тишина, нарушаемая лишь громкими матами тренера. Игроки, зрители, судьи, все понимали – это не тактически проигрышная ситуация. Это личная война сокомандников, похоронившая весь предыдущий сезон.       Свисток тайм-аута. Прозвучал приговор.       Оглушительная радость соперников доносилась до раздевалки, расположенной в дальнем крыле. Вину чувствовали исключительно все – даже стоящий вратарём Со Чанбин, который успешно отвёл от ворот пару десятков пасов. Однако эпицентром всеобщей ненависти стали трое.       Капитал Ли Минхо, по мнению тренера, больше всех провинился – его капитанский гамбит, который должен был спасти этот матч, обвернулся для него прахом. Взгляды липли к мокрой, насквозь облитой пóтом хоккейной форме, пробираясь под кожу.       Особенности глаза Джисона, что будто кричали: «Я же говорил! Надо было его выгнать, вернуть все как было!».       С ребер кололся иголками взгляд Хенджина: «Что, гений? Сломалась схема? Нужно было играть жестче»       Напряжение между игроками нарастало с каждой секундой. Все могло закончится тихим расходом, к которому Тигры привыкли обычно, пока кто-то, переодеваясь, не ляпнул:       – Нахуй взяли этого Хван Хенджина...       Тут Джисон и не выдержал. Он подлетел к нападающему, схватив за грудки синей формы, и выругался на всю, мать его, раздевалку:       – Ты! ТЫ все испортил! – шуршание сумок незамедлительно прекратилось, – Сложно, блять, пасануть было?! Из-за тебя мы ...       Хенджин медленно поднял голову, перехватывая вместе с накаленным воздухом фразу:       – Из-за меня что? Продули, как неопытные девчонки? Ты, – он указал пальцем ровно Джисону в самую грудь, – как принц привык, что нужно просто действовать схеме. Что победа придёт сама, как на блюдечке с золотой каемочкой. Нет, мальчик мой. Хоккей – это жёсткий спорт. А ты застрял в тени...       И тут Хван посмотрел на него. На капитана, на лидера, на Минхо, что не смог с начала перепалки вставить и слова. Продолжение фразы сделалось очевидным: Хан застрял в его личной, дисциплинной ответственности.       – Жаль... , – не закончил Хенджин, скидывая защиту в огромную сумку.       Авторитет капитана тот час же треснул. Публичное унижение от новенького в команде было не то чтобы страхом, это было ударом под дых. Но почему-то показалось, что в перерыве между матами и оскорблениями номер 10 и 19 говорили... о личном ? Спорили так, словно решали, кому блядский последний кусок торта на победном столе все принадлежит. Ли чувствовал себя куском этого торта, выставленным с позором в центр их раздевалки.       – Хватит! – но голос прозвучал сдавленно.       В этот момент зашёл тренер. Их ждала полуторачасова лекция с подробнейшим разбором полётов, после которой ровно к каждому игроку приклеится новое, некультурное прозвище. Мужчина был зол. И напряжение в раздевалке вырастало с каждой секундой даже тогда, когда почти все игроки покинули стадион, с позором отказавшись от интервью и отправившись по домам. Капитан же остался сидеть до последнего.       В голову лезли не самые приятные мысли: худший конец сезона, сорванные игры плей-офф, к которым они усердно готовились с начала этого года, а еще разорванная на клочки тактика. Тренерские схемы и дисциплина, которые сегодня, увы, не сработали. Минхо посмотрел на Джисона, засевшего в телефоне в ожидании машины. Перевёл взгляд на Хвана, которой по какой-то причине до сих оставался в стенах раздевалки. Меж ними словно электризовались искры.       – Чего уставился, капитан? – спросил Хенджин хрипло, словно нарывался на очередные жёсткие крики или на резкий хит, который способен раздробить кости, – Ждёшь извинений?       Отвечать было нечего – все реплики вместе с рабочими тактиками сгорели в пламени. Минхо просто встал, чувствуя жжение в каждой мышце, чувствуя ледяные ошметки с арены прямо на плоти, под формой. Шагнул к выходу, грезя о душевых, об улице, о чем угодно, лишь бы укрыться от сегодняшнего позора и выброшенных в урну лидерских качеств.       – Куда? – тут же выстрелил голос Джисона. Хан резким движением перегородил пути к отступлению, встав перед ним глыбой живой, трясущейся ярости, – Просто вот так уйдешь?       В свете тусклого помещения капитан отчётливо разглядел в его глазах слезы. Номер 19 почти рыдал, сдавливая глаза-бусины в ярости, сжимая ледянющие кулаки до белесых костяшек. Джисон – годами отточенный винтик в хоккейной машине – строивший себя, свою игру, свои тактики под Минхо, сейчас оказался сломленным. Вырванным из общей хоккейной машины с мясом, исходивший беспомощной кровью.       Ли его игнорировал. Всегда, всю жизнь, и даже сейчас, сделав еще один шаг в попытке обойти и броситься из этого ада прочь. Но это была ошибка.       Хан схватил его за ворот потного джемпера, сорвав с формы лидерскую нашивку, и прибил хваткой за плечо к земле. Он хотел, чтобы его капитан снова его услышал.       – Ты видел, как он со мной поступил?! – Джисон тряс его, как мешок с грязной формой, – Как он поступил с нами?!       В этот момент Хенджин двинулся от стены, у которой все это время стоял с нечитаемым оскалом. Он подошел ближе, отбросив на них огромные тени, и теперь выражение его лица имело вполне ясный, ужасающий смысл – паук, к которому жертва сама запрыгнула в сети.       – Отпусти его, принцесса, – тяжелая рука легла на плечи Минхо, впиваясь в напряжённые мышцы трапеции, словно в попытках их с треском промять, – Ты не видишь? Он и так все понял. Он облажался. Понял, что его схема – полное говно. Он не справился.       Каждое слово было унизительным, каждое движение пальцами в кожу грубым, все это – было недопустимым. Капитан дернул телом, чтобы стряхнуть Хенджина, но тот был сильнее. В разы.       Хван прижал его спиной к своей груди, одной рукой обхватив за живот почти что под ребра – словно распинал на себе. Другой рукой он поймал капитанское запястье, готовившееся отвесить ему крепко по морде, и зажал его в воздухе с неистовой силой.       Получился уродливый, пышащий яростью, треугольник: Минхо, зажатый между двумя телами без возможности вырваться, Джисон – лицом к лицу с ним и объектом своей первобытной, животной ревности, и Хенджин – подкравшийся незаметно взади со своим коронным, силовым приёмом.       – Вот он, твой капитан, – прошипел Хван, пытаясь сдержать очередную попытку выпустить руку. Его губы почти что коснулись загривка Минхо, а взгляд приковался к Джисону, стоявшему в оцепении рядом, – Вот, бери. Что ты хотел сделать с ним все эти годы, а? Просил разрешения? Ждал команды, как собаченка?       Тело Хана затряслось словно в конвульсии. Разлитый по телу адреналин стукнул в голову, едва фокусирая взгляд. Он видел лицо Минхо, на котором лежала тень бледного, душного страха, который ему уже никак не удастся скрыть. А потом посмотрел на усмешку Хенджина – победную, налитую истинным превосходством, которое так и кричало: «Сдайся».       И Джисон сломался.       Он отнюдь не отпустил джемпер, за который так железно держался, он рванул его на себя с такой силой, что их с Минхо губы буквально столкнулись в ударе, так же как сталкиваются хоккеисты у бортика в момент нападения. Не поцелуй – акт агрессии, мести и метки – собственнической, не подлежащей противоречию. «Мое. Изначально было моим»       Минхо попытался отпрянуть, сдавленно стиснув челюсти, но Хван сзади только туже сжал его в накаченные тиски, спустив руку ниже, прижав ладонью таз к тазу, лишив последней возможности вырваться.       – О, смотри-ка, – рука нарочито резко поелозила по ткани формы, задевая проклятое постыдное возбуждение, – Принцесса показал, кто тут главный. Ну что, капитан? Скомандуешь? Говори, кому отдашь следующий пас?       Пальцы полезли вверх, зарываясь под слои джемпера, оставляя холодными отпечатками отметины на покрытой мурашками коже. Джисон, оторвавшись от поцелуя, перевёл фокус сухих губ ниже – вгрызся зубами в шею Минхо, оставляя следы мщения прямо там, где пульсировала от напряжения жила. Он метил.       Капитан в ту же секунду перестал дёргаться. Тело размокло от усталости и изнеможения, поддавшись мгновенному шоку. Ли отпустил поводья контроля, отдав свой затуманенный чудовищем разум в лапы запретного, плотского вожделения, что поднималось из глубин организма вопреки всему. Он ненавидел их. Ненавидел себя, но его тело предательски сдавалось и откликалось на каждое крохотное движение, на каждый резкий укус, что оставался от Джисона на шее. Хан был его другом, Хенджин – коллегой. Интересом, манящим хаосом, который им наконец овладел. Минхо этого, блять, хотел. Не признавался себе никогда, но все эти полгода существования номер 10 в команде он этого, нахуй, хотел.       – Вот так..., – пропальпировав чуть ниже, спускаясь касаниями в районе пупка, Хван огласил, – Никаких больше схем. Только это.       Он развернул Минхо, оторвав от Джисона, и толкнул его на ледяную скамейку у шкафчиков. Спина встретилась в полете со старым деревом, которое затрещало на всю раздевалку. Прежде чем Ли смог вообще что-либо сообразить, Хван Хенджин уже встал перед ним на колени – фирменные брюки Тигров рванули вниз.       Джисон не стал дожидаться, когда кусок его торта прямо из зубов отберут. Он встретился с потерянным, загнанным взглядом лидера, отданного на растерзание, и добил ситуацию окончательно.       Он присоединился . Встал сбоку, вцепившись Ли в мокрые от прошедшего матча волосы, запрокинул поддатливую голову назад и задохнулся в очередном, удушающем поцелуе. Его руки сами полезли под форму, сдирая с чужого тела спортивный компрессионый топ. Движения стали такими яростными, неумелыми и всепоглощающими, словно флешбеки прошедшего проигрыша – Джисон брал, потому что боялся, что его капитан достанется кому-то другому.       Наказание, расплата. Куча тела, сплетенных в яростной ненависти, что борятся за право обладания – кто главнее, кто сильнее, чья награда. Грубые руки, укусы. Резкие, болезненные донельзя касания. Запах пота, смешавшийся с кровью и крошками льда на хоккейных лезвиях.       Минхо не чувствовал, он принимал. Отдавал себя как жертву на поле боя, где столкнулись его самые большие проблемы. В глубине этого яда, с каждым неряшливым толчом в глотку и между бёдер движением, пробиралось в мозг леденящее осознание – все так, как и должно было закончиться. Другого выхода не было.       Когда все кончилось, так же нелепо, спонтанно и грязно, как началось, они лежали на полу раздевалки, среди разбросанной формы и мятых бутылок. Никто из них не смотрел на другого.       Первым поднялся Хенджин:       – Завтра, – бросил он в пространство, натягивая свои черные джинсы, – Тренировка в семь. Опоздаешь – выебу тут же, на льду. При всех.       Дверь за ним хлопнула. Джисон медленно сел, опустив взгляд на свои липкие, дрожащие руки. Поднял глаза на Минхо, что лежал неподвижно, прикрываясь ладонью. Его капитанский джемпер валялся рядом, разорванный в клочья. На шее чернели, словно бездонные дыры, свежие синяки и следы от зубов.       – Минхо..., – голос сорвался, разбившись от железные шкафчики.       Капитан убрал руку с лица, приподнялся. С трудом встал на ноги, будто они вовсе были не его и не слушались, натянул на тело остатки от формы. Прошёл мимо, даже не прикоснувшись и не сказав ни единого слова. У своей сумки, брошенной на скамейке в углу, он снял порванный джемпер с лидерской цифрой 13 и бросил в мусорку.       – Ты слышал его, – хрип был тихим, ровным и страшным, – Семь утра. Будьте готовы. Оба.       И он вышел, оставив Джисона одного. В разгромленной, пропахшей грехом раздевалке.       Через два месяца спортивные дикторы передали, что Хван Хенджин был избран новым капитаном Сеульских «Тигров». Он играл в первой пятерке, вместе с напающим Хан Джисоном и Ли Минхо – защитой под новым номером 91.