Тигры. Вне игры.

      Провальный сезон Сеульских Тигров – не повод для расслабления. Строгий тренер не дал команде и дня на необходимую передышку, загнав на лед после мачта к семи утра. Игроки собрались в тишине, разрезая свеженалитую поверхность своими грубыми, ходовыми коньками.       – Со Чанбин единственный, кто заслужил похвалы в этом матче, – нападающие устало похлопали, в то время как «святая троица» проигранного плей-оффа стояла поодаль вдоль бортиков и напряжённо молчала.       – Спасибо, рад стараться.       Простая, абсолютно обычная, вратарская выжимка. Возможно, сотня принятых именно головой шайб сделала Чанбина таким добродушным, незатейливым простачком, который только и делал, что твердил:       «Я просто стою, просто защищаю. А что еще нужно?»       На раскатке, пока нападающие отрабатывали перехваты и силовые, Со обычно гнездился на своем заслуженном пятаке, отрабатывая фирменную раскачку – выписывал разведенными в стороны коленями волны на льду, находясь в полуприсяде. Зрелище, особенно для фанатов, одно из самых приятных: наблюдать за тем, как крепкие мышцы под формой играют под кожей, как голова, пока что не обличенная в шлемы, потеет, скатывая соленые капли вдоль жилистой шеи.       Наблюдали за вратарём все: тренер, требующий еще бóльшей растяжки, нападающие, без остановки подкалывающие, что Со Чанбин ебёт только лед, и защитники, которым важно было убедиться, что шайба точно будет им перехвачена.       А еще за этими волнами наблюдал Ким Сынмин. Фигурист-одиночка, кому лед регулярно принадлежал на длительные тренировки после часов хоккеистов. Обычно он приходил на полчаса раньше, оставаясь стоять в тени стадиона, чтобы, как сам говорил, посмотреть на «убийство своего льда танковыми ботинками». Его откровенно бесила морозная крошка и ледяные пробоины, которые оставляли Тигры своими коньками. Его раздражал звук шайбы, расчерчивающей по полу черные линии. Но все же он приходил – регулярно, за тридцать минут раньше положенного.       – Боже, опять вы, – возмущался Ким, вставая у бортиков, – Целый день лед ломаете, а теперь еще и ебёте, – брошенная под маской скуки откровенная реплика всегда обращалась к Чанбину.       По простоте душевной Со всегда думал, что такое внимание Ким Сынмина вызвано исключительно силой хоккея. Он улыбался, снимая защиту и сверкая отбеленными (специально для рекламы пасты) зубами, и постоянно спрашивал:       – Привет, опять первый пришёл? – и тут же без цели оскорбления защищался, – Ты знаешь, что это делается для баланса. Чтоб ловить шайбу, нужно растягиваться. Хочешь научу?       А фигурист ему отвечал, что-то в своей колкой манере: «Не нужно, мне хватает рвоты в моей диете». Или же оценивал унизительным взглядом, проскальзывая для своей тренировки мимо – нарочито медленно, чтобы вратарю удалось разглядеть каждый мускул на его точеном лице и каждый стразик, приклееный на фигурный костюм.       Как и сегодня, снова облачившись в эстетическое (во всех смыслах) обмундирование, Сынмин обреченно и отвратительно фыркнул, увидев разбросанные по льду морозные крошки:       – Опять нагадили.       – Уж извините, – слышит он от ворот, где Чанбин вытирает краями воняющей формы такой же противный налобный пот.       В ответ снова колкость:       – Не извиняю, – Ким подъезжает, скорее подплывает на своих коньках ближе, почти что касаясь лезвием к лезвию. Наклоняется ниже, невербально подчёркивая к тому же их разницу в фигуре и росте, и шепчет губами прямо в самое ухо, – Представь, что это твой лед, Со. Чистый, идеальный, а ты его... пачкаешь. Стыдно должно быть.       И прежде чем Чанбин успел ответить что-то в духе «Лёд и так мой», фигурист уже вернулся в позицию, заняв центр морозной площадки. В свете прожектов захрустели искрами стразы, пошитые на новый костюм, но музыка не звучала. Место за ухом, куда вратаря только что укусили пламенем колкости, загорелось как от ожога – вязко, неприятно, но удивительно в целом комфортно. Со коснулся его своими грубыми пальцами, сняв тяжелеющую от влаги перчатку, и улыбнулся: это было не просто понимание, это был вызов.       Прошла неделя, ритуал шепота меж их тренировками стал почти что порочным танцем. Каждый день, по два раза, Ким Сынмин не упускал шанса залипнуть на вратарскую качку, чтобы потом ляпнуть какую-нибудь фразу и заставить Со улыбнуться. Тем временем упражнения «волн на льду» становились все мощнее, демонстративнее. Чанбин знал, что на него непременно смотрели.       В воскресенье вечером, после очередной, особо тяжелой для игроков тренировки, вратарь устал. По-настоящему, выплеснув все силы адреналина на поверхность льда, что покрылся множеством льдинок. Вся его добродушая мягкость осталась на пятаке, прилипла к сетке, к воротам, оставив в теле только опустошение. Со сидел на лавке в дальнем углу стадиона, расшнуровывая тягостные ботинки.       И тут подошел Сынмин, в своей манере:       – Что, стена дала трещину? – голос прозвучал ядовито-сочувственно, – Слишком много... отдачи сегодня принял? Неудивительно, с такой-то растяжкой.       В ответ только молчание: монотонное движение тряпки, протирающей клюшку. Впервые такая странная, бесчувственная реакция.       Фигурист тут же воспринял это как слабость – как упущенное звено, на которое непременно требуется надавить, как делали все его тренеры, воспитывая в нем ледовое первенство. Он наклонился, снова почти что коснувшись краснеющей мочки уха, сладостно прошептав:       – Я смотрел. Сегодня ты пропустил дважды, в одну и ту же брешь. Левый угол, Чанбин... Это решето – дырявое, беспомощное...       Он не успел договорить. Чанбин, с присущей ему вратарской и резкой скоростью, двинулся – словно животное, которое задели в самом потаенном и больном месте. Его рука, сплошь массивная и изрисованная трудовыми царапинами, молниеносно поймала чужое запястье, лежавшее преградой на скамье между ними. Шелковая ткань рукава почти треснула, когда рука Сынмина оказалась заломанной вниз, к пояснице: еще один точечный захват, которому учили в борьбе Тигров за шайбы.       – А-ай! – вырвался не то крик, то ли визг. Короткий, но безболезненно оборвавшийся звук. Губы Сынмина слегка приоткрылись.       Вторая рука Со легла ему на плечи, фиксируя к телу локтем – фигурист оказался схвачен, прижавшись к мощеной груди. Чанбин почувствовал, как тонкое, точеное под классическую музыку и грацию тело, в его руках замерло, а потом... задрожало. Не от страха, не от шока. От неожиданности, с которой Сынмин оказался в выстроенной собственными руками ловушке.       Вратарь Тигров притянул его ближе, вплотную, не оставив меж их телами не молекулы кислорода:       – Заткнись, – хриплый, лишённый всякой привычной доброты голос, разнесся у фигуриста над самым ухом, – Заткнись, или я сломаю тебе твою руку. И посмотрю, как ты тогда на тройной прыжок выйдешь.       Произошло то, чего никто, ни сам Чанбин, ни Ким Сынмин, не ожидали.       Из сдавленной в захвате груди, вместо протеста, вместо привычного возмущения, вырвалось нечто – громкий, отчетливый, чистый стон. – М-мх...       Тишина. Под широкой ладонью Со почувствовал, как бешено заколотился чужой, не собственный пульс. Как дрожь в чужом теле словно перескочила, занялась в его натуженных мышцах. Они словно вибрировали вместе – ответно друг другу, но не от страха – это был импульс совсем другого свойства.       Лицо Сынмина в одно мгновение сделалось бордово-пунцовым, хорошо констрастирующим с ослепительным блеском страз. Его привычная надменная маска почти физически треснула, выдавая во взгляде, в губах, в ресницах постыдное, позорное возбуждение.       Секундное промедление, стоящее им жизни, и Чанбин наконец ослабил хоккейную хватку. Но не отпустил. Его заплывший усталостью мозг резво, как по щелчку, наконец догнал реальность.       Он смотрел на покраснеевшее до самого кончика ухо, на красивый, вылизанный лаком затылок этого несносного фигуриста, и его простая, как дважды два логика, выстрелила: – Ага... – вывод. Протяжный, знакомый, но теперь с примесью темного, властного интереса. – Вот так значит... Вот чего ты добивался все это время...       На выходе арены послышались копошения – молодая конькобежная гвардия орущих детишек, едва научившихся стоять на своих дорогих стальных лезвиях, выходила на лед. Шум заполнял пространство стремительно.       Сынмин рванулся, будто в попытках вырваться, но лежащая на широких плечах рука так и осталась на месте. Он двинулся в подсобку под стадионом, словно выпущенная на полной скорости пуля. Чанбин потянулся за ним. По инерции.       Металлическая дверь за ними захлопнулась с визгом. Шум конденсата, что собирался подо льдом на спортивной арене, едва заглушал их прерывистые дыхания.       – Молчи, – произнес Сынмин сухо, блеснув в полумраке костюмными искрами, – нас могут услышать.       И тут случилось то самое столкновение. Силовой хук, который наносят в хоккее, прижимая противника к бортику и получая штрафную обоюдную карточку. Штраф 2+2 – наказание за взаимную грубость, после которого судья удаляет игроков поля. Ким Сынмин оказался прижат к грязной стене всем своим телом, застряв под весом всей формы и обмундировки, в которой Со обычно стоял на воротах.       Секунда. Протяжный скрип щитков, шуршание потной одежды.       Вратарь первым впился в чужие губы, поймав их в немом откровении. Они столкнулись сразу же языками – жадными, не требующими отлагательств, скрещенными в одной мощной, удушающей битве. Чанбин взял преимущество первым: дал отпор всем презрительным шёпотам, хмыканьям, косым взглядам, что стреляли ему на льду похлеще вражеских шайб. Ответ, к своему ужасу, Сынмин принял всем телом, без остатка.       Грубая рука блуждала по глянцу кофты, цепляясь за блядские стразы – шершавым движением Чанбин изучал противника, надавливая на грудную клетку с такой силой, что у Сынмина трескались кости. Его рука остановилась в сантиметре от молнии, раскрывающей костюмные джинсы.       – Продолжай... – прохрипел Ким Сынмин, открывая под поцелуи лебединую шею.       – Ц-ц, – звучало с уничижением, – Сам же говорил мне заткнуться.       Чанбин действовал по инерции: еще не так давно заламывая хрупкие фигуристые запястья, он грубо впивался в трудную молнию, которая никак не желала ему поддаваться. Тогда он сорвал ее резким движением – сверху до низу. Звук разорванного замка был неприлично громким в густеющей тишине подсобного помещения.       – Эй! – большее похожее на азарт, нежели возмущение, приправленое тихим хихиканьем, – Это Burberry, идиот!       Вратарь возглас проигнорировал, состредоточившись на открывшемся постыдно-привлекательным виде: идеально вылепленный, словно из мрамора, торс фигуриста, покрытый влажной испариной – словно те же стразы, только мерцающие на бледнеющей коже. На ощупь Сынмин ощущался непохожим: на нем не было ни единого шрама или синих отметин, которые по канону остаются после длительных силовых тренировок. Только точеные локти, обвившиеся по хозяйки вокруг собственной, натуженной шеи.       – Да заткнись ты уже.       Они снова столкнулись. На этот раз сильно, зубами. Это было похоже скорее на попытку съесть своего соперника, оторвать премеимущество – жадный, голодный, до безумия возбуждающий поцелуй. Ким откликнулся не него с неожиданной яростью, дернув Со за бритый загривок и потянув назад, заставляя наклониться. Он открывался – демонстрировал собственное великолепие и телесное превосходство, одобрительно всхлипывая в перерывах, чтоб набрать воздуха.       Чанбин в своем снаряжении действительно был похож на тигра, запутавшегося в ловушке. Щитки отлетали один за другим, нагрудник с треском провалился под ноги, отпнутый неодобрительно Сынмином куда-то подальше. Когда руки фигуриста дошли до ракушки, сброшенной агрессивными жестами на пол, вратарь все еще бился в истерике и пыхтел над чертовым налокотником.       – Блять, да как это... – Со уже был готов просто раскрошить дорогостоящую экипировку.       – Тише, бык ты неуклюжий, – лёгкими длинными пальцами Ким подцепил застёжку, и та со скрипом открылась.       Когда последние преграды неловкости пали – они оказались стоять друг с другом в темноте подсобного помещения почти голые: два совершенно разных тела, подсвеченных аварийными лампочками. Широкое, покрытое следами битв, побед и сражений, и длинное, высеченное из идеала и дрожащее от будоражащей неизвестности.       Сынмин опустил взгляд от чужого пресса и замер – в глазах зарделся лишь жгучий, наполняющий интерес. Он протянул руку к его налитому члену, коснулся. Брюшные мышцы тот час же напряглись, вырывая из уст вратаря неподдельное вожделение:       – А-ах...       В ответ фигурист совершил самое неловкое, самое откровение действие в своей жизни – медленно провел по длине, опустившись перед ним на колени. Он точно не знал, что делать: накопленных из дешевого порно знаний было как будто бы недостаточно. Сынмин действовал инстинктивно, как во время своего первого тройного тулупа – робко, с оглядкой, но с уверенной, твёрдой решимостью, что скопилась у него самого под подтянутым животом.       Чанбин откинулся затылком на стену, издав длинный, сдавленный стон. Он отпустил чувства в жертву только лишь ощущениям – рука непроизвольно легла Киму на голову, словно подталкивая. Он ощущал. То, как влажный язык медленно считывал его личный венозный рисунок. То, как губы обхватывали влажнеющую с каждой секунду головку. Как длинные руки, опустившись на кожу, проминали пальцами всю его гордость. Вид самовлюбленного, язвительного Сынмина, покорно делающего ему отсос в грязной ледовой подсобке, сводил с ума.       Этот контраст держал его на пике оргазма недолго – выстрелившая струя испачкала чужие губы одновременно с толчком натуженных бёдер. Сынмин насадился до основания, подавившись. Его гордость не позволила ему сглотнуть, только сплюнуть, вытерев порванным в какой-то момент рукавом свой угловой подбородок.       Со посмотрел на него медленно, загнанно задышав – впитывал каждое движение, каждый звук, открывающий его колкие, язвительные уста. А потом сам, молча, опустился перед ним на колени.       – Моя очередь, – он притянул Кима ближе, схватив за бедра, – Ты мне, я – тебе. Закон хоккея.       Чанбин взялся за его член с той же прямолинейностью, с той самой неуклюжей точностью, с который обычно чистил после матчей коньки. Руки двигались медленно, по выверенной сантиметрами траектории: только пот, жар и влага, которые означали полную преданность этому делу. Сынмин вскрикнул, вцепившись ногтями в липкие плечи, попытавшись не то оттолкнуть, не то прижать ближе. Полная отдача – изящный прогиб спины, от которого вид снизу стал еще более возбуждающим. Хриплый стон, дарующий вторую приливную волну наслаждения. И фирменная волна, которую обычно фигурист Ким Сынмин выписывал в самом конце своей одиночной программы. Именно с этим движением он кончил в ладонь вратаря, изойдясь тихим визгом.       Он осел на пол, прямо в раскрытые в той самой растяжке ноги Чанбина. Его колотило. Крепкие мышцы груди дали Сынмину опору на лишную штрафную пятиминутку, в которою они просто сидели, выравнивая дыхания. Экипировка смешалась в кучу.       – Костюм твой испортил... – Со первым поднялся на ноги, заботливо привалив его тело к стене, – Прости...       Фигурист лишь презрительно хмыкнул. Так, как делал этот обычно после каждый их тренировки.       – Не мог подождать, пока я сам сниму? Действуешь, как танк, номер 30.       – Зато...– на вратарском лице вновь мелькнула добродушная, не несущая злая, улыбка, – Теперь ты знаешь мой номер.       – Тоже мне достижение.       Чанбин видел, как покраснели кончики чужих ушей. Как залакированные в укладке волосы промурашились до самых корней. Видел улыбку, тронувшую лишь на долю секунды эти блядские изящные губы.       – Завтра? – спросил Со уже стоя в дверях аварийного выхода.       – Завтра.       Завтра Сынмин вновь придёт на тренировку на полчаса раньше и будет хмыкать. Снова подопрет вратаря на пятаке лезвием. Снова склонится над ухом, чтобы прошептать очередную новую гнусность. Но на этот раз она будет нести совершенно иной, понятный им лишь двоим, характер.