Мира

      — Мира, что скажешь?       — Такое хоронить только в закрытом гробу, — резюмировала девушка.       — Что?       — Говорю, что хоронить вот такое, — широким жестом руки Мирослава обвела невидимый круг перед собой, — только в закрытом гробу.       Поймав на себе вопросительный взгляд, девушка в таком же немом вопросе уставилась на Павла в ответ.       — Я же уже говорил, что у тебя профдеформация?       — И?       — И ничего, Мира, — Павел лишь пожал плечами и пошёл по направлению к объекту их обсуждения.       Помимо минусов в сложившейся ситуации были и плюсы. Во-первых, смерть — это очередной потенциальный заказ для похоронного агентства семьи Барятинских. Во-вторых, они успели прибыть на место первыми, а это давало некоторые преимущества. Как минимум, у них с Павлом есть возможность осмотреть всё без вмешательства со стороны. Засунув мёрзнущие руки в карманы пальто, Мирослава двинулась следом за ушедшим вперёд мужчиной. Промокшая из-за проливных дождей жухлая трава неприятно чавкала под ногами. Утопающие в вязкой почве каблуки постоянно застревали и нервировали девушку. Воздух уже успел стать по-настоящему осенним. Наполнившая его влага была холодной и пощипывала нежную кожу лица.       Мирославе не нужно было подходить так близко, чтобы сделать определённые выводы: красное месиво с клочками волос когда-то было головой и, очевидно, принадлежало обнажённому телу с рваной раной в области шеи. Первое — слева. Второе — справа.       — Человек?       — Охотник, — отозвался Павел. Сидящий на корточках мужчина внимательно рассматривал бездыханную грудную клетку. Именно там ставили охотничью метку.       — Обрадуй и скажи, что это кто-то из младших, — Мира всматривается в небо. Вот-вот должен начаться дождь. Нависшее над головой свинцовое полотно не давит. Ей всегда нравились подобные мгновения. Кажется, что застывает не только природа, но и само время, а вместе с тем — и разрывающие сознание мысли.       — Увы, дорогая, сегодня без радостных открытий, — уже поднявшись, Павел отряхивает полы пальто, которые так неудачно болтались на земле. — Чёрт, придётся сдавать в химчистку, — раздосадованно цокнул мужчина.       — Я же уже говорила, что ты педант? — Барятинских возвращает так любезно воткнутую в неё же шпильку.       — Максимум аккуратист.       — И что же аккуратист думает по поводу ситуации?       — Аккуратист думает, что мы в дерьме.       В ответ Мирослава лишь тяжело выдохнула. Спорить было сложно, потому что именно так ситуация и выглядела. Они в дерьме, и пока неясно — по колено или уже по подбородок.       Убийство на территории семьи Барятинских — событие. На памяти самой Мирославы подобного здесь не случалось ровно столько же лет, сколько ей самой успело исполниться. Данное происшествие можно было назвать страшной случайностью, если бы всего в паре метров от них не лежало нечто, оставшееся от головы охотника. Проблема заключается не в самой расчленёнке, а в методе препарирования некогда живого объекта. Доставшемуся от природы острому зрению хватило нескольких секунд, чтобы выхватить детали из неприглядного общего.       Голова почившего не просто отделена от тела: её зверски отодрали, а после размесили и размазали по земле. Именно поэтому Мирослава и Павел были в дерьме. Пока что только они, но масштабы проблемы увеличатся в объёме так же быстро, как и начавшийся дождь.       — Пойдём в машину, — напряжённо скомандовал мужчина. Повернувшись вправо, Мира успела застать яркий всполох синевы в чужих глазах.       — Уже? — глупый вопрос для того, чей слух способен улавливать звуки на расстоянии нескольких километров.       — Мира, пойдём, — беспокойство послышалось в только зарождающемся рычании, которое поднималось из глубин чужой грудной клетки. — Прикрой нос, дорогая, — прежде чем девушка успела выполнить команду, Павел быстрым движением натянул шарф на нижнюю часть её лица, достал её левую руку из кармана и этой же ладонью прижал шерстяную ткань к носу.       Девушка даже не думала оспаривать действия, которые над ней совершались, потому что ноздри уже были заполнены щекочущим слизистую ароматом пороха и трав. Охотники решили явиться при полном параде, что уже не удивляло. Зацепившись рукой за предложенный локоть, Мирослава повисла буксиром на движущемся тараном мужчине. Вместо того чтобы смотреть под ноги, девушка постоянно косилась на Павла.       Идущий на полшага вперёд мужчина напряжён. Если бы не включившиеся инстинкты старшего, то намокшая густая чёлка не липла бы ко лбу неаккуратными прядями, а была бы заправлена назад, открывая лоб. Если бы не обострившееся чувство самосохранения, то всегда приподнятые чёрные брови не были бы нависшими над веками прямыми. Так же, как и Павел, Мира слышала несколько мужских голосов, шорох шин и лязганье металла.       И до этого было ясно, что появление охотников — это всего лишь вопрос времени. Однако Мирослава надеялась, что неприятной встречи удастся избежать. Как малодушно с её стороны. У них с Павлом были все шансы уйти незамеченными. Павел всегда был параноиком и перестраховывался по случаю и без необходимости.       — Сворачивай здесь, — сверившись с навигатором, Мира указала пальцем на близкую к точке на карте обочину.       — Припаркуемся дальше, — Павел даже не обернулся в указанную сторону, продолжив следить за дорогой.       — Это место было неплохим, — наседала девушка. Откинув солнцезащитный козырёк,       Мира поймала собственный взгляд в небольшом зеркале. Девушка подтёрла пальцем осыпавшуюся на нижнее веко тушь. — К тому же там реже лес. Нам придётся тащиться через весь бурелом, если съедем дальше, — Мира не знала, что хотела отыскать в собственных глазах.       Когда-то в прошлом ей не нравились ни тёмно-карий цвет, ни нависшее веко, ни торчащие во все стороны ресницы, а надбровные дуги казались тяжёлыми и массивными, из-за чего глаза выглядели слишком впалыми. Девушка всегда чувствовала себя обделённой, даже ущербной среди голубоглазых знакомых. Прозрачная чистота светлых глаз придавала своим обладателям лёгкость и была располагающей, в то время как доставшаяся Мирославе генетика отвращала её саму от себя.       Много позже Мирославе посчастливилось отыскать красоту собственного взгляда в той самой чистой синеве, которой она всегда так сильно завидовала. Это не случилось одномоментно. Невозможно поверить в чьи-то слова просто так, особенно когда и всей жизни оказалось недостаточно, чтобы разглядеть то, о чём говорят с застенчивой улыбкой и лёгким румянцем на щеках.       В настоящем же всё было по-другому.       Ворвавшийся в салон автомобиля холодный воздух взбодрил и вернул Мирославу в реальность. Павла уже не было на водительском месте. Мужчина нашёлся снаружи. Именно он открыл дверь с пассажирской стороны и стоял сбоку с протянутой ладонью. Не вставая со своего места, Мирослава выглянула наружу.       — Серьёзно? — иронично поинтересовалась девушка.       — Более чем.       Теперь же все действия Павла выглядели не то что неуместными, а скорее нелепыми, но говорить об этом Мирослава, конечно же, не будет. По крайней мере сейчас.       Сейчас друг вёл их напрямик к той самой обочине, которую мужчина уверенно оставил без внимания. Они оставили за собой право скрыться, но не учли скорость реакции другой стороны. Сейчас их попытки уйти незамеченными могли быть расценены как попытка бегства. С их стороны лес был достаточно густым, чтобы можно было переломать ноги, но недостаточно плотным, чтобы заглушить звуки, сопровождающие движение резиновых покрышек по рыхлой земле с гравием. Их просто услышали бы, что только ухудшило бы положение.       Чем больше Мирослава приближалась к месту остановки охотников, тем хуже ей становилось. Собственный шарф на носу и запах Павла перекрывали большую часть ароматов, но не заглушали их полностью. Неясная тревога прорывалась сквозь монолитное спокойствие. Давно обретённое Мирославой самообладание было вымученным. Девушка строила его голыми руками из разочарования, досады и глухой тоски вперемешку с солёными слезами. А после похоронила под тяжёлым, словно камень, спокойствием воющую волком привязанность, глухую преданность и ослеплённую любовь.       Мирослава всегда помнила, что глубоко внутри неё сокрыта кровоточащая рана. Вот только до сих пор девушка не имела шанса даже представить, насколько сильно раскуроченное нутро может болеть. Только сейчас она осознала: время не лечит. Вопреки волчьей регенерации там, в глубине, всё так же горячо, омерзительно липко и пахнет железом. Раньше она старалась заткнуть эту дыру, но измазанные по локоть в крови руки утопали всё глубже и глубже. Потом поняла: бессмысленно. Боль превратилась в дискомфорт, с которым удалось смириться.       Каждый их шаг сопровождался хрустом веток под ногами. Вцепившись пальцами в плотную ткань рукава, Мирослава начала отсчёт до столкновения с неизбежным.       По-новому зашедшееся в рваном ритме сердце сильными толчками качало горячую кровь. И без того высокая температура тела поднималась ещё выше. Волчье нутро требовало контроля. Оно рычало и клацало зубами, пока человек наматывал тяжёлую цепь на кулак и тянул зверя обратно в тень. Нельзя терять контроль. Они и так далеки от выигрышной позиции. Если Мирослава сорвётся, то на её семью спустят всех собак, как бы комично это ни звучало.       Ей не хватало воздуха. Хочется содрать с себя одежду, но всё, что девушка могла себе позволить, — это убрать с лица шарф. Она давно так сильно не ошибалась.       Чуткое волчье обоняние расщепляло на атомы ударившее по рецепторам месиво из запахов. Среди всего привычного зверь безошибочно находил то единственное, что способно заставить его восстать против человеческой части. Идущая на поводу у собственного «я» Мирослава делала глубокий вдох и задерживала дыхание. Тонкий фруктовый аромат не перекрыть. Привкус зелёного яблока оседал на языке и раскрывался лимонной кислинкой. А после девушка делала ещё один вдох, затем второй, третий. Сидящий в тени волк начинал жалобно скулить. На полусогнутых лапах он пробирался сквозь тень контроля к свету. Зверь не должен позволить человеку ещё раз всё испортить.       Подобравшись к выходу из клетки, волк делал рывок в надежде на скорую свободу. Ему удавалось высунуть только морду, и его снова резко отбрасывало, словно щенка, в осточертевший угол.       — Приди в себя, — пробивающийся сквозь муть сознания голос был твёрдым и повелительным. Таким отдают команду «взять», даже не глядя в сторону собаки, потому что знают, что пёс послушается беспрекословно.       — Я… — Девушка запинается, натолкнувшись языком на вытянувшиеся клыки. В растерянности она широко распахивает глаза, из-за чего брови ползут вверх, а лоб морщится.       — Пока только глаза, клыки и когти, — Павел практически вплотную встаёт перед подругой, закрывая её собой, и продолжает отдавать команды. — Сейчас ты делаешь глубокий вдох, берёшь под контроль хотя бы глаза и просто молчишь. — Мужчина немного склоняется ниже и переходит на шёпот: — У тебя есть полминуты, чтобы прийти хотя бы визуально в человеческий вид. После мы садимся в машину, уезжаем по домам, и ты рассказываешь мне всё сама. — Последнее — не просьба. Утверждение. Конечно же, Мирослава расскажет ему всё сама, просто потому что у неё нет выбора. Очень скоро Павел сам всё поймёт.       До неизбежного у Мирославы оставалось всего лишь несколько глубоких вдохов и пара ударов сердца. Она просто обязана была взять себя в руки. Опять же, у неё не было другого выбора. Благодаря безупречному самоконтролю Павла его природный аромат плотно забивал нос девушки. До этого всегда приятный запах тлеющей ольхи превращался в удушливый копчёный аромат, от которого хотелось не только просто отстраниться, но и отмыться с хлором.       Когда тройка охотников наталкивается на их волчий дуэт, Мирославе удаётся вернуть глазам обычный цвет и спрятать зубы, но не когти. Не идеально. Но тоже неплохо. В любом случае ей нежелательно было разговаривать.       — Вот это встреча! — присвистнув, воскликнули. — Родители ослабили поводки своим щенкам?       — Интересное замечание, а главное — очень нужное. Особенно когда человек, к которому ты обращаешься, стоит спиной и даже имени твоего не знает, — комментирует Павел достаточно громко, чтобы это услышали подходящие к ним люди.       Он отстраняется от подруги, заглядывает в её лицо и подмигивает. На лице Павла появляется уже знакомая девушке натянутая улыбка, какая бывает, когда в силу ситуации нет возможности открыто показывать презрение. Мужчина встаёт обратно рядом с подругой и накрывает своей ладонью её пальцы, скрывая всё ещё животные когти.       Мирослава знала всего лишь одного человека среди прибывших на место охотников, и этого ей было достаточно, чтобы бояться взглянуть в их сторону. Взбрыкнувшийся в груди зверь звонко клацал зубами. Девушка делает ещё один глубокий вдох. Едкий запах горелого вставал комом в горле. Необходимый сейчас дискомфорт отрезвлял. Делая над собой усилие, Мирослава всё-таки отваживалась взглянуть в те самые глаза, которые когда-то полюбили её собственные.       Два года разлуки — так мало и одновременно так много. За такой короткий промежуток времени кто-то умудряется измениться до неузнаваемости, а кто-то остаётся прежним. С Александром произошло и первое, и второе.       Мирослава всё ещё помнила его любовь к нелепым стрижкам под машинку, будто это было вчера. Александр всегда говорил, что это удобно. Он всегда любил спорт, в особенности плавание, а длинные волосы были способны только мешать. Мира же всегда подшучивала над ним:       — Саш, побрейся уже налысо, и можно будет не надевать шапочку для улучшения собственной гидродинамики, — ёрничала девушка, думая о том, что этот период молодой парень точно перерастёт.       Волей судьбы Мирослава практически всегда оказывалась права. И даже этот случай не стал исключением. Теперь фактурное лицо обрамляла удлинённая русо-каштановая чёлка, а передние пряди оказались убранными за уши. Кардинальные перемены однозначно были молодому мужчине к лицу и подчёркивали доставшуюся ему от родителей аристократичность.       Черты лица стали чётче, а линии челюсти и подбородка — острее. Среди общего изящества в глаза всегда бросалась небольшая горбинка на ровной спинке длинного носа. Теперь же там был ещё и короткий шрам. Он не портил впечатление, но перетягивал всё внимание на себя. Мирослава помнила, что углы тонких губ всегда смотрели вверх. Теперь же они были немного опущены вниз. Хотелось подойти и пальцами исправить это.       — Собакам не обязательно знать имя того, кого стоит опасаться, — степень мерзости произнесённого охотником комментария заставила Мирославу оторваться от неуместной ностальгии и обратить своё внимание на ещё менее достойного этого человека.       Прибывший в компании двух охотников Александр выглядел инородно на фоне своего сопровождения. Два мужчины средних лет определённо были готовы к лобовому столкновению: оба с ружьями в руках и охотничьим поясом. Уверенная и твёрдая стойка показывала прожитый ими опыт. Зная, на чью территорию едут, мужчины не постеснялись надеть верхнюю одежду с мехом. В кругах охотников — почётный атрибут. В кругах волков — предупреждающий сигнал. Оба мужчины определённо были старой закалки.       Несмотря на все соглашения и кодексы, заключённые между охотниками и волками, всё равно находились несогласные, считающие оборотней прямой угрозой для «нормальных» людей.       — А ещё собакам нельзя смотреть в глаза, — бесстыдно подначивает Павел. — Почувствуют страх, бросятся с пеной у рта на жертву и заразят бешенством, — Мира сильнее сдавила острыми когтями чужой рукав, напоминая, что им нужно как можно быстрее уйти, а не ввязываться в конфликт.       — Я прошу прощения за своих людей, — на лице Александра появилась лёгкая извиняющаяся улыбка. Голос со временем не утратил мелодичности, превратившись в мягкий тенор. — Мы не с того начали разговор. Моё упущение. — Небольшого кивка головой хватило, чтобы выразить почтение. — Доброго вечера.       — Доброго вечера, — Павел, как и было положено, вернул ответную любезность.       Ловя взглядом Мирославу, Александр останавливается на ней. Он ожидал ответного слова, а она выжидала, когда эта пытка закончится. Среди всех изменений такими же, как и тогда, остались только его глаза. Светлый голубой градиент темнел от края радужки к зрачку, превращаясь в цвет морской волны.       Среди бесконечной упорности и целеустремлённости у Александра имелся всего один талант. Он был единственным человеком в жизни Мирославы, кто умел доносить мысли без слов. Она успела выучить множество его взглядов, но не узнавала сегодняшний.       Не дождавшись от девушки никакой реакции, мужчина нахмурился. Пока Мирослава старалась держать лицо, зверь внутри рычал, скаля зубы. Кипевшее внутри него бешенство сдерживалось только стоящим рядом более сильным членом семьи. Но очень скоро не хватит и этого.       — Также хочу попросить прощения за вторжение на территорию твоей семьи, Мирослава, без обозначения чёткого времени прибытия, — Александр делает ещё одну осторожную попытку вывести девушку на контакт.       — Ничего страшного, — собирая последние остатки самообладания, девушка кое-как связывает пару слов. — Вы имеете на это полное право. — И снова благодарная улыбка в ответ, которая ощущалась пощёчиной. Мирослава зажмуривается, лишь бы не видеть это лицо, а под веками яркими всполохами пляшут цветные пятна.       — К нам есть какие-нибудь вопросы? — и снова Павел спасает девушку лишь своим присутствием.       — Нет, — Александр отрицательно качает головой. — Мы осмотрим место и в течение двадцати минут покинем территорию.       Расценив ответ Воронцова призывом к действиям, двое охотников сверились с навигатором и двинулись в сторону нужной точки. Один из охотников едва ощутимо задел плечом Павла. Он оставил это без внимания только потому, что на его руке, словно кошка на шторе, висела практически озверевшая подруга.       Несмотря на действия сопровождения, Александр оставался на своём месте. Он сделал один широкий шаг по направлению к паре, затем второй и оказался остановленным широкой грудью Павла, который затолкнул девушку за собственную спину. Лучше будет, если в порыве чувств волчица вцепится сначала в его спину. Несмотря на очевидно хорошую спортивную подготовку Александра, у Павла всё ещё больше шансов остаться в живых.       — Могу вас поздравить? — заданный Александром вопрос был до безобразия странным и неуместным. Мирослава находила точку концентрации в тарабанящем по раскрытому над мужчиной зонту дожде. Среди всех переживаний девушка даже не заметила, что её волосы уже полностью мокрые. Ещё немного, и их можно будет выжимать.       — Извиняюсь за встречный вопрос, — несвойственно для себя растерялся Павел. — Но с чем?       — С созданием союза, — ответ оказался настолько простым, что Мирославе стало страшно, а Павлу смешно. — Вы — прекрасная пара, — продолжал настаивать Александр.       — У меня к вам встречный вопрос, господин Воронцов, — забавляясь, продолжал странный разговор Павел. — Вы же в курсе, что волки — однолюбы? — Девушку потряхивает. Благо её друг очень выносливый. Он не только может стоять с вывернутой назад рукой, но ещё и терпит прошедшие насквозь рукава пальто когти. Девушке скорее достанется за испорченную верхнюю одежду, чем за членовредительство.       — Знаю, — кратко и лаконично отвечает Александр. — Я на это надеялся.       Мирославу потряхивает. Уверенные слова охотника — точный удар по её скудным остаткам самообладания. Рвущийся наружу зверь натягивает сковавшие его цепи до предела, желая освободиться любой ценой. И не важно, что ошейник причиняет боль. Зверь живёт одним единственным принципом: всё или ничего. Мерзкий человек не может дать ему ни того, ни другого.       Девушка по-настоящему задыхается. Так, если бы её шею сковывало железо. Перед глазами летит рой из чёрных точек, виски пульсируют резкой болью. Кости ломит. Тело пробивает мелкой дрожью из-за сильного напряжения в мышцах. Мирослава судорожно выдыхает. Вот бы кто-нибудь оторвал именно её голову и размозжил о камни. Девушке тошно от себя самой и изуродованного чувства зависти, которое она испытывает к убитому человеку.       Ей страшно. Страшно осознавать, что животное начало способно делать с человеческим телом и сознанием. В параллель её собственным мыслям есть и другие. Инстинкты и примитивные желания зверя сталкиваются, образуя единый поток. Там лишь хаос, закручивающийся по спирали и затягивающий в себя всё человеческое. Доставшиеся от родителей волчьи гены диктуют свои правила и требуют беспрекословного подчинения.       Родители всегда говорили: волчье рождается вперёд человеческого. Первое — неизменная суть, второе — необходимость, а между ними — баланс. У Мирославы же осталось только первое и второе.       Она уже и не помнит, что значит жить в гармонии с собой. Первая встреча с Александром стала мелким, но ощутимым толчком, пошатнувшим хрупкое равновесие, а взаимные чувства выбили почву из-под ног окончательно. Быстро разгоревшиеся чувства встали огненной стеной между животным и человеческим. Любовь сделала девушку слепой по отношению к настоящему. Всё, что тогда волновало волчицу, — это благополучие выбранного партнёра, их союз и вероятность зачатия потомства.       Догнавшая девушку правда вынудила её посадить животное на короткий поводок и закрыть в клетке. Мирославе всегда была присуща некоторая радикальность в действиях, что отражалось не только на окружающих, но и на ней самой. Запертый в глубинах сознания зверь перестал откликаться на зов человека и отворачивался от робко протянутой к его морде руки. Зверь отступил, как того и требовал от него человек. Вернувшая себе контроль Мирослава не сразу поняла, какой была цена.       Осознание пришло только сейчас. Именно эти секунды оцепенения дают понять, что на самом деле она далека от душевного равновесия как никогда до этого, а культивируемое на протяжении двух лет чувство покоя — не баланс, а удобная маска из безразличия и отчуждённости. У человека и зверя внутри неё всё-таки есть общее, с которым ей только предстоит разобраться. Обманывать себя всегда удобнее, чем принять и понять пугающие чувства.       Не в силах больше стоять ровно на слабых ногах, Мирослава утыкается лбом в спину стоящего перед ней Павла. Друг безошибочно понимает даже неозвученные намёки.       — Надеюсь, у вас получится отыскать хоть что-то полезное, — обернувшийся к подруге Павел быстро сгребает девушку к себе под бок и, обхватив за плечи, твёрдой рукой прижимает к себе. — Нам пора ехать. До встречи. — Прижав Мирославу к себе ещё сильнее, Павел двинулся в сторону трассы.       — А она будет? — чужой шёпот догоняет девушку уже на границе сознания. Человеческое тело, хоть и с волчьими привилегиями, не выдерживает быстро растущей усталости. Вымотанное внутренней борьбой сознание всё хуже воспринимает окружающую реальность. Мирослава на секунду останавливается вместе со вставшим на месте Павлом. Мужчина обречённо вздыхает. Казавшийся на первый взгляд легкомысленным и непосредственным по отношению к чужим чувствам Павел никогда таким на самом деле и не был.       — Только если Мира этого сама захочет.       Несмотря на первое впечатление, Павел всегда был твёрд и жесток по отношению к тем, кто каким-либо образом причиняет неудобства его близким. Мужчина мог сделать вид, что не расслышал, или же просто проигнорировать сказанное. Однако выбрал противоположное: поймал на горячем, указал Александру на дистанцию и растоптал любые надежды. Мирослава благодарна другу за то, что она была не в силах сделать сама.       Ясность ума покинула её ещё на выходе из леса.       — Ты должна мне новое пальто, Барятинских, — пыхтя и сопя от недовольства, возмущался Павел. Он подхватывает девушку на руки, потому что так они доберутся до машины быстрее. — Ещё и этот дождь идиотский, — сильно дуя на упавшие на глаза волосы, мужчина пытается хоть как-то исправить положение. — С тобой одни проблемы, Мирослава. Ты это знаешь?       Если бы Мирослава могла, то обязательно ответила бы любезностью на любезность. Язык стал неподъёмным, а веки отказывались открываться. Окутавшее её чувство покоя в крепких объятиях надёжного во всех смыслах человека успокаивало сознание. Девушка окончательно засыпает, когда ругающийся на неё Павел укладывает её в салон автомобиля.       Как бы ей ни хотелось оставить прошлое в тайне, о нём всё-таки придётся рассказать Павлу. Как минимум потому, что он стал его свидетелем, как максимум — потому что друг этого банально заслуживает. Мирослава не будет углубляться в подробности, пройдётся по верхам, но сделает это в первую очередь ради себя самой. Она больше не может позволить себе убегать ни от чувств, ни от себя самой, ни от волчицы, у которой общего с человеком гораздо больше, чем Мирослава могла подумать.