Мира

      Для Мирославы проснуться этим утром — задача максимум. Было тяжело не из‑за кошмаров, которых она и не видела, а из‑за пустоты. Сонная чернота, накрывшая измождённое сознание мороком, оказалась стократно привлекательнее реальности, несущей исключительно проблемы.       В основе натуры Мирославы есть не только многовековая волчья природа, но и свойственный простым людям пессимизм. Каждое новое утро шло рука об руку с жизненными сложностями, которые были обязаны свалиться девушке на голову. Какие это могли быть проблемы? Мира не знала, но морально всегда к ним готовилась, чтобы потом, будучи уже преисполненной скептицизмом, уверенно заявить: «Я же говорила».       Она никогда не смотрела на мир широко распахнутыми глазами и не верила исключительно во всё самое доброе и светлое. Подобный подход к жизни кажется Мирославе глупым, а её отношение к людям с данной точкой зрения всегда имеет оттенок снисхождения. Данное мнение не было причиной для беспочвенной ненависти. Просто Мира никогда не могла понять беспричинного оптимизма.       К тому же, как всё тот же оптимизм может помочь ей с проблемами сегодняшнего дня? Думать о том, что всё само как‑нибудь образуется, — очень странно. Скорее даже по‑идиотски инфантильно. Мирослава была готова согласиться с гордым званием идиота. Оно было заслуженным. А вот сидеть в ожидании чуда — совершенно не в её стиле.       Что она может сделать сейчас? Было бы неплохо хотя бы встать с кровати. Вместо этого Мирослава предпочла лежать пластом и молча смотреть в потолок. Оттягивание неизбежного — то, что девушка считала настолько же глупым, насколько и оптимизм. Именно поэтому она заслужила не только гордое звание «идиот», но и почётный титул «глупый идиот».       Пугал не только новый день, но и притихший на кухне Павел, ранее яростно боровшийся с приготовлением завтрака. Несмотря на доставшиеся другу ум и харизму, Ловчев — самый настоящий бытовой инвалид. Доступный его навыкам максимум — отварить яйцо и выбрать программу стирки. Первое не всегда случалось без ущерба для плиты, а результатом второго очень часто становились севшие или перекрасившиеся вещи.       Мира зажмуривается, делает глубокий вдох, как перед нырком в воду, а после резко скидывает с себя одеяло. Она должна встать хотя бы ради сохранности относительно свежего ремонта. Мира открывает окно практически нараспашку. Ворвавшийся в небольшую спальню осенний ветер освежает и быстро смешивается с застоявшейся после ночи духотой. Девушка высовывается в окно и замирает.       Окна этой комнаты выходят во внутренний двор, где построена детская площадка. Благодаря волчьему иммунитету Мирослава может не опасаться простуды, возможной после такого беспечного отношения к здоровью. Около качелей столпилась небольшая группка детей, а на лавочках напротив расселись их родители. На турнике неуклюже упражняется какой‑то мужчина средних лет, а девочки‑подростки оккупировали карусель. Взгляд Миры цепляется за старушку в ярко‑красной куртке. Несмотря на все просьбы со стороны соседей, она, как и всегда, кормит голубей в самом углу детской площадки.       Рутина самого обычного двора странным образом успокаивает. Сделав ещё один глубокий вдох, Мирослава всё‑таки отходит от окна. Быстро и стремительно девушка преодолевает небольшой коридорчик до ванной комнаты. В зеркале её встречает припухшее после сна лицо в паре со спутанными волосами. Картина не самая привлекательная, но поправимая. Мира долго и методично чистит зубы, умывается до скрипа кожи, убирает волосы в неряшливый пучок и надевает поверх пижамы пушистый халат.       Просторная светлая кухня встречает свою хозяйку не только тишиной, но и тонким ароматом жжёного масла и сгоревшей яичницы. Мирослава подходит к плите, чтобы оценить масштабы трагедии. Как оказалось, всё не так уж и плохо. Пострадала сама варочная панель и кухонный фартук: всё было заляпано каплями засохшего растительного масла. Девушка берёт тряпку, мочит под краном и начинает отмывать загрязнённые поверхности. Она проходится в одних и тех же местах по два‑три раза, ещё несколько раз споласкивает тряпку, а после протирает все поверхности насухо одноразовыми тканевыми салфетками. Мирослава никогда не любила убираться, но сейчас это всё, что она может сделать, лишь бы оттянуть неизбежное.       — И даже не скажешь, что я криворукий? — насмешливо спрашивает Павел.       — Зачем мне повторять то, что ты и так знаешь? — Закончив с плитой, Мирослава переключается на залитую водой столешницу.       — Согласен. Лучше расскажи мне о Воронцове, — Павел делает глоток чая и с грохотом ставит кружку обратно на стол. — О нём я как раз‑таки ничего не знаю. Фамилия Александра звучит непривычно. Последний раз сама Мирослава произносила конкретно это имя два года назад. Это был первый и последний раз.       — Нечего рассказывать, — Мира неоднозначно пожала плечами и продолжила бестолково натирать уже чистую столешницу. — Ты же и сам всё прекрасно понял.       — Тот факт, что ты была с ним в отношениях, меня интересует меньше всего, — начал рассуждать Павел. — Для начала мне бы очень хотелось знать, почему ты приняла решение отказаться от этой связи?       Павел, как и всегда, оказался слишком внимательным. Мира в равной степени любила и ненавидела друга за это. Любила, потому что не было необходимости объяснять. Ненавидела, потому что неизбежно нужно объясняться.       — Потому что он — Воронцов, — вымученный ответ прозвучал тихо, но достаточно твёрдо.       — От установления связи тебя это не остановило, — легко парирует Павел. — Была другая причина.       Конечно, была другая причина. Вот только озвучивать её не хочется. Мирослава игнорирует последнее утверждение, наливает на тряпку немного средства для мытья посуды и начинает растирать ткань, отстирывая её под струёй холодной воды от невидимых загрязнений. Механические действия позволяют сохранять подобие спокойствия.       — Какая была причина, Мира? — Ловчев наседает. — Чужой запах? Волос? След от губной помады на белом воротничке?       — Охотник… — шепчет девушка. Игнорируя прозвучавший ответ, Павел бессовестно продолжает провоцировать:       — Он узнал, что ты — волк, и решил поиздеваться? У него странные предпочтения в сексе? Или же он пришёл к тебе на свидание по локоть в крови?       Последний вопрос ударил по самому больному. Отчасти правда, но от этого не менее ужасная, снова всколыхнула воспоминания. За секунду вспыхнувший огонь старой злости на саму себя окатил Мирославу кипятком. Кинутая со всей силы тряпка приземлилась в переполненную водой тарелку и подняла небольшой фонтан из мыльных брызг. Девушка резко развернулась лицом к говорящему всё это в спину Павлу. Отражающийся в плавном изгибе чёрных бровей интерес был неподдельным и граничил с чем‑то вроде удивления.       — Если бы я знала, что он — охотник, — каждое слово — тяжёлый удар, — никаких отношений не было бы.       — Что бы ты делала тогда? — с вызовом спрашивает Павел. Предвосхищая любой из возможных исходов этого разговора, мужчина встаёт из‑за стола. — Что бы ты сделала, Мира?       — Прекратила бы всё сразу, — девушка, совсем как животное, мотает головой из стороны в сторону. — Не позволила бы… — Она не договаривает. Давится словами, потому что захлёбывается в агонии боли, принадлежащей волчице внутри неё. Мирославе чудится, будто бы зверь раздирает её когтями изнутри в попытке вырваться наружу.       — Ты же знаешь, что это не сработало бы.       — Это работает.       — Это работало, — Павел подсвечивает реальность, ставя правильное ударение. — Не важно, как и когда, но вы снова встретились бы. Волки никогда не отказываются от своего, — Павел делает широкий шаг навстречу Мирославе, чтобы в случае чего снова успеть успокоить.       — Если бы приехал не он, а кто‑нибудь другой, всё было бы не так.       — Нет, — уверенно отвечает Павел. — И ты это тоже знаешь. Всё в любом случае пришло бы к одному и тому же.       Мирослава не находит слов для ответа, потому что его нет. Павел на самом деле прав. Всё, что произошло в прошлом, в любом случае привело бы её в эту же точку. Волчья связь — это не то, что можно просто забыть. От этого не отказаться по чьей‑либо воле. Даже по своей собственной.       — Кто‑то ещё из семьи знает? — Закономерный вопрос поднимает новую волну сомнений и страха. — Или, может быть, не из семьи?       — Нет, — неуверенно отвечает Мира. — Думаю, что нет.       — Думать, конечно, мало, — наигранный упрёк со стороны Ловчева вызывает у девушки лишь намёк на улыбку. — Но это уже больше, чем ничего, — поймав ответный взгляд, Павел подмигивает подруге.       — И даже не скажешь, что эти отношения были ошибкой?       — Не скажу, — Павел убирает руки в карманы спортивных штанов и пожимает плечами. — Зачем мне говорить то, что ты и сама знаешь?       Мирослава впервые теряется рядом с Павлом. На протяжении всего времени отношений с Александром она неоднократно представляла, какой могла быть реакция друга, узнай он эту правду. Девушка ожидала многого: непонимания, злости, увещеваний и даже отвержения. Но она никак не была готова в подобной ситуации столкнуться с чужим спокойствием и уверенностью.       — Ты серьёзно? — нарочито обиженно подмечает мужчина. — Это даже оскорбительно, Мира.       — Из‑за меня вы все были в опасности, — оказалось, что озвучить своё самое страшное опасение не так сложно, когда рядом правильный человек. — Я не знаю, какую информацию он мог донести остальным.       — Мы всегда в опасности. И что? Нам теперь не жить?       — Но…       — Какие могут быть «но», когда всё уже случилось? — удивлённо спрашивает Павел. — Сейчас нужно думать, что мы будем с этим делать.       — Я не хочу, чтобы ты в это лез.       — Я уже залез, — смеётся Павел. — Мы с тобой уже по горло в этом всём.       Замерев загнанным зверем, Мирослава наблюдает за другом. Павел подходит к холодильнику, открывает дверцу и что‑то ищет внутри. Поиски оказались успешными, и на столе появляется простая пластиковая маслёнка. Мужчина снова садится за стол, берёт кусок чёрного хлеба и пытается намазать на него небольшой кусок твёрдого сливочного масла. Получается неважно: масло не распределяется равномерно, а залипает где‑то посередине куска. Недовольно цыкнув, Ловчев откладывает нож, складывает хлебный прямоугольник пополам и, как было, отправляет неудавшийся бутерброд в рот. Запивает чаем, переключается на собственный шедевр кулинарии.       — Может быть, ты уже сядешь за стол? — интересуется Павел. — Или мне тут трапезничать в одиночестве? — До трапезы было ещё далеко: пригоревшая внизу яичница ни в какую не хотела резаться.       На секунду возникло редко посещающее Мирославу чувство дежавю. Не эта, но другая кухня. Не Павел, а другой человек. По итогу — незнакомец, а не её милый и тёплый «Саша». Такое же совместное утро. На скорую руку приготовленный завтрак и совместные планы.       Стоило только моргнуть, и прошлое замолчало. У Мирославы сегодняшнего дня тоже есть кем‑то приготовленный на скорую руку завтрак и совместные планы. Всё то же самое, но смыслы разные, эмоции другие, мысли тревожные. Она не знает, что приготовил ей сегодняшний день, а в голове уже волчком крутится привычное и до боли знакомое: «Я же говорила».       — Такими темпами ты пропилишь мне тарелку, — делает замечание Павлу, продолжающему бороться за следующий кусок яичницы.       — Присоединяйся, и будем вместе пропиливать тебе тарелки.       Мирославе действительно больше ничего не остаётся, кроме того как плюхнуться на стул и взяться за приготовленный для неё завтрак. Яичница оказывается страшно пересоленной, а ещё поскрипывает и похрустывает на зубах попавшими в белок кусочками скорлупы. Зелёный чай за всё это время успел настояться и превратился из просто тонизирующего напитка в чифир. И, конечно же, он уже успел остыть. Но это всё ничего. Мира стоически поглощает кулинарный изыск, запивая его не менее оригинальным напитком. Ей удаётся сморщиться всего лишь один раз. И даже втайне от Павла.       — Что с тем памятником? — Мира сильнее кутается в халат и откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. — Сделали?       — Ты про нашего местного «Давида»?       — Про него самого.       — Если коротко, — Павел также откидывается на спинку своего стула, — то всё успешно.       — А если не коротко?       Заговорщицкий блеск в глазах Павла не предвещает ничего хорошего. Мужчина бросает короткое «сейчас» и идёт в сторону коридора. Возвращается через пару секунд и кладёт перед Мирой на стол свой телефон, на котором открыт экран диалога с контактом под ником «культурная истеричка.       — Откуда читать? — Мира интересуется скорее для приличия.       — Да вот сверху и читай, — улыбается Павел.       Переписка оказывается довольно содержательной, начиная от сообщений капслоком и заканчивая многообразием разных гневных смайликов.

Я НЕ БУДУ ЭТОГО ДЕЛАТЬ!!! (08.15) ЭТО ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО НАД ИССКУСТВОМ! (08.15) < Повторяешься. Мы это уже обсуждали. (08.23) И ты меня очевидно не понял. Это опорочит имя гения и творца! (08.23) < Двойной гонорар. (08.36) ЭТО ИССКУСТВО! ОНО НЕ СТОИТ ДЕНЕГ! (08.37) < Двойной гонорар или будешь лепить этого джордано за идею. (09.13) ЭТО ДАВИД! И ЛЕПЯТ ИЗ ГОВНА, А ЭТО ИССКУСТВО, КТОРОЕ ВЫСЕКАЕТСЯ ИЗ КАМНЯ! (09.13) < Двойной гонорар и оплата такси на месяц либо дальше ты действительно начинаешь заниматься артхаусом и лепить из говна, раз тебе так хочется. (09.28) И личная кофемашина (09.40) < Максимум — личный заварник, который я надену тебе на голову. (09.41) Двойного гонорара и такси будет достаточно (10.05)

      Пробежавшись глазами по всем сообщениям ещё раз, Мирослава посмотрела на Павла. Еле сдерживающий смех друг прикрывает рот ладонью. Девушка поджимает губы и кивает в сторону уже погасшего экрана:       — Когда‑нибудь ты доведёшь нашего Микеланджело до припадка, — с трудом выдаёт вердикт девушка. Она отзеркаливает позу друга и также упирает локоть о крышку стола, укладывая на раскрытую ладонь подбородок.       — Коле полезно. Он же — человек искусства, — окончание теряется в глухом смехе, который отскакивает от всё того же стола. Не в силах больше сдерживаться, Павел растекается по столу, упирается лбом в светлую скатерть и от души смеётся. Подхватившая его Мирослава прячет лицо в ладонях и растирает пальцами закрытые веки.       — Это какое‑то недоразумение.       Весь вчерашний день — одно сплошное недоразумение, а посетившая их с утра уже знакомая клиентка внесла свой вклад.       Несколько недель назад в «Венки» поступил достаточно обычный и понятный заказ для ритуальных услуг. В электронной заявке запрос был прописан кратко и лаконично: «надгробный памятник в натуральную величину». А в описании была скромная приписка: «все подробности — при встрече».       Для не погружённого в сферу и специфику человека подобный заказ может показаться странным. Зачем делать надгробный памятник в натуральную величину? Многие ограничиваются простой надгробной плитой 60 × 40 и всем знакомой овальной табличкой с чёрно‑белым оттиском фотографии усопшего. На самом же деле и в этой сфере находились свои «гении».       За несколько лет полноценного управления салоном через Мирославу и её команду прошло множество изысков. За это время «Венки» успели изготовить гробы всех сортов и формаций: просто цветные, отделанные позолотой, инкрустированные стразами и драгоценными камнями. И всё это только малая часть того, на что оказывалась способна фантазия клиентов салона.       Этот же запрос стал многообещающим, как только девушка увидела его заказчика. Это оказалась женщина средних лет, приятная на вид и аккуратно одетая. Отличало её одно — отсутствие ярких проявлений скорби. Каждый проживает момент утраты по‑разному, и Мирослава успела наблюдать многое, но вот чего она и правда не ожидала — это горящих воодушевлением глаз, одухотворённой улыбки и радостных интонаций в голосе у потерявшей любимого супруга женщины.       — Знаете, — с придыханием рассказывала Севастьяна Альбертовна, — мы с Герочкой всегда считали, что смерть — это только начало чего‑то гораздо большего. — Не лишённая манерности даже в речи женщина растягивала каждую гласную. — Поэтому ещё перед свадьбой договорились, что после смерти оставим от себя свои образы в этом измерении.       — Это очень мудрое решение, — серьёзно заверяла Мира. — Вас здесь уже не будет, но у вашей семьи и друзей всегда будет возможность обратиться к дорогим им людям. Они не смогут услышать голос, но найдут поддержку в ваших образах, в глазах, в улыбке, которую можно запечатлеть на века.       — Мирочка, вы такая молодая, но уже так много понимаете! — Немного писклявое «Мирочка» резануло по волчьему слуху, но всё равно было встречено дежурной улыбкой и натренированным понимающим взглядом. — Это так чудесно, что мы с вами мыслим в одинаковом направлении.       — Я тоже очень рада, Севастьяна Альбертовна, что вам удалось нас отыскать.       — Это действительно везение! — радостно воскликнула женщина. —Я уже успела побывать в нескольких агентствах, но ни с одним не захотелось сотрудничать, чтобы воплотить нашу с Герочкой задумку. — Спохватившись, женщина открыла свою маленькую сумочку‑ридикюль и вытащила оттуда пластиковый конверт под документы. — Вот, Мирочка, посмотрите. Я бы очень хотела, чтобы мой супруг остался на этой земле в таком статном и чувственном образе.       Образ, по правде, оказался статным и чувственным. Во всех смыслах этих слов. В конверте нашлись две фотографии. Первая — распечатка фотографии мраморной статуи «Давид». Вторая — очевидно, тот самый Герочка. Это был грузный мужчина, скорее всего небольшого роста. На обрюзгшем лице виднелись небольшие глаза‑точки, маленький рот ниточкой и круглые красные щёки. А ещё у Герочки была идеально гладкая лысина, из‑за чего мужчину можно было сравнивать скорее со сказочным Шалтаем‑Болтаем, чем с рельефным юношей из‑под руки Микеланджело.       Несмотря на свой опыт работы с заказами и клиентами разного калибра, Мирослава даже успела растеряться. Правда, всего на секунду. В работе с людьми самое главное — это не подавать виду.       После того как Мирослава прожила первый шок, последовал крайне долгий разговор, в котором новый клиент «Венков» успела рассказать более подробно о своём запросе. Ей очень хотелось, чтобы надгробная статуя отражала не оболочку, а суть. Севастьяна Альбертовна ушла практически под закрытие, оставив после себя множество риторических вопросов и шлейф удушливого аромата.       После одного долгого разговора у Мирославы был второй, не менее эмоциональный, но уже с их юным дарованием, а по совместительству и резчиком по камню, Колей Железновым. Кольку, а иногда даже Колечку, девушка знала с самого его детства, потому что мальчишка — младший сын семьи близких друзей её родителей. Кому как не ей, на пару с его старшей сестрой, Катей Железновой, приходилось нянчиться с маленьким щенком. Девочки были близкими подругами, поэтому делили все радости и невзгоды пополам. После того как Катя закончила школу, Железновы переехали в Москву. Общение семей приобрело другую форму, но не утратило своей глубины и близости, поэтому Железновы могли доверить своё младшее чадо только Барятинским, когда Коля гордо заявил о своём желании учиться на факультете «Скульптура» в академии художеств имени Репина в Санкт‑Петербурге. Видевшие талант ребёнка с самого детства родители никак не могли отказать ему в этом. Поэтому сейчас Колька учится в Репино и работает в «Венках».       Обсуждение заказа было эмоциональным. Примерно таким же, как и в переписке Коли с Павлом.       — И не говори, — отсмеявшись, Павел снова сел ровно. — Он это перерастёт. Короткая вибрация телефона обращает на себя внимание Ловчева. Взяв в руки телефон, Павел провёл пальцем по экрану, чтобы снять блокировку, и в пару нажатий добрался до нового сообщения.       — Мне кажется, что его эмоциональность ничто не вытравит, — всё ещё посмеиваясь, Мирослава продолжает смахивать с глаз проступающие слёзы. Образовавшееся затишье со стороны Павла странное, потому что Ловчев — любитель поприкалываться над чувствительным юношей.       — Колька опять что‑то пишет?       — Лучше бы это был Колька, — туманно отзывается Павел. Мира одним взглядом пытается передать свой вопрос, но друг даже не смотрит на неё, пока что‑то печатает. Он набирает текст один раз. Стирает. Делает вторую попытку. Снова промах.       — Что ещё могло случиться в нашем королевстве?       — Сейчас и узнаем, — Ловчев кладёт телефон между ними на стол и отводит взгляд в сторону, очень увлечённо рассматривая занавески на окне. Горящий экран вызова заставляет Мирославу шелохнуться. Девушка вытягивает ноги, отодвигая себя от стола. Она хочет встать и уйти, но её останавливает раздавшийся по громкой связи низкий голос:       — Павел, здравствуй.       — Добрый день, Илья Олегович, — ровно отвечает Ловчев. Он переводит взгляд на Мирославу и внимательно смотрит на девушку.       — Мира рядом с тобой?       — Да, — всего лишь остановка, чтобы Мирослава могла сделать вдох поглубже.       — Поставь на громкую связь.       — Я слышу тебя, папа, — а после нырнуть в реальные проблемы сегодняшнего дня ещё глубже. — Здравствуй.       — Здравствуй, дочка, — небольшая заминка перед ответом даёт Мирославе возможность минимально настроиться. — Рад тебя слышать.       — И я рада тебя слышать.       Пауза — обыденность. Им всегда нечего сказать друг другу, потому что мыслей слишком много, а формы слова для них уже недостаточно.       — Вчера у нас были охотники, — отрывисто рассказывает Барятинский. — В частности, Воронцов.       Чужая фамилия звучит как пощёчина. Хлёсткий удар наотмашь делает Мирославе больно не физически, а морально. Всего на мгновение она смогла забыть об убийстве, о Воронцове и о собственном безумии.       — Мы в курсе, — Павел хватается за стоящую перед ним кружку, смотрит внутрь и отставляет её от себя.       — У нас состоялся определённого характера разговор, — отец Мирославы прерывается, подбирая правильные слова. — Он хочет его продолжить, но уже в вашем присутствии.       Мира морщится, отрицательно мотает головой из стороны в сторону и ждёт, когда Павел скажет, что это плохая идея. Им всем не о чем разговаривать с охотником. Тем более с Воронцовым.       — Чего он ещё хочет? — Ловчев и сам понимает, что сболтнул лишнего. Он растерянно смотрит на Мирославу, которая такими же круглыми глазами смотрит на него в ответ.       — Ещё? — конечно же, эти три буквы не ускользают от внимания отца Мирославы.       — Не особо, — резко вклинивается в разговор девушка. Её голос звучит слишком бодро даже по её собственным меркам. — Мы пересеклись, — запинается на полуслове. — На месте в лесу.       Павел в ответ на её растерянность показывает пальцы вверх, мол, молодец, так держать.       — Понятно, — определённые выводы уже сделаны. — Мы ждём вас двоих дома сегодня вечером. — Не просьба. Приказ старшего, который не подлежит никаким обсуждениям. — Нам нужно многое обсудить.       — Хорошо, мы приедем, — отвечает Павел, беря в руки телефон.       — Мира?       — Да, приедем.       А дальше — короткие гудки после сброса вызова. На кухне снова напряжённая тишина, а в мыслях — до боли знакомое: «Я же говорила».