Мира

      Мирослава стоит в коридоре второго этажа, смотрит на пёстрый ковролин под ногами и не знает, что делать дальше. Ломиться в кабинет обратно? Бессмысленно. Извиняться перед отцом за своё поведение? На самом деле стоило бы, но позже. Требовать объяснений? А от кого? От отца? От Воронцова? Или от обоих вместе и сразу?       Глаза неприятно печёт. Давно известные и до сих пор непонятые причины идущей с ней рука об руку тоски сплетаются в тугой клубок из слов и застревают между глоткой и гортанью. Хочется кричать, но что‑то невидимое останавливает, мешает сделать глубокий вдох и болезненно пульсирует.       Куда ей идти? А нужно ли куда‑то идти? Или ей стоит уехать обратно в квартиру?       От этих мыслей девушку передёргивает. Давно задушенная и брошенная куда‑то вглубь черноты жалость к себе во второй раз за сегодняшний день подаёт признаки жизни. Она окутывает теплом подрагивающие плечи, обманчиво ласково гладит по макушке и заботливо стирает влажные дорожки с горячих щёк.       Давясь задушенными всхлипами и растирая влажные от слёз ресницы пальцами, Мирослава думает лишь о том, что было бы неплохо исчезнуть. Просто раствориться в пространстве, не оставив от себя ни единого следа. Ей хочется забыть саму себя, начав жизнь с чистого листа. Хочется быть забытой всеми, кто когда‑либо знал её имя и видел мельком.       Одновременно с этим хочется просто быть. Хотя бы ещё раз просто существовать без необходимости держать волчицу на привязи и без паразитирующей на сердце вины за то, на что даже не имела влияния.       Появившаяся в хаосе мысль загорелась яркой вспышкой, а после быстро померкла. Иррациональное желание без ведома Мирославы заставило её ноги, что не могут идти, всё‑таки сделать первый неуверенный шаг, а за ним — второй и третий, после — толкнуть другую дверь дрожащей рукой и переступить невысокий порог комнаты, чей хозяин так и не смог вернуться.       Раздавшийся за спиной Мирославы хлопок отрезал её от настоящего и перенёс в далёкое прошлое. Там она была любимой племянницей, единственным ребёнком, невыносимым подростком и неумелым волчонком.       Мирослава сделала глубокий вдох и сразу же сморщилась. Совсем как в детстве. Только сейчас это была память, а не брезгливость. Если раньше девочка отфыркивалась от слишком плотного аромата мужского парфюма, которым дядя пользовался по поводу и без, то теперь ей претила стерильность, витающая в воздухе. В пространстве ничем не пахло, и Мирославе это не нравилось гораздо больше, чем забивающие рецепторы древесные ноты.       Полумрак в помещении слепил не хуже яркого солнца. Обходя все возможные углы, Мирослава добралась до окна и резко дёрнула плотную штору в сторону, пропуская в комнату дневной свет. Опасаясь собственной памяти, она медленно развернулась на пятках и обессиленно отшатнулась к краю подоконника.       Вырванная светом из полумрака кровать стоит резным изголовьем к стене. На идеально отглаженном покрывале нет ни заломов, ни складок, какие образуются, когда снова встаёшь после отдыха на нерасправленной постели.       Мама всегда ругала маленькую Миру за лежание в джинсах поверх её дорогущих велюровых покрывал. Поэтому таким пренебрежением к интерьеру ребёнок занимался только в комнате дяди, который никогда не забывал разглаживать покрывало после их несанкционированных посиделок.       Мирослава малодушно прикрыла глаза ладонью, чтобы не видеть отголоски воспоминаний. Её собственная память, наоборот, щадить не собирается. Плотно набитая кусочками прошлого коробка лопнула, высвобождая обратно всё, что девушка туда с остервенением заталкивала, давясь слезами.       — Ну же, ребёнок, не надо так расстраиваться, — успокаивал дядя, — это всего лишь таблица умножения, — широкая ладонь методично поглаживала острые лопатки, — мы сейчас вместе с этим разберёмся.       Кто же теперь поможет ей со всем разобраться?       — Мира, иди сюда, — Николай похлопал ладонью по месту рядом с собой, — расскажи‑ка мне, почему твоя мама снова орудует пылесосом с утра пораньше.       Кому сейчас ей рассказывать про свои проступки перед родителями?       — Мирослава Барятинских, — строгий голос заставил девочку резко подскочить на стуле и захлопнуть крышку ноутбука, — почему я не вижу свой ноутбук на положенном ему месте? Развей мои догадки, пожалуйста, и подскажи, где я могу его найти.       Для чего ей ноутбук дяди Коли, если у неё уже давно есть свой?       — Мира, это всего лишь кружка, — заверял дядя, пока собирал осколки, — ничего страшного. Купим новую.       Но ведь новое сердце не купишь.       Мирослава хотела дойти до кровати, но не смогла. Ослабевшие ноги подвели. Девушка осела на пол, подтянула к себе одну из подушек в изголовье и подложила под мокрую щёку. Мирославе чудилось, что ей снова семь, а вместо велюра под щекой — ткань какой‑нибудь из излюбленных дядей рубашек. Стоило чуть сильнее зажмуриться, как в нос снова ударили те самые духи. Отдалённой частью сознания она помнит: подушка — это всего лишь суррогат, но это никак не может помочь ослабить объятия и разжать вцепившиеся в ткань пальцы.       Она горевала по всему и ничему одновременно. Оплакивала своё детство, провожая слезами любовь, которую теперь только и можно, что хранить в памяти. Шептала в подушку сбивчивые извинения. За всё и сразу. За разбитую когда‑то кружку. За взятый без спроса ноутбук. За отвратительный подростковый характер. За все переживания. За то, что не спасла, не уберегла. За то, что так и не навестила могилу на кладбище.       Мирослава просила. Тараторила это «пожалуйста» как заведённая, не понимая, что и у кого она вопрошает. Она никогда не была набожной и не верила в высшие силы, но была готова уверовать в эту же секунду, если бы снова услышала: «Ребёнок, я здесь». Но проходили минуты, может, даже часы, а в комнате всё так же было тихо.       Очнулась, только когда кто‑то мягко, но настойчиво потянул её за плечи вверх.       — Мира, пойдём.       Девушка вцепилась в заплаканную подушку, как в спасательный круг. Она не хочет никуда идти. Она хочет остаться здесь.       — Мирослава, пожалуйста, пойдём, — чужие руки ещё раз дёрнули девушку вверх, — пойдём на кухню.       Голос, вторгшийся в её грёзы, спугнул призраков прошлого окончательно и вернул обратно в реальность, где шторы всегда задвинуты, а в воздухе — стерильная чистота.             Мирослава резко подняла голову и зажмурилась от прострелившей затылок боли. Оказывается, это матери посчастливилось найти её в таком состоянии. Мирослава неаккуратно оттолкнула от себя чужие руки и, опираясь ладонями на матрас, кое‑как выпрямилась. Онемевшие ноги тут же закололо множеством маленьких иголочек, стоило току крови наладиться. Мирослава растёрла указательными пальцами веки, решив плюнуть на и так уже давно потёкшую тушь.       Девушка надеялась, что её мать уйдёт, но она всё так же стояла напротив и ждала. На её извечно строгом лице не было и намёка на ту самую строгость. Тёмные брови хмурятся, а тонкие губы плотно сжаты.       — Пойдём, — в который раз повторяется Ирина Анатольевна, — тебе нужно умыться. Потом я сделаю тебе чай, — ожидая, что дочь пойдёт следом, женщина разворачивается к выходу.       Идеально ровная спина, аккуратный пучок волос и отглаженные брюки вызывают в Мирославе протест. Она видела этот облик не единожды. Отчитав дочь за очередной проступок, Ирина Анатольевна также разворачивалась к ней спиной и покидала пространство, оставляя Мирославу одну.       — Зачем? — мешающий говорить хрип заставляет Мирославу прокашляться. Догнавший вопрос останавливает её маму прямо в дверном проёме.       — Что зачем? — по‑старинному неуверенно переспрашивает Ирина Анатольевна.       — Зачем ты это делаешь?       — Если ты хочешь получить ответ, то объяс…       — Зачем ты пришла? — выплёвывает Мирослава. Давно подавляемая злость всплыла на поверхность вместе со всеми остальными чувствами.       — А ты хочешь и дальше валяться на полу? — женщина резко разворачивается лицом к дочери, отчего та отшатывается, — хочешь замуровать себя здесь? В таком случае лучше уходи в лес волком, Мирослава, — между ними вся комната, а голос матери тихий, но даже так слова бьют по черепной коробке.       — Перест…       — Нет, Мирослава, это ты перестань, — наседает Ирина Анатольевна. В полумраке комнаты её горящие золотом глаза кажутся Мирославе факелами, — перестань быть такой. Не ты одна потеряла члена семьи. Не ты одна оплакиваешь его, — женщина делает уверенный шаг в сторону дочери, — я знаю, что у Николая было то, чего не было ни у меня, ни у твоего отца. Это всегда было очевидно, — Мирослава слышит, как сложно признание даётся её матери. Она ощущает это натянутой до предела струной между ними. Тронешь — и либо порежешься, либо утратишь эту нить навсегда, — я…       Мирослава впервые видит свою мать такой. Нерешительной, растерянной и сомневающейся.       Её волчица топчется где‑то под рёбрами и жалобно скулит. Всё это время Мирослава старалась не обращать на внутренний дискомфорт внимания, но сил больше не осталось. Зверь подталкивает её склонить голову, перестать стоять на своём и подставить холку под заботу матери. Рвущееся из груди чувство сопричастности к семье затмевает все человеческие обиды и подталкивает девушку сделать шаг. Боковым зрением она ловит в зеркале золотистый блик уже своих глаз и едва заметно склоняет голову перед матерью. Глаза утыкаются в пол и остаются там, пока со стороны двери не раздаётся тяжёлый выдох, а после — и первый шаг в направлении выхода.       Мирослава зависает с склонённой головой перед вернувшейся пустотой ещё на одно мгновение. Страха нет. Есть только что‑то бесформенное и ничтожно маленькое в клетке из рёбер. Оно неаккуратно заворочалось рядом с сердцем, напоминая о себе.       Из ниоткуда взявшаяся решительность толкает в спину. Мирослава позволяет себе воровато оглянуться на дверь отцовского кабинета и только после этого следует знакомому маршруту. В ванной быстро умывается. Сначала просто трёт глаза пальцами до цветастых кругов под веками. Потом подставляет лицо под прохладную струю из‑под крана. Вода стекает к уху и холодит разгорячённую после слёз кожу. Её мало заботит местами промокший воротник. Ничего страшного. Высохнет.       Не видя необходимости в оттягивании неизбежного, Мирослава не задерживается и сразу идёт на кухню. Помещение похоже на белое пятно: куда ни глянь — всё светлое.       — Тебе заварить чай с чабрецом или добавить лимон? — голос матери каучуковым мячиком отскакивает от стен.       — Я не пью чай с чабрецом, мам, — глухо отозвалась Мирослава. Проскользнув мимо стоящей к ней спиной женщины, девушка заняла место за обеденным столом.       — Очень зря. Чай с чабрецом имеет своеобразный вкус.       — Я не люблю чабрец с детства.       Удивительным образом понятное чувство дежавю лёгким сквозняком всколыхнуло воспоминания. Мирослава не могла запретить себе ввинтить эту шпильку так же, как и её мама, очевидно не собирающаяся оставлять попытки навязать своё мнение относительно каждой мелочи.       — Как давно ты разговаривала с бабушкой? — вопрос громыхнул так же, как и поставленные на стеклянную столешницу кружки с напитками, — она переживает, — на середине стола появилась ещё и тарелка с яблочным пирогом.       Мирослава не знает, что ответить. Да, бабушке она звонила давно. Абсурдность размышлений заставляет поджать губы. На самом деле нет ничего сложного в том, чтобы просто позвонить. Сложности начинаются, когда на той стороне принимают вызов и после первого «привет» нужно продолжить разговор.       — Пару месяцев назад, — Мирослава делает первый осторожный глоток из такой же белой, как и весь кухонный гарнитур, кружки — не потому, что хочется пить, а чтобы хотя бы за керамическим боком скрыться от разговора и возможных нравоучений.       — Звони… почаще, — и неясно, про кого просит. Дождавшись лишь короткого взгляда в ответ, Ирина Анатольевна продолжает: — она снова взялась за рукоделие.       — Снова вязание?       — Нет. На этот раз вышивание крестиком.       — Надолго ли?       — Мои предположения: её не хватит даже на месяц.       — А может, и ещё меньше, — глухая усмешка тонет в кружке с чаем.       Мирославе действительно стоит звонить бабушке почаще. Всего пару месяцев назад всё внимание пожилой женщины уделялось картинам по номерам, а теперь это уже вышивание крестиком. Такая быстрая смена интересов у бабушки девушку совершенно не удивляла. Вероника Альбертовна была такой всю жизнь. Свою сохранившуюся по жизни подростковую непосредственность она объясняла тем, что нужно успеть попробовать как можно больше вещей. В послужном списке её хобби значились шашки и шахматы, боулинг, собирание пазлов, судоку, скрапбукинг, даже рыбалка и много чего ещё. Стоило чему‑то наскучить, как оно быстро заменялось другим.       Повисшее над столом задумчивое молчание прерывалось звяканьем чайных ложек по блюдцам. Поставленный на стол пирог оказался как нельзя кстати. Десерт прекрасно справлялся с вдруг возникшим голодом.       — Если что, твоя комната всё ещё твоя, — просто, между прочим, была поставлена в известность Мирослава.       — Я не останусь на ночь, — слишком бойко ответила девушка, а после уже тише добавила: — Но спасибо.       — Не в машине же ты будешь ждать Павла.       Плечи Мирославы дрогнули и едва заметно поникли. Совсем как в детстве, когда десятилетняя девочка случайно разбила маленькую кофейную чашечку из какого‑то особо ценного для матери сервиза, который исправно протирался каждые выходные. Испугавшись реакции родителя, малышка попыталась скрыть следы преступления. Сначала она пробовала склеить мелкие осколки суперклеем. Ожидаемо, скрепить тонкий фарфор не удалось. Тогда Мирослава решила просто спрятать получившегося уродца под своей кроватью. Только вернувшаяся из города Ирина Анатольевна сразу же поняла, что дочь снова приложила руку к очередному происшествию.       Переборов желание сжаться в комок под силой укоризненного тона, Мирослава откинулась на спинку стула и внимательно взглянула на напротив сидящую женщину. Напряжённый профиль и задумчивый взгляд, направленный куда‑то сквозь лёгкий тюль, были привычным зрелищем. Девушка чаще видела это, чем улыбку на тонких губах или же хоть каплю веселья в тёмных глазах.       — Как у вас дела? — заданный вопрос оказался удивительнее, чем всё чаепитие в целом.       — В каком смысле?       — В любых смыслах.       — Предполагаю, что у нас всё нормально, — туманный ответ Мирослава произнесла с осторожностью идущего по минному полю сапёра.       Данное пояснение оказалось натурально странным. С целью прервать дальнейшие расспросы Мирослава встала из‑за стола и начала собирать грязную посуду.       — Оставь в раковине, — Ирина Анатольевна указала куда‑то в сторону коротким взмахом руки. Как будто её дочь не знает, где находится раковина в этом доме.       Сгрузив посуду в указанное место, Мирослава обтёрла и так сухие руки кухонным полотенцем. Эту привычку она переняла у матери, и, пожалуй, это единственное, в чём они похожи.       Стоя уже в дверях, девушка замешкалась и всё‑таки бросила через плечо неуклюжее и едва слышное «спасибо». Ответа ожидаемо не получила. Он ей и не был нужен. Без сухого и бесцветного «не за что» было привычно. Даже легко. Как будто бы неожиданное сближение ничего не значило. Как будто между ними ничего и не изменилось. Это было гораздо понятнее, чем позволить себе думать, что со всем этим клубком из старых обид, недосказанностей и подавленных чувств всё ещё можно было что‑то сделать. Поэтому Мирослава просто побрела в свою комнату на том же втором этаже вместо того, чтобы ждать Павла в машине, как и задумывалось.       Что ей было здесь делать среди застывшей в воздухе стерильности? Мирослава подошла к своим подростковым книжным полкам над письменным столом и просто бездумно начала читать названия с корешков, где они были указаны. Впервые «Долгую прогулку» Кинга она взяла в руки в семнадцать. В том нежно меланхоличном возрасте в голове Мирославы засела цитата, которая крутилась волчком днём и ночью:       — Ты, Гаррати, танцуй со мной так, как танцевал до сих пор, — ответил Макврайс, — и я никогда не устану. Мы только сотрём башмаки до дыр и дойдём до звёзд и до луны. При первом прочтении фраза ощущалась в некотором роде по‑волчьи наивной. Мирослава примеряла её на себя, произносила шёпотом в подушку по ночам и гадала, как выглядит тот, кому она сможет сказать такие же слова.       В подростковом возрасте волчья натура была необычайно сильна. Она так же, как и человек, хотела познавать мир, откликаясь на первые эмоциональные потрясения. Обычные раздражение, радость, усталость, тоска и огромное множество других чувств преумножались и усиливались звериным восприятием настолько, что порой по её комнате летали разорванные школьные учебники и не один десяток сломанных пополам карандашей валялся в небольшой мусорке под письменным столом.       И, конечно же, голова была забита мыслями о создании пары. Будучи подростком, Мирослава много фантазировала. Она представляла, какое на ней будет платье и какой длины будет фата. Ей хотелось, чтобы составленный из белых роз свадебный букет был перевязан нежно‑розовой лентой и никакой другой. Огромное множество её маленьких мечт каждую ночь оживало во сне. Единственное, что не получалось представить, — лицо жениха. Это огорчало и раздражало.       Много позже эти же сахарные мечты привнесли в её жизнь ещё больше раздражения, когда снова начали материализовываться во снах на пороге её двадцатипятилетия. И в этот раз на месте мыльного лица жениха было лицо незнакомца, который по великой случайности днём ранее забрал её заказ вместо своего в забегаловке около метро. Хотелось ли Мирославе хоть когда‑то сказать Александру, что она готова стоптать башмаки до дыр, лишь бы добраться до звёзд и луны вместе? Хотела каждый раз, когда он просто смотрел в её глаза.       После «Долгой прогулки» в руках Мирославы побывало множество и других книг, но только «Ребекка» Дафны дю Морье запомнилась так же сильно. Это было первое произведение, которое девушка осмелилась прочитать после гибели дяди. «Ребекка» удостоилась такой чести лишь потому, что Мирославе хотелось отвлечься от собственного горя, погрузившись в чьё‑то другое. Пускай оно и было выдуманным.       Книга была прочитана залпом за один день, а позже не выходила из головы ещё несколько недель. Мирослава ощущала инородное единение с безымянной главной героиней романа. Девушке казалось, что после гибели дяди у неё тоже больше нет имени. Оно стало тенью её прошлой жизни, сгоревшей в таком же ярком огне, в каком полыхало и поместье Мандерли. Вот только в финале книги огонь всё‑таки был очищающим: поместье горело вместе с тайнами, призраками прошлого и памятью о Ребекке — первой супруге мужа безымянной главной героини. В случае же Мирославы варварское пламя разрушило опору, на которой строилась её реальная жизнь.       Смотря на эти книги сейчас, Мирослава не испытывает желания их перечитать. Она любитель пересматривать понравившиеся фильмы, но относительно этих историй так не работает. Они задели что‑то гораздо глубже, чем просто эмоции.       Продолжать стоять около стола — глупая и утомительная идея, поэтому Мирослава переместилась на широкий подоконник. В детстве она могла просидеть так всю ночь, записывая обрывки прошедшего дня в личный дневник. Девочка подтаскивала колени к носу, куталась в вязаный плед и наблюдала за подступившим к дому лесом. В настоящем же куцый осенний пейзаж не радует, но откликается в душе тусклыми красками, свинцом затянутого облаками неба и холодным воздухом.       Природа по своей сути удивительно простая и сложная одновременно. И тем удивительнее на фоне неё люди, строящие метеорологические прогнозы на месяцы вперёд, но так и не получившие возможности спрогнозировать собственные жизни. И Мирослава не исключение. Вот только больше она ничего не планирует. По крайней мере, старается не заглядывать дальше сегодняшнего дня. Единственный её план на ближайшую пару часов — это как можно скорее уехать из родительского дома.       Спустя неопределённое количество проплывших вдоль неба облаков на пороге её детской комнаты появляется Павел. Мирослава чувствует его ещё на подступах к приоткрытой двери и едва улыбается своему отражению в намытом до блеска окне. Эта незаметная на первый взгляд забота делает каждый её день чуточку теплее, несмотря на все прогнозы и время года.       Ловчев так и остаётся стоять в дверях, в то время как Мирослава всё так же сидит на подоконнике и смотрит на осеннее небо. Она чувствует его взгляд затылком. Это не дискомфортно. Даже наоборот. Дарит чувство покоя, как будто на место вернули давно утраченный кусочек пазла.       Семья, в частности её отец, странно легко приняла Павла. Со слов мужчины Мирослава знает, что он приходил в этот дом несколько раз в период, когда волчица зализывала свои раны, скитаясь по лесу. Девушка пыталась выведать у друга подробности знакомства с её отцом, но Павел неизменно повторял одно и то же:       — Будешь много знать — скоро состаришься, Мирослава.       Или:       — Что же ещё мы могли обсуждать, кроме тебя, дорогая?       Эти дежурные ответы использовались постоянно, не оставляя Мирославе и шанса продолжать расспросы.       Помимо расположения семьи Барятинских Павел также быстро получил допуск к «Венкам». Что тоже было удивительно по своей сути.       После гибели Николая, занимавшегося бухгалтерией и всеми финансовыми вопросами относительно бюро, нагрузка на отца Мирославы выросла. Илья Олегович одномоментно вёл не только «Венки», но и дела с охотниками, а также продолжал контролировать территорию. Нагрузка была колоссальной. Именно в этот момент Мирослава всё‑таки решила подключиться к семейному бизнесу.       До смерти дяди у неё не было никакого желания погружаться в дела бюро. Однако именно «Венки» оказались ещё одной нитью, которая связала Мирославу с Николаем так же сильно, как и воспоминания. Если сначала она брала на себя только работу с клиентами, то позже переняла на себя полное управление бюро. Предыдущий опыт работы управляющей небольшого ювелирного магазинчика девушке даже помог. С появлением Ловчева в жизни их семьи появился и человек, сумевший взять на себя финансовый вопрос. Он имел соответствующее образование и опыт работы у нескольких частных предпринимателей. Им Павел Ловчев и оказался.       Мирослава пыталась разговорить не только Павла, но и своего отца. Пробовала лишь единожды.       — Поймёшь, когда у тебя, Мирослава, появится свой щенок. Будет случай, то и не один появится, — скупо, но оттого не менее честно ответил Илья Олегович. И степень честности измерялась не по тону или же выражению лица, а по грубоватому «щенок» вместо «ребёнок».       Вспоминая всё это, Мирослава всегда возвращалась к вопросу о планировании жизни. Могла ли она такое распланировать? Могла ли предположить, что в её жизни появится такой человек? Нет, не могла. Павел появился из ниоткуда. Как будто…       — Как будто бы дождь скоро начнётся, — вклинился в пространство Павел.       — Но по прогнозу не обещали, — также тихо отозвалась Мирослава. Она всё так же продолжала смотреть в окно, но вот только уже не на природу, а на едва различимую фигуру Павла за её спиной.       — Ливень на прошлой неделе тоже не обещали, — заметил мужчина.       — Как и солнце сегодня утром, — добавила Мирослава.       И снова тишина. Такая привычная, что Мирослава больше не может представить себя без этого всего. Без разговоров ни о чём. Без окутывающего с ног до головы чувства чужого присутствия. Без ответного понимающего взгляда.       — Готова ехать домой?       Наконец‑то обернувшись, Мирослава всё равно осталась сидеть. Стоящий перед ней Павел такой же, как и был утром. Такой же, каким был вчера, на прошлой неделе, год и почти два года назад, когда они встретились впервые. Он всегда был предсказуемым. Скорее даже стабильным. Но среди всего, что было Мирославе давно знакомо, всегда находились новые мелочи.       Такие, как этот взгляд. Не изучающий, но сканирующий. Не тяжёлый, но ощутимый. Такой же, каким смотрел на неё Николай, и одновременно с этим имеющий на самом дне искру, отличающуюся от обычного беспокойства за близкого человека.       — Если ты вдруг разучилась говорить, то это даже к лучшему, — беззлобно заметил Павел, наигранно подняв глаза к потолку.       — И это сделало бы твою жизнь лучше? — поддержала игру Мирослава. Она наконец встала на ноги и непонятно отчего отряхнула бёдра.       — Ощутимо упростило бы, — после недолгих раздумий внёс свои коррективы Ловчев.       — Не думала, что ты такой фантазёр, — заметила Мирослава. Она встала прямо перед перегородившим своей фигурой выход мужчиной.       Павел осмотрел девушку с ног до головы, едва ощутимым касанием заправил за ухо выбившуюся из её причёски прядь и сделал шаг в сторону, пропуская подругу вперёд.       Уже в который раз проходя через этот коридор, Мирослава наконец‑то делает это лёгким шагом, потому что неизменно за её плечом идёт тот, кого не было ни в одном её плане. И это гораздо лучше, чем всё, что она когда‑либо пыталась предугадать.