Мира

      С порога родительского дома Мирославу встречает привычное одиночество. Оно обнимает девушку руками матери и разговаривает спокойным голосом отца. Пахнет хвоей, шуршит страницами её детского личного дневника и имеет солоноватый привкус слёз.       Дом просторный, но не слишком. Достаточный для игр в прятки. Придомовой участок большой, но не слишком. Достаточный не только для двухэтажной постройки, но и деревянной беседки, парочки клумб с розовыми кустами и небольшого садового прудика. Несмотря на одолевающую в редкие визиты тоску, Мирослава любит это место. Достаточно, но не слишком. Это чувство похоже на простуду: начинается с пощипывания в носу, а заканчивается судорожными всхлипами в подушку.       В детстве, когда волчий иммунитет не был так силён, Мирослава всегда прятала простудный кашель в подушке.       Её всегда учили быть достаточной. Отец был и остаётся озабоченным вопросами процветания семейного бизнеса и удержания наследуемых родом Барятинских земель. Для Ильи Олеговича важно понимать, сможет ли Мирослава управиться со всем должным образом. Достаточным хотя бы для сохранения уже имеющегося. Мама не отстранённая. Ирина Анатольевна читала маленькой Мире сказки на ночь, делала с ней уроки и водила на занятия в художественную школу. Женщина покупала малышке игрушки в подарок на праздники и завязывала розовые бантики на длинных косичках. И ничего более.       Мирослава помнит себя в подростковом возрасте. За три летних месяца перед девятым классом девушка резко вытянулась и обогнала в росте всю мужскую часть класса. Долговязая и тощая, она была похожа на несуразного щенка.       — Барятинских, ты — доска и два соска! — всякий раз визжал один из одноклассников, стоило девушке появиться в поле его зрения.       Первую учебную неделю Мирослава придерживалась тактики игнорирования.       — Барятинских, смотри не переломись, когда мяч в лицо прилетит, — продолжал глумиться всё тот же одноклассник, прицеливаясь аккурат в голову Мирославы.       Это был урок физической культуры на второй неделе сентября. Учитель периодически давал классу возможность в конце занятия поиграть в вышибалы. Мирослава никак не могла понять смысл игры, пока впервые не осталась последней на поле. Триумф: «доска и два соска» пошла после урока в столовую за пиццей в то время, как её противник уже лежал в медкабинете с сотрясением мозга и наливающейся шишкой на лбу.       В тот день Мирослава впервые была слишком, а не достаточной. Родителям это не понравилось.       — Мирослава, я говорил тебе: мы живём среди людей и вести себя должны соответствующе, — поучал отец в тот же вечер. — Меня совершенно не радует твоя безалаберность. Более того, ты нанесла однокласснику травму умышленно.       Девочка ковыряла вилкой салат, слушая отца вполуха. Протеста не было. Попыток защитить себя тоже. Мирослава давно усвоила урок: всё, что она сейчас скажет, будет засчитано за пустое сотрясание воздуха. Однако в опущенных в тарелку глазах не было ни стыда, ни раскаяния. Она не считала себя виноватой.       — Илья, прекрати причитать. Ребёнок отстаивал себя, — вклинился в разговор дядя Коля.       — Считаю, что отстоять себя можно было по‑другому, — заключил Илья.       — Ну‑ну, — усмехнулся Николай. — Когда охотники придут отжимать территорию, тоже будешь по‑другому вопрос решать?       Мирослава украдкой подняла глаза на сидящего напротив дядю. Провокация скрывалась за привычно зубастой улыбкой. Мужчина не смотрел на собеседника. Зажав тонкую ножку винного бокала между большим и указательным пальцами, дядя медленно крутил бокал пару раз в одну сторону, потом в другую. Задумчивый взгляд наблюдал за движением напитка на дне.       — Во‑первых, этого не случится, — давящие интонации в голосе отца заставили Мирославу непроизвольно сгорбиться и вжать голову в плечи. — Во‑вторых, дипломатия — более действенный способ. Понимаю, он требует дополнительной умственной нагрузки, но и моя дочь вроде не глупая. Или я не прав?       Испытывая иррациональное желание подчиниться, Мирослава коротко кивает. Лёгший на плечи тяжёлым одеялом авторитет отца давил настолько сильно, что перед глазами плясали чёрные мушки. Они кружились и мигали вспышками, распадаясь на осколки.       — Прекрати это, Илья, — низко прорычал дядя. — Или правила дипломатии для тебя не писаны?       Одна долгая секунда — и тянущее к полу ощущение пропало. Оно стекало с плеч вязкой патокой, оставляя за собой дискомфортную липкость на теле. Услышав скрежет деревянных ножек по полу, Мирослава переключила всё своё внимание на вставшего из‑за стола дядю.       — Благодарю за ужин, — мужчина допивает вино и с грохотом ставит бокал на место. — Ребёнок, — нервно вздрогнув, девочка отважилась посмотреть дяде в глаза, — ты всё сделала правильно, но до сотрясения всё‑таки можно было не доводить.       Дядя Коля всегда был на стороне единственной племянницы. У него не было своих детей, поэтому весь отцовский потенциал был направлен на дочь брата. Мирославе нравилось находиться в его обществе не потому, что он баловал её вниманием и задаривал всевозможными подарками.       Николай позволял девочке быть слишком. Поддерживал её увлечение комиксами, водил в парк аттракционов каждое лето и всегда смеялся так же громко, как и она сама.       Без него в этом доме стало невыносимо одиноко.       Сегодня Мирослава здесь чужая. Никто не говорил об этом вслух, но внутренние изменения после гибели родственника были очевидны. Девушка до сих пор злится на родителей. Уже без провокации, злых слёз и демонстративного игнорирования телефонных звонков. Осталась только покрывшая душу инеем тоска.       Николай Барятинских сгорел заживо на семейной даче. Причина — короткое замыкание вследствие перегруза электрической сети.       Безучастность родителей — что тогда, что сейчас — оставалась не просто непонятой, а тошнотворной. Мирослава множество раз задавала себе один и тот же вопрос: почему она никак не может собраться и разобраться в обстоятельствах дела самостоятельно?       На самом деле она была беспомощна.       Беспомощна перед разрозненными клочками правды, отрицаемой волчицей. Вопреки боли и скорби зверь любит ту ночь. Это было первое полнолуние, проведённое рядом с выбранным партнёром. Казалось, довериться окончательно было самым правильным, что можно сделать. Очарование проведённого с Александром полнолуния растворилось, стоило Мирославе взять в руки телефон утром следующего дня. Один пропущенный звонок от отца. Восемь — от матери. Одно ожидавшее её внимания сообщение. И, на удачу, уже остывшая постель. Мирослава встала, собралась, уехала. Без ожиданий и надежд на объяснения. Для чего они были нужны, если даже её волосы успели пропахнуть порохом и железом?       Первый месяц после трагедии девушка прожила зверем в лесу.       Помнит немного. Красная пелена перед глазами, приторно‑сладкий запах крови и собственный вой, стоящий звоном в ушах. Единственное, что помогало справиться, — это движение. Волчица изматывала себя до болезненных спазмов в мышцах, пока усталость, жажда и голод не сваливали косматую тушу с ног. Она бежала наперегонки со свистящим в ушах ветром, стремилась отстраниться от ноющей боли и желала лишь одного — крепко заснуть и больше никогда не проснуться.       Изредка, прислушиваясь к далёкому голосу изнутри, зверь на полусогнутых приближался к семейному дому. Волчица не показывалась, не обозначала своего присутствия, но ждущий её на крыльце отец и без этого знал, что дочь рядом. Он никогда не звал её по имени, не уговаривал выйти, не упрашивал вернуться. Илья Олегович просто был там. Молчаливый и недвижимый.       Тогда волчица что‑то оставила в том лесу. Отпустила насильно вместе с истошным воем, а после трусливо уступила место человеку, чтобы тот проживал боль по‑своему. Иногда Мирослава размышляет о той жизни, в которой ей не повстречался бы Павел именно тогда. Вероятно, она так и осталась бы зверем.       Ловчев наткнулся на неё, спящую в корнях, во время одинокой прогулки по лесу и не смог пройти мимо. Подкармливал волчицу, как пса бездомного. Просто был рядом в те редкие двадцать минут трижды в неделю. Не пытался подойти ближе дозволенного, не разговаривал, не протягивал руки. Приезжал строго по графику и давал о себе знать нарочито громкими шагами.       Это знакомство — счастливое совпадение. Оно настолько удивительно, что Мирослава верит: это дядя Коля послал ей Павла, лишь бы не оставить любимую племянницу без присмотра.       Конечно же, животная скорбь по члену семьи не была единственной. Когда первые волны затяжного шторма улеглись, на дыбы встали другие, уносящие человека прочь от контроля. Мирослава не была уверена в собственных догадках, но связь казалась очевидной: девушка ошиблась, доверившись собственному зверю. На задворках сознания всегда крутилась догадка, просто Мира отмахивалась от интуиции, игнорировала сигналы тела и верила безусловно. Волчица не умела по‑другому, а человек просто устал быть достаточным. Как можно было отказаться от того, кто принимает её просто так? Без условностей, нужды или же выгоды.       Тогда же Мирослава по‑настоящему поняла казавшиеся в детстве нудными истины, которые отец методично и со знанием дела ввинчивал ей в голову.       Она больше не может позволить себе быть слишком.       Сегодняшний визит — первый за последние два года, когда нервная дрожь в руках никак не хочет униматься. Её тело лёгкое, воздушное и невесомое. Голова — надутый гелием шар.       Светлая обстановка вокруг режет глаза. Раньше она такой не была. Мама Мирославы переделала дизайн дома практически полностью, оставив нетронутыми только лестницу на второй этаж и кабинет отца, доставшийся ему по наследству от деда. На фоне выкрашенных в нейтральный беж стен дубовая лестница выглядит массивно и в некотором роде даже старомодно. П‑образный каркас занимает самый дальний угол просторного коридора и устремляется длинными ступенями. Столбы лестницы по форме напоминают песочные часы. Балюстрада второго этажа — целая композиция. В детстве Мирослава любила разглядывать крупные деревянные цветы среди причудливых завитков, вензелей и таких же резных листьев. Скрестив ноги, она сидела на полу, водила пальчиком по лакированному дереву вслед за рисунком и слушала тихий голос дедушки, рассказывающий, как он вырезал каждую деталь своими руками.       Сбросив пальто на бархатный пуф, Мирослава проходит вглубь и встаёт перед зеркалом. Снимает с головы заколку, собирает волосы и заново закалывает их в пучок. Разворачиваясь, она случайно цепляет локтем одну из фотографий.       При виде белых рамок на высоком комоде у Мирославы предательски защипало в носу. Фотографий было немного. Самая крайняя — старая и выцветшая — запечатлела улыбающихся бабушку и дедушку. Они стоят в обнимку, а за их спинами можно разглядеть только начинающуюся стройку этого дома. На другой фотографии — выписка мамы из роддома. Также здесь есть несколько общих фотографий. На одной запечатлён юбилей деда, а на второй — юбилей бабушки.       Самая дальняя фотография — последняя, но не менее значимая. Картинка пёстрая, осенняя. На ней маленькая Мирослава держит высокий букет из белых лилий, за спиной — любимый розовый рюкзак, а на голове — два пышных банта. Рядом — дядя Коля в сером костюме. За чёрными узкими очками его глаз не видно, зато видно белозубую широкую улыбку. Одной рукой мужчина прижимает ребёнка к себе за плечи, а второй показывает большой палец вверх. При виде этой фотографии в душе зарождается едва ощутимое тепло, как от прикосновения лучей осеннего солнца: вроде бы всё ещё греет, но уже не так сильно.       — Что‑то в глаз попало?       Вторжение извне вырывает Мирославу из собственных мыслей. Это был Павел, вешающий её пальто в шкаф с верхней одеждой.       — Почему ты так решил?       — Ты слишком часто моргаешь, — подметил Ловчев. — Иди сюда, посмотрю, что там.       Не дожидаясь, пока подруга сдвинется с места, Павел подходит к девушке вплотную. Он обхватывает ладонями её щёки и разворачивает их пару к окну. Несмотря на не самую большую разницу в росте, Ловчеву всё равно приходится наклоняться, чтобы приблизиться к лицу Мирославы. Только сейчас она замечает на коже мужчины бледные крапинки, похожие на веснушки: пара точек под левым глазом, ещё одна точка покрупнее на лбу у линии роста волос. Бледные веснушки очень редкие, и их можно спутать с родимыми пятнами.       — У тебя веснушки? — Мирослава и правда удивлена. Она знает Павла не первый год, но заметила их только сейчас.       — А что? Так заметно? — Уголок тонких губ насмешливо приподнялся.       — Вот так да. Заметно.       — Что‑нибудь ещё заметно?       Мирослава не нашла, что ответить.       Через несколько секунд гляделок картинка в глазах девушки начала расплываться, лицо Павла двоиться, а шея заныла из‑за неудобного положения.       — Нашёл что‑нибудь? — почему‑то шёпотом спрашивает Мира.       — Нашёл, — также отвечает Павел.       — И?       — Ты знала, что на солнце в твоих глазах можно различить зелёные прожилки? — еле касаясь, Павел скользит по коже Мирославы подушечками больших пальцев. На контрасте с её горячим лицом руки Павла ледяные.       — Спасибо, дельное замечание, — Мирослава отфыркивается от чужой непосредственности, но рук не убирает. Её глаза вот‑вот заслезятся уже от перенапряжения.       — А так, всё чисто, — размазанное лицо Павла напоследок улыбается, а после отстраняется. Ловчев подходит к тому же зеркалу, окидывает себя быстрым взглядом, а после начинает поправлять немного задравшиеся манжеты джемпера. — Готова? — Мирослава ловит на себе взгляд Павла через зеркало. Мужчина привычно расслаблен, скорее даже отстранён. Он придирчиво осматривает себя, поправляет немного сбившийся ремень и заправляет упавшую на лоб прядь чёрных волос.       — Это мне у тебя нужно спрашивать, мистер Совершенство, — Мирослава складывает руки на груди и облокачивается плечом о стену. Павел поправляет наручные часы и с деланным недовольством бросает замечание:       — Мы опаздываем, дорогая.       — И кто же в этом виноват? — упрёк остаётся без ответа.       На второй этаж поднимаются молча. Только деревянная лестница натужно скрипит вслед шагам в тишине.       Кабинет отца расположен в самой дальней части второго этажа. Это расстояние даже нельзя назвать дорогой. Однако путь до массивной двери всё‑таки воспринимается как дорога на эшафот. Что ждёт её за этой дверью? Очевидно, не самый приятный разговор. Почему‑то Мирослава не сомневается: Александр не стал раскрывать тайну их взаимоотношений. Каким бы он ни был наследником, но против волка вдвое старше его самого противостоять в одиночку будет крайне затруднительно. Тем более в доме стаи. В таком случае Воронцова загрызли бы в две глотки точно.       Отчего же тогда ноги еле несут, предательски дрожат колени, а уши болезненно закладывает?       Уловив тихий разговор из кабинета отца, Мирослава останавливается, припадает к стене, делает глубокий вдох, затем выдох — и так по кругу. Прямо сейчас в её голове происходит катарсис, а невидимый человеческому глазу мир мыслей взрывается. Нарастающий шум в ушах вторит ускорившемуся сердцу. Резкая боль пульсирует в висках. Её лицо горячее, щёки, скорее всего, уже полыхают красными пятнами. Рука непроизвольно тянется к груди. Появившийся из ниоткуда зуд раздражает и нервирует ещё больше.       — Прекрати это. Порвёшь же, — чужие пальцы сгребают вместе её собственные и насильно отдирают от вязаной ткани джемпера.       — Ты тоже их слышишь? — глупый вопрос с учётом того, что Павел тоже обладатель волчьего слуха.       — Да, — утвердительно качает головой Павел, — и нас тоже, скорее всего, слышат сейчас. Как минимум твой отец.       Несмотря на дискомфорт положения, Мирослава прикладывается виском к стене. Реальность снова бьёт под дых. Отработанный удар прилетает прицельно и точно, выбивая воздух из лёгких.       — Если хочешь, я могу помочь, как тогда, — Павел разговаривает чётко и с расстановкой. Его спокойный тон поднимает волну иррационального раздражения. От этого хочется отмахнуться, как от мелкой мошкары.       — Нет необходимости, — челюсти Мирославы сильно сжимаются.       Мирослава чувствует себя такой же беспомощной, как в то утро, но с одним отличием: возможности сбежать больше нет. Сознание‑предатель подкидывает заманчивые картинки. Девушке чудится, как она разворачивается, спускается по лестнице и выходит за дверь. Так просто, по сути, и невозможно в реальности. Кем она будет после этого?       — Ты спрашивал, готова ли я, — выдавливает из себя слова Мирослава, — так вот, я не готова.       — А была бы когда‑нибудь?       — Вряд ли.       — Помни об этом, — несильно сжав предплечье подруги напоследок, Павел отпускает руку Мирославы, — пойдём, а то не сможем прикрыться пробками на выезде из города.       — Мы уже вряд ли сможем прикрыться хоть чем‑нибудь.       Как оказалось, открыть дверь — не самое сложное. Самое сложное началось, когда             Мирослава села на небольшой кожаный диванчик в кабинете. Оказавшись под прицелом двух взглядов, девушка вся подобралась и застыла.       — Надеюсь, дорога была лёгкой, — в своей манере приветствует отец.       — Да, но небольшая пробка на выезде заставила немного постоять, — непринуждённо отвечает Павел.       — В такое время это не удивительно, — сухо комментирует Илья Олегович, — думаю, мы можем пропустить часть со знакомством и сразу перейти к сути дела, — после утвердительных кивков со стороны мужчина продолжил: — Мирослава, в каком состоянии вы с Павлом обнаружили тело?       — В таком же, как и охотники после нас, — удерживая фокус своего внимания на отце, Мирослава старается абстрагироваться от сидящего рядом со столом Александра, — без одежды и без головы. Это имеет значение сейчас?       — Голова была оторвана уже после убийства, — подал голос Воронцов, — причина смерти — отравление Борцом Северным.       Не сдержавшись, Мирослава обращает своё внимание на Александра. Воронцов встречает её скепсис безэмоционально. В его взгляде нет ни злости, ни агрессии. Он с отстранённостью медика констатирует факты.       — И вы думаете, что в отравлении повинен кто‑то из волков? — очевидный вопрос озвучивается Павлом.       — Возможно, — кивает Александр, — тут можно рассматривать две обратные версии. Первая — это действительно мог быть кто‑то из волков, что по своей сути довольно красноречиво, — Воронцов постукивает пальцами по подлокотнику, — вторая — это был охотник, маскирующийся под волка.       Пауза после высказанных предположений потребовалась всем. Мирослава вынуждена признать, что обе версии имеют место быть. Причём первая звучит куда правдоподобнее второй. Охотники всегда очень ревностно относились к своей численности. Им свойственна борьба за зоны влияния, но никак не прореживание своих же.       — Должен признать, что выглядит правдоподобно, — озвучил общие мысли Илья Олегович, — однако мотив может быть неочевидным. Вы думали об этом?       — Конечно, — Александр игнорирует выпущенную в его сторону колкость, — могу сказать, что мотив мне даже известен.       — Просветите?       Только сейчас Мирослава замечает, что на коленях Воронцова что‑то лежит. Это простая канцелярская папка синего цвета.       — Да, конечно.       Всё дальнейшее происходит словно в замедленной съёмке. Мужчина берёт папку в руки, встаёт со своего места и подходит к Мирославе. Останавливается в шаге напротив и протягивает папку ей. Лёгкие в груди слипаются, не давая сделать полноценный вдох. Девушке приходится дышать поверхностно и часто, из‑за чего наступает лёгкое головокружение. Поднять руку тяжело, сомкнуть пальцы ещё сложнее. Суставы, словно деревянные, отказываются слушаться, а кончики пальцев немеют.       Александр не спешит отпускать документы из своих рук, держит папку вместе с Мирославой, как будто это спасательный круг.       — Думаю, что мне тоже стоит взглянуть на бумаги, — из вязкого момента вытягивает требовательный голос отца.       — Нет, — чеканит Мирослава, — я ознакомлюсь и передам тебе.       Девушка смотрит на Александра снизу вверх, пытаясь найти в его глазах ответы. Ей хочется подготовиться к тому, что скрывается под жёстким пластиком обложки. В прямом ответном взгляде она читает лишь уверенность, а в цитрусовом аромате слышит «Прости» среди тонких нот, ранее скрывавшихся за красочностью. Рот наполняется горьким привкусом, какой обычно бывает, если случайно раскусить яблочную косточку. Зрительный контакт прерывается самим Александром. Мужчина всё‑таки отпускает папку и садится на своё место обратно.       Мирослава раскрывает папку и сразу же натыкается на ярко‑жёлтый стикер для записей. На маленьком бумажном квадратике написано: «Это не извинения. Это правда, которую я не имел права скрывать. Не от тебя». Она отдирает заметку резче, чем того требует слабая клейкая полоса, и сжимает листок в ладони.       Первый лист — краткая справка о погибшем. Мирослава не читает его полностью, просто пробегается по листу наискосок, пропуская большую часть текста. Не найдя там ничего интересного для себя, девушка откладывает этот лист в сторону.       Второй лист — газетная вырезка. Мирославе даже не нужно её читать. Она помнит этот текст наизусть.       Далее — фотографии. На первой — знакомый ей внедорожник, въезжающий на территорию садоводства. На второй — одноэтажный деревянный дом с лицевой стороны. Зажатая в пальцах фотография мелко дрожит, как тонкий листик на ветру.       Остальные документы Мирослава решила не смотреть. Было уже незачем. Да и сил больше не было. Зверь внутри неё тихий. Волчица забилась в самый тёмный угол, тонко поскуливая.       Мирослава так сильно желала получить ответы на свои вопросы, что вселенная её услышала, принеся ей их руками Александра Воронцова. От правды на душе легче не становится. Делается только хуже. Находившиеся всё это время в забвении тёмные мысли стали выходить на свет. Они живыми червями копошатся внутри и прогрызают дыры в сердце, превращая залатанную душу снова в решето.       Какая радость может быть от правды, если из‑за неё снова хочется обернуться диким волком?       Мирослава методично собирает отложенные на диван листы, вкладывает их в папку и подносит отцу.       — Увлекательное чтиво, — комментирует со злой улыбкой, — спасибо, Александр, за содействие, а то без вашего участия наша семья не справлялась, — удержать колкости в себе невозможно. Ядовитые слова срываются с языка и стрелами летят прямо в цель — в отца, несмотря на публику, разницу в статусах и родственные связи. Девушка снова раскрывает папку, разбрасывает в разные стороны фотографии и достаёт наверх статью о несчастном случае, — советую начать с этого.       Застарелое чувство вины снова набирает силу. Мирославе хочется причинить хоть кому‑то такую же боль, лишь бы не чувствовать свою. Удовольствие кратковременное и заглушает эмоции лишь на секунды. Этого достаточно только на то, чтобы моргнуть без чувства вины хотя бы за это.       Сидящий за столом отец не удивлён и не растерян. Он всё так же ровно сидит, дышит в полный объём лёгких и молчит. Молчание — самое страшное, что Мирослава когда‑либо получала от отца в ответ на свои чувства, потому что тишина — это безразличие, которого в мире и так слишком много.       — Мирослава, выйди из кабинета, — не просьба, не требование, а приказ.       Сначала Мирославе показалось, что она ослышалась. После затянувшейся тишины до её сознания дошло: не ослышалась. Она не стала сдерживать ни рвущегося наружу злого смешка, ни горящих глаз.       — С удовольствием.       Взявшиеся из ниоткуда силы понесли её ноги к двери кабинета. Больше она ни на кого не смотрела. Вышла прочь без ненужных слов и хлопков дверью. Мирослава и без этого уже слишком.