Три души Урсулы

Это было похоже на то, как звёзды протыкают небо, как север проникает всё глубже, как становится всё холоднее, и ты ничего, ничего не можешь с этим сделать. Он, кажется, что-то кричал, а север всё проникал, проникал, проникал. — Ведьма, ты меня не услышала! Нам нужна помощь! Адель запомнила её беспомощные глаза и красные колготки — почему-то в тот день она решила надеть именно их. — А я говорю, что это невозможно. Шакал закрывает глаза, трёт виски, говорит что-то о новых взрывах — взорвали военную базу, и теперь по городу разносится дым, теперь видна копоть города как на ладони, разрастающаяся как раковая опухоль. Просит Урсулу достать что-то из её волшебного источника — она же чёртова ведьма, она же чёртова волшебница. А Адель всё думает, где она видела эти его голубые глаза, почему они такие знакомые, почему. Урсула смотрит, как загнанный в угол зверёк, выставляет вперёд себя руки, как беззащитный ребёнок. — Вы ничего не знаете о ведьмах, поэтому права голоса не имеете. Это не просто махнуть волшебной палочкой. Я не буду говорить о том, что творится с городом, но это влияет и на мою магию. Хлопнувшая дверь ясно говорит, что он об этом думает. А Урсула смотрит так, будто её ударили в живот. И тогда Адель понимает, где она видела эти голубые глаза, тогда Адель вспоминает. «Дэн, приходи на место встречи. Дэн, я не могу уйти, они меня убьют! Я украла кое-что важное. Дэн, Дэн, Дэн». А он ничего не знает, ведь у Урсулы теперь совсем другое лицо. Интересно, что он думает о своей подруге — что она всё-таки вернулась домой, и там спаслась? Или что она сбежала на другой конец света? Стая бабочек залетает в открытое окно — не боятся зимы, волшебные бабочки, боятся только взрывов и огня. Садятся на указательный палец Урсулы. Урсула держит дрожащую руку, на которой погибает цветок — он увядает, стоит ей к нему прикоснуться. И она падает лицом в ладони. Её бессилие чувствуется даже на уровне маленьких фокусов — и она кашляет. Её кашель звучит так, будто её всю раздирают изнутри. Над головой Адель стоит будто секира, и она падает, падает, падает. *** Она не знала, что не так с городом. В архиве, в котором работала женщина восточной внешности (в том районе их было много — скопились, искали работу себе по способностям, но в итоге работали кем придётся, и от них буквально фонило отчаянием и голыми пятками, шагающими по горячему песку), ей дали стопку газет. Адель нужно было узнать историю города. Почему, почему магия исчезает. Газеты не говорили ни о чем конкретном — некрологи, люди, умирающие в шахтах, полиция из других городов, пытающая бороться с оборотнями, которые строят всё больше высоток, получают всё больше денег из бюджета, бессильное лицо мэра, и война. Война людей с волками. Кажется, тридцать лет назад один человек рассказал о том, что здесь живут оборотни и городом заинтересовалось правительство. Они выставили всё так, будто здесь находятся засекреченные базы, и кажется, волки всё-таки договорились с правительством. Адель была уверена, с помощью денег. Оборотни хранили преданность роду и преданность своему властному положению — они охраняли этот город, хранили его тайны. Солнечногорск снова стал секретным. В нём снова всё пошло, как и шло — вместе со снежинками, бесконечно падающими с неба. Вместе с медленным умиранием — больше не строилось новых высоток, а старые, советские почти разрушились от времени, пошарпались с выстрелами дерущихся между собой волков. Это будто та ночь в театре, в котором заморозилось время. И никогда, никогда не приходит весна. Как вдруг. Взгляд Адель зацепился за фотографию. На ней был изображён мужчина в возрасте, и подпись: «Расследуется убийство Григория Васильева, лесника». Обычная региональная газета, почти шестьдесят лет назад. И вдруг Адель видит знакомый тулуп, и снова всё понимает. Точно такой же тулуп был у Урсулы. *** Это был обычный день — Урсулы не было в магазине, кажется, пошла по делам, к очередным подругам гадать по инею на стекле. Адель же собиралась провернуть одно дело. Первым делом она достала те самые часы, которые взяла из заброшки. Оно открыло тяжёлые механические веки, уставилось на неё в ожидании, и на Адель сразу же повеяло холодом. Что-то внутри забилось тревожно — кажется, она видела эти зелёные глаза. Кажется, она начинала понимать, из чего сделаны часы. Кажется, именно тогда, когда Сола сбежала из Бродорна, орлы начали болеть и умирать. Умирать. Такое тяжелое слово. Никто не говорил об этом, почему. Но Адель помнила уроки в академии — это было связано с камнем, который хранила королевская семья. Этот камень никто не видел, это было настолько тайным и старым, что превратилось скорее в легенду. — И ради чего ты меня разбудила? Скрипучий голос дрожал от несмазанных шестеренок внутри — часы были старыми, повидавшими много рук, прежде чем оказаться в заброшке спрятанными в углу с другими старыми вещами. Но они всё ещё хранили в себе тепло рук Урсулы, бережно создающей очередное чудо, сердце города, и глаза внимательно сканировали Аделину. — Девочка-рыцарь, говори яснее и быстрее, — сказали часы. — Мне нужно знать, что сталось с городом. Почему он умирает. Почему Урсула не может колдовать. Часы вдруг засмеялись — так сильно, что тяжелая стрелка ударила по цифре двенадцать. Адель перетерпела сардонический смешок стерегущего. — О, эта маленькая колдунья. Сколько лет она мне отдала? Двести? До сих пор отдаёт должок. А ведь неправильно это было, неправильно… — будь часы живыми, они бы обязательно покачали головой. Но зелёные глаза всё печально смотрели на Адель. — Ты хочешь спасти город? Спасти маленькую колдунью, которая обрекла город на вечную зиму и заперла волков в человечьей шкуре? Она знала толк в магии, знала, что ничего не происходит без жертв. Так и тебе придётся пожертвовать. Словно что-то холодное прикоснулось к затылку Адель — так чувствовались слова стерегущего. — Чем же? Часы улыбнулись голосом, и улыбка эта была жестокой. — Теми самыми воспоминаниями, которые делают тебя живой, девочка. Увы, мне нужно чужое время, чтобы жить. «Марк», — ударило её по голове, и её словно пнули в живот. — А Урсула? Урсула тоже отдала вам часть своей жизни? — Маленькая Сола отдала мне всё. Увы, её срок подходит к концу. Маленькая Сола знала, что никогда больше она не встретится со своим волчонком. И она отдала мне своё красивое лицо принцессы Бродорна. Но в новом облике, увы, жить страшно и вредно, особенно когда ты каждый час отдаёшь свои силы на чудеса. Кашель — вспомнила Адель. Все эти маленькие подарки в виде исчезающих от дыхания брошек, в виде говорящих игрушек, в виде живых чернил — всё это делала Урсула. И теряла себя. — Ну так что? Отдашь мне часть себя? Если так хочешь узнать. И снова сардонический смех. Её снова словно бьёт, и солнечное сплетение горит, горит, горит. Холодные пальцы прикасаются к её разуму, и перед глазами Адель пролетают годы. Вот маленькая Адель дерётся на мечах с Марком, и он проигрывает, и она говорит ему не расстраиваться, ведь он так похож на героя из книжки, которую она тогда читала. А он смеётся, и на его лицо накладывается его взрослое лицо, которое улыбается ей — улыбается сквозь время, а сердце у Адель болит. Уже спустя много лет она вспомнит свои слова и будет бить его по плечу каждый раз, когда он выигрывает поединок за поединком, а их тайный язык обогатится сплетнями о других ребятах. Вот маленькая Адель нацепляет ему на голову венок, и говорит, что лучше войны дарить друг другу цветы, и он говорит, что лучше бы она учила правила ближнего боя, ведь им придётся вместе защищать друг друга и Донну вместе с родителями. Годы в Академии пролетают как один — вот он, он, он всегда рядом. Серьёзный, учащий держать её стойку и нравящийся всем вокруг преподавателем, а она как всегда на задних ролях, но это неважно, ведь он стащит для неё яблоки с базара. Вот происходит их первое задание, и он держит Адель за волосы, когда её рвёт после первого убийства. Вот они вместе гуляют по лесу Бродорна, и он говорит, здесь обязательно будут лисы, нужно только их найти, и они будут лаять словно собаки. Адель тогда только отходила после первого задания, и она смотрит на него с такой благодарностью — его, всегда пытающегося её успокоить. Вот он таскает ей яблоки, украденные с базара, и они говорят о будущем, в котором никогда не будет войны, и тогда впервые за всё это время Марк опускает глаза при этом разговоре. Вот Марк говорит, что их свадьба будет самой грандиозной в Бранской академии, и они смеются, представляя, как в Храме Адель наденет венок и обязательно упадёт на туфлях с огромным каблуком, который ей дадут. Она ведь никогда не умела, в отличие от Донны. Адель чувствовала, как холодные пальцы внутри перебирают её воспоминания. Ей всё ещё больно дышать. — Хм, как интересно, — медленно говорят часы. — Твоя истинная пара, побратим и будущий муж. Вы дали клятвы на мечах. И почему-то много боли. А вот Адель видит его руки. Его руки, обнимающие совсем не её. Через секунду взгляд Донны превращается в жалостливый, и через секунду она скажет. Скажет это. «Прости, Адель». — Достаточно, — говорит она. Руки, перебирающие её воспоминания, вдруг натыкаются на это — совсем маленькое и неважное. Но наше сердце цепляет ведь самое незаметное, верно? И оно у Адель болит, болит, болит. Вокруг солнце выжигает поле, она в шлеме, и поле вокруг кажется бесконечным. Она держит меч, протягивает ему. Кажется, в тот день его избили другие ребята, и Адель выбежала из академии во двор с мечом, который украла у старшекурсников. Она спасла его, и они стояли друг перед другом. «Давай дружить», — говорит она, всё ещё тяжело дыша после бега. И сквозь вереницу лет к ней тянется его внимательный взгляд, навечно запечатанный в ткань воспоминаний. Она совсем не запомнила лиц тех ребят, но она помнила, как он на неё посмотрел — так, словно не верил, что кто-то может к нему так по-доброму отнестись. Словно он не понимал, чего от неё ожидать. Через секунду она приложит к его лицу ромашку, и они вместе засмеются с того, как он чихнет. И сердце у Адель болит. — Я забираю это, — смеются часы. — Лучшая шутка. Девочка, которая должна была умереть от предательства, ведь клятва о любви орлов делается на крови. Та самая клятва, когда орёл умирает от боли настолько сильной, что сердце не выдерживает. Но почему-то девочка не умерла. Девочка, оказывается, его совсем не любила. Пролетевшие перед глазами годы словно комета — после неё остаётся лишь хвост, и всё вокруг горит. И лицо Марка горит, горит, выжигаясь из её памяти. Улыбающееся лицо Марка, их клятва, болезнь Донны, и его слова, что она умирает и он должен остаться с ней. Она должна была умереть, но почему-то не умерла. Ни от удара мечом в сердце, ни от его слов, называющей предательницей именно её. Её, черт возьми. Она лишь потеряла огонь. Всего-навсего огонь. И Адель всхлипывает. *** Когда она оказывается там, она понимает, что тут уже идёт снег. Она понимает, что снова в теле Урсулы, когда смотрит на маленькие ладошки, в которых та держит ледышки, и осознаёт, что такие ладони ей не могут принадлежать — у Адель слишком много шрамов и мозолей на руках. Она идёт по лесу, тяжело дышит, пробираясь сквозь снег. Наклоняется, чтобы забрать ветки, ловит белок, одним магическим ударом снеся им головы. И Адель понимает, что это только начало пути Солы — она всё ещё может пользоваться своими силами, и она очень сильна. Она прыгает по снегу, и птицы прыгают вместе с ней. Те самые птицы, которых она так любила лечить. Она забегает в хижину, и Адель понимает, что там она теперь живёт. В зеркале отражается маленькое веснашчатое лицо, а за столом сидит мужчина — тот самый, изображённый на фотографии. Мужчина уже в возрасте, и едва увидев его, Сола подбегает к нему, чтобы обхватить его тоненькими руками. Время позднее, и Адель понимает, что это после разговора с Дэном, после всего. Сола здесь прячется. По тому, как подрагивает её маленькое сердце в груди, по тому, как она оглядывается, по тому, как плотно закрывает дверь. — Сола, чего ты так бегаешь? — Сегодня я видела, как белки разыгрывают спектакль, — говорит она наивно, и он смеётся. Конечно, он смеётся. *** — Я не понимаю, — говорит Адель. — Она подружилась с лесником, они выглядят счастливыми, но что не так? — А сейчас поймёшь, что не так, — раздражённо брыкнули часы, И Адель с размахом окунулась в воспоминание, в котором он сверху неё, держит ладонь на её рту, а Сола плачет. Оно быстрое, смазанное, страшное — такое мимолётное, настолько наполненное хлёсткими ударами, что когда она снова выплывает на поверхность, ей всё ещё тяжело дышать. Она словно оказывается на месте Солы. Словно сама берёт нож, сама подходит к его кровати, сама вонзает ему его прямо в глотку. И убивая в третий раз, Адель в теле Солы чувствует: третья часть души — это навсегда. *** — Как это забавно, — тянет часы, когда Адель сидит и осмысливает увиденное. — Вторая такая же девчонка, только более сильная духом? Да, более сильная духом. Отдала часть души не колеблясь. А Сола же… Сола была слишком сентиментальной. — Что с ней стало? Почему часть души? — Разве ты не знаешь? Им нельзя убивать, королевской семье. Чистая-чистая магия. Загрязняет… душу. Так что грязная, грязная теперь Урсула. И Адель почувствовала, как тяжело тянет вниз этот камень — прямо на дно замороженной Урсулой реки. — Она спасла этот город, выстроила стены и что получила? Изнасилование. А ты что хочешь повторить, девочка, открывшая портал? Думаешь, Бродорн тебя по головке погладит? Ты ещё хуже, воительница. Предала своих же. Свою сестру… — Предала сестру?.. Как я могу? Тревожно спрашивает, и часы лишь моргают. Часы тяжело вздыхают, ведь она больше не помнит. Помнит не всё. Она слышит в голове лишь одну песню, и кажется, она что-то ей напоминает — может, какие-то танцы, может, что-то подобное. И слеза скатывается по щеке — напоминание об образе, который исчезнет через секунду, станет туманом. Она помнит лишь, что что-то важное исчезло. Похоже на фантомную боль в отрезанной конечности — всё ещё ноет, напоминая о себе. И о том, что она почему-то не может разговаривать с сестрой. Кажется, она сказала что-то плохое. Кажется, они с человеком без лица ругались — о чем-то, связанным с торфом в Солнечногорске. Ведь она сказала, что это неправильно — воевать с волками ради лекарства. Ведь он — кажется, это он сделал что-то плохое. Человек без лица, которого она больше не помнит — она ведь отдала его целиком из своего сердца. Она знает лишь, что должна сделать. Она помнит его, но больше не слышит эту прекрасную музыку. — Я хочу спасти этот город. Что мне нужно сделать? — А это уже без меня, — и часы лениво закрыло веки. Тут же они пробили час дня, и снова стали всего лишь обычными часами. *** Она помнит, как Урсула говорила — если их сжечь, то огонь вечной памяти согреет тебя изнутри, и может, спасёт город. Заколки. Всего лишь маленькие заколки для волос в форме бабочек, всего лишь один маленький признак детства. Но сжигая их, она понимает — это всего лишь сказки Урсулы, которые она рассказывала всем детям, чтобы они больше ничего не боялись. *** Она знает, что больше никто не сделает этого. Она знает, что когда-то она такой не была — но все мы меняемся. Кто-то, как Урсула, отдаёт часть себя, чтобы защитить то, что тебе дорого. А кто-то как Адель просто должна, и иначе она не может, и всё равно этого не будет достаточно. Никогда не будет достаточно. Никогда не будет достаточно. И остановить бы время, заглянуть в его изнанку, заключить пылинки времени в колбу, смотреть, смотреть на них. А не бежать с ним наперегонки. Не становиться подобно орлу на её медальоне, который лишь напоминает. Бродорн встречает её карнавалом, и она прячется за маской, когда продирается сквозь город. Прячет за спиной скрещенные пальцы, лишь бы никого не встретить. Почти видит орлов, синим полотном заходящих в чужой город — чтобы взорвать его, чтобы оставить в итоге одни руины. Они маршируют на площади, передние ряды бьют в барабаны, и Адель еле сдерживается от того, чтобы привычным жестом приложить ладонь к виску, упасть на колено и торжественно-сжатым голосом произносить клятвы. И птицы сплетаются в один узор, танцуют друг с другом, защищают свои кости, защищают перья, благодаря которым летают. Портальная жидкость — что те же крылья. Когда она забирает её всю, она слышит голоса. Но больше их не узнаёт.