Три души Урсулы

Когда за окном показались синие кители, было солнечное утро. Урсула, кажется, отошла по делам — собрать душицу или что-то подобное. В госпитале было тихо — последние два раненых спали. Они не проснулись, даже когда солдаты ногой вышибли дверь. И Адель замерла у своей стойки. Перед этим она размешивала отвары и проверяла раненых — как у кого заживают раны, прежде чем полностью отправить их спать. Не сказать, чтобы ей нравилась её новая работа, но она не жаловалась. Она чувствовала себя хоть немного, но причастной. Она слушала их истории, и становилось чуть менее страшно. Будто бы ей становилось снова пятнадцать, и первое задание крутится, крутится перед глазами бесконечным колесом, в котором она идёт из леса с руками, полностью испачканными в крови. Это словно выстрел — то, как они вышибли дверь и зашли в магазин. И Адель слышит его прежде, чем видит. — Аделина. Подалась в целители? — спрашивает он, и Адель, стоящая к нему спиной, замирает. Она не поворачивается ещё какое-то время. Но обернуться приходится. Чтобы увидеть его насмешливое лицо, уродливое, уродливое до безобразия. Поигрывая пистолетом, он смотрит на неё и смеётся — и в искусственном свете ламп его белые зубы в оскалившейся улыбке светятся, светятся. Взгляд Адель сразу падает на пистолет, и руки словно бы застывают в пространстве. Она не дышит. И ей бы промолчать, ей бы промолчать, но вдруг из неё выдёргивается какой-то полубезумный смех. Во рту всё булькает, и всё еще тяжело дышать, ведь в глазах от присутствия пистолета двоится. Он, зная это, всё больше посмеивается, крутя пистолетом в разные стороны. Угрожает. Словно она теперь совсем на другой стороне. Но их общие привычки, их общие страхи не вытравить — они знают, что она как они. Та же птица, больше всего на свете боящаяся клеток и выстрелов. — Ты теперь ходишь под Марком, — смеётся Адель, как сумасшедшая, — не это ли более смешно, Августин? Он вдруг бьёт кулаком по столу, и Аделина вздрагивает, снова замирая. — Здесь говорю я, — его голос звучит как рычание утробного зверя, и Адель по-птичьи отскакивает назад. Забавно. Птичьи повадки никак не искоренить — родилась птицей, ей и умрёшь. Его лицо до ужаса серьёзно — и Адель чувствует, чувствует накожным радаром, как градус напряжения всё поднимается. Кажется, для них это очень важная тема. Птичью чувствительность к звукам никуда не деть. И кости, у неё так ломит кости. Она почти слышала, как в отряде поднимается паника, когда они узнают об отсутствии жидкости. Как начиная с верхов — там, где теперь главный Марк, — начинается крик и распространяется всё ниже, пока не доходит до Августина, всего-навсего командира локального отряда. До Августина, который не упустит шанса поиздеваться над более слабыми. И Адель презирала, Адель презирала его. Даже страха у неё совсем не осталось на него. — Я не буду даже слушать предательниц, — выплёвывает он, глядя на неё как на грязь из-под ногтей. И ей смешно. Кажется, для неё прошлой это имело значение, но она больше не помнила лица Марка. — Это он тебя послал? — спрашивает она. — Вогнанного ножа в сердце ему оказалось мало? Она помнила лишь имя и это. День за днём после она пыталась восстановить в голове память о. Но кроме его глаз, когда он вогнал нож, в её сердце, больше ничего не осталось. Так что ей больше не страшно. У неё так сильно ломило кости — наверное, от ветра из открытого окна. Они запирают дверь, и Адель начинает задыхаться. Она прикладывает руку к груди, но дышать всё равно нечем. Только не это. Только не это. «Больше всего птицы боятся замкнутых пространств. Так что если вам придётся общаться с предателями, заприте их, ограничьте им свободу и смотрите, как они не выдержат». Она помнила все эти уроки — конечно, она их помнила. — Страшно? — посмеивается он, глядя на то, как она в панике заметалась, забыв об их присутствии. Ей хотелось визжать, чтобы они открыли дверь, у неё от паники всё помутилось в глазах, и дышать, она не могла дышать. — А воровать жидкость было не страшно, Адель? И ей хочется заплакать, и упасть к ним в ноги вымаливать прощения. Взгляд зацикливается на пистолете. Самая точная смерть — вот чего птицы и рыцари Орлов боятся больше всего на свете. Но с ней уже всё, уже всё случилось. Так что ей больше не страшно. — Делай, что хочешь, Августин, — говорит она хрипло, — но я не верну вам жидкость. Он засмеялся, и Адель чувствовала, чувствовала, как рвётся нить, которая делала её рыцарем. И он смотрит на неё как на предательницу, и он звучит почти как Донна, звучит как Марк — единственная фраза, которую она теперь помнила. «Ты предательница». — Думаешь, дело в ней? Да ты сама открыла чертов портал, тупая дура. Так сильно хотелось сбежать от своего ненаглядного изменщика, что сбежала куда глаза глядят и даже не подумала, как это отразится на твоих любимых волках. И сердце болело, болело, болело. — Нет, — продолжал он, растягивая интонации. — Дело совсем в другом. А в том, что твоя больная сестра теперь по твоей вине не может получить лекарство. Как и другие больные орлы. — Как ты смеешь, — заплакала вдруг Адель. — Как ты смеешь, как ты смеешь! Она визжала, чувствуя, как разбиваются стекла от её визга, и метель залетает в окно, и поднимаются раненые, и они тут же точными выстрелами убивают их, а она стоит посреди разрушений и крови — одна, одинокая маленькая девочка. Снова. — Они гораздо более живые, — всхлипывала она как жалкая собака. — Они… они не предают своих. Они живые, настоящие, и у них сердца не из камня. Она много раз представляла, как говорит эти слова Донне, стоя на коленях, но никогда, ни разу она её в голове не прощала после этих слов. Ни разу. — Малолетняя, глупая дура, — сплюнул он на ковёр. — Всегда сбегаешь, когда чуть кольнули в слабое место. Так что не думай, что своих любимых волков ты бы тоже не предала. А потом схватил её руку, приставил к столу и отрубил палец. Как-то она сказала Донне, что вся душа в пальцах — они летают, порхают как крылья бабочки, маленькие и тонкие, почти прозрачные. И Адель закричала ещё сильнее. Неужели Марк приказал это сделать? *** Когда он приходит, она всё ещё возится со своим пальцем — баюкает его, как ребёнка. Всё ещё возится с синяком на лице, и стирает кровь. Тела убрать только не может, слишком тяжелы, а мышцы уже не в таком хорошем состоянии, как год назад. Они ушли почти сразу — когда поняли, что больше она ничего не может им сказать. И Адель не понимала, почему же всё-таки они в неё не выстрелили. Может, сочли, что она ещё может быть полезной? Каким-то невообразимым образом. Адель едва дышала после пыток. И было страшно посмотреть в открытое окно. Когда он заходит, она дёргается — кажется, будто они вернулись, чтобы закончить начатое. Но это он, всего лишь он. И видя её испорченное лицо, он на секунду останавливается. И в шоке смотрит на неё. — Откуда?.. Он не успевает договорить фразу, как Адель, словно вспугнутая птица, отворачивается и прикрывает лицо волосами — короткими, едва достают до подбородка. Но неважно. Лишь бы он не видел. — Неважно. Всё это неважно. Он резко берёт её за руку, больно дёргает на себя, и она, беспомощная, встречается с его взглядом. Полным такого потрясения, что ей даже двинуться страшно — лишь бы не тронул её саму. — Кто. Это. Сделал? — спрашивает он, рыча. Но его рычание не чувствуется таким отвратительным и пугающим, как рычание Августина — это рычание зверя с душой человека. Она помнила. Она помнила и его потрясённые глаза, когда она отбрила его подружку, а потом вела за руку по ночной улице и несла всякий бред, помнит и то, как он сказал про розы, и то, как он смотрел на неё, словно она его ударила. Она не имела права с ним разговаривать. Но он держал её лицом перед собой, держал за запястья, глядел на отсутствующий палец, и вдруг упал перед ней на колени и уткнулся лбом в живот. Она оттолкнула его, а он всё равно надрывно смотрел на неё, всё равно держал её за руки, чтоб не убежала, всё равно сжимал её кисти — почти до боли. Урсула бы не одобрила, да и плевать. — Кто это сделал? — прошептал он, поднимая на неё глаза. Он знает, подумала Адель. Он знает про душу в пальцах. И вдруг ей снова захотелось плакать. — Орлы, — выдавила она, чувствуя, как от слёз перед глазами всё мутится. — Я украла портальную жидкость. Но я им ничего не сказала, — поспешно добавляет она, вновь становясь маленькой и сжатой, в страхе глядящей на него. Он такой огромный и пугающий. — Зачем? — вдруг вскрикивает он. И Адель смотрит на него потерянно и глупо. — Зачем ты это сделала? Зачем? — Потому что хочу удержать рушащийся мир, — шепчет она, и вспоминает себя в осколках стекла и убитых — вот так она выглядела. Маленькая девочка в руинах. — Давай, удержи меня своими тоненькими руками! — кричит он, и Адель снова начинает дрожать, как побитая собачонка. Это ощущается, будто на неё снова кричит мама после того, как она порвала куртку, а потом прижимает к себе, и она только сейчас понимает, как ей всё-таки не хватает дома. Он всё держит, держит её руки, глядя на неё, и стоит напротив неё — с таким тяжёлым взглядом, весь такой ломкий, угловатый и колючий, что ей почти хочется спрятаться. Но больше всего ей хочется держать его как ручного зверя, касаться, касаться, касаться, быть всегда-всегда вместе. Адель помнит, как кто-то рассказывал — кажется, его маму убил Горцовский за предательство. Адель помнит. И цепляется за него ещё сильнее, как маленькая приставучая девочка. Сжимает ногтями его запястья, и так они и стоят друг напротив друга. Внезапно он пахнет как дом, как зима, в которой спокойно, как волчьи ягоды, как меч у плеча, который она порой хочет приложить к каждому идиоту на планете земля, чтобы приказать, просто заставить их не предавать. Они засыпают в старой кровати на чердаке, и его ноги переплетены с её, он прижимает к груди её перебинтованную руку, такая невыразимая и непредставимая нежность от такого огромного человека, что она совсем изрезает душу на части, и они почти не говорят, Адель только потрясённо смотрит на него и боязливо касается его щеки. Он смотрит на неё внимательно и закрывает глаза, прикасаясь своими пальцами к её векам. Спи, мол. И тогда он пахнет как тишина. Всё ещё так страшно и боязливо его касаться, всё ещё так страшно находиться рядом с ним, таким огромным и порывистым — и Адель засыпает на старом чердаке рядом с волком, который охраняет её сон. Она дышит мелко-мелко, как птица, которой она и была. Только один раз он шепчет, словно ребёнок, дающий себе клятву. «Я найду их и уничтожу всех до единого». И Адель, очерчивая пальцем его скулу, снова хочет плакать. Он почти не пахнет волком. Он пахнет всем человеческим, — лучшим на планете.