1999:снег и порох

Декабрь 1999 года. Москва. Зима в этом году выдалась холодная, но далеко не снежная. Вся страна была в предвкушении праздника, новогоднего чуда, начала нового тысячелетия. Главные улицы были украшены красным и золотым, а на площади стояла огромная сияющая елка. С её веток свисали большие игрушки, раскачивающиеся от сильного ветра. В окнах домов сияли новогодние разноцветные гирлянды. В некоторых дворах наряжали елки старой облезлой мишурой, которой уже было стыдно украшать дом. Пьянь возле подъездов весело пела новогодние песни. Продуктовые магазины были переполнены недовольными, вечно жалующимися на цены людьми. Всё это проходило мимо Феликса. В его мире давно не было облезлых пятиэтажек, дешевого алкоголя и нужды экономить на продуктах в преддверии Нового года. Все это сменили театры, дорогие украшения и одежды, высокое общество и личные повара. Теперь в его гардеробе были дорогие шубы, на столе красная икра, а в подъезде не облазила штукатурка. Феликс вышел из «Метрополя», и морозный воздух ударил ему в лицо. Он моргнул, отвыкшими от улицы глазами цепляясь за огни города. Красиво. Правда, больше ничего не могло его столь удивить. За его спиной оставалось тепло, позвякивание хрусталя и тяжелая рука Александра на его плече. Рука, которая отпустила его лишь затем, чтобы велеть подождать машину. «Ненадолго, солнце. К тебе приставят человека. На время, пока эти недоразумения не уладятся». «Недоразумения». Феликс усмехнулся, и пар от его дыхания рассеялся в свете фонаря. Он перешел дорогу кому-то не тому. Феликс подслушал разговор своего мужчины из соседней комнаты. Неважно, кому именно. Важно, что даже Александр, чье слово в определенных кругах весило больше подписи на банковском чеке, счел нужным нанять ему няню. Черная «Волга» подкатила бесшумно. Из пассажирской двери вышел не мужчина – тень. Высокая, поджарая, в темном неброском пальто. Лицо в первые секунды Феликс не разглядел – только ощущение спокойной, леденящей цельности. Охранник. Телохранитель. Цепная собака. — Феликс? — голос был низким, ровным, без интонации. — Меня зовут Хёнджин. С этого момента я отвечаю за вашу безопасность. Феликс медленно оглядел его с ног до головы. Ни капли подобострастия. Ни тени желания понравиться. Только готовность. Это разозлило его пуще всего. — Отлично, — язвительно протянул Феликс, позволяя своему скверному характеру выйти на первый план. — Еще няньки мне не хватало! Никогда не было, а в 20 появилась! Хёнджин ничего не ответил. Он лишь отступил на полшага, жестом указав на открытую дверь машины. Его темно карие глаза скользнули по Феликсу, по окружающему пространству, фиксируя, оценивая, составляя план. В них не было ни раздражения, ни каких либо эмоций в принципе. Была только работа. Феликс, кутаясь в дорогую шубу, нехотя сел в салон. Запах старой кожи и сигарет. Он ждал, что Хёнджин сядет рядом, но тот закрыл дверь и прошел вперед, на место водителя. Завел мотор. — Куда? — спросил тот самый ровный, лишенный всяких красок голос. — Домой, — бросил Феликс, глядя в окно на мелькающие витрины. — Если ты, конечно, в курсе, где он. — В курсе, — просто сказал Хёнджин. Машина тронулась, растворяясь в потоке таких же черных иномарок. Феликс откинулся на сиденье, чувствуя, как привычная злость бурлит у него внутри. Он ненавидел эту ситуацию. Ненавидел свою зависимость. И теперь должен был ненавидеть этого бездушного робота в кожаном пальто. Это будет нетрудно. История Феликса и Александра началась за год до того декабря, в другом «Метрополе» — на вернисаже молодого художника-концептуалиста. Александр пришёл туда не для искусства, а из за скуки. Но его взгляд зацепился за картину — вернее, за инсталляцию: разбитый телевизор «Рубин», засыпанный искусственным снегом и обмотанный колючей проволокой, из динамика доносился хриплый голос Юрия Левитана. Название: «Декабрь 1991-го. Снег идёт». Рядом с объектом, выпивая дешёвое вино, стоял худой юноша с острыми скулами и взглядом, в котором смешались вызов и усталость. Это был Феликс. Выпускник Строгановки, приехавший из умирающего промышленного города и ненавидящий Москву всей душой, но рвущий её на куски, чтобы выжить. Александр, человек, привыкший к тому, что всё имеет цену и вид, подошёл. Он не стал говорить о технике или смысле. Он сказал: — Этот снег — не из стирального порошка? — усмехнулся мужчина. Феликс обернулся, удивлённый, что кто-то разглядел эту, казалось, незаметную деталь. Их диалог длился десять минут. Александр купил инсталляцию за сумму, от которой у Феликса похолодели пальцы. Не торгуясь. Их отношения не стали классической историей «содержанки». Александр, волевой и замкнутый «серый кардинал» сорока пяти лет, увидел в двадцатидвухлетнем Феликсе не только красоту, но и осколок другого мира — талантливый, ядовитый, искренне травмированный. Красота Феликса привлекала внимание. Худоба, высокий рост, выжженные блондинистые волосы и веснушки по всему лицу. Александр стал для Феликса одновременно и спасителем, и тюремщиком. Он выдернул его из коммуналки в апартаменты с видом на Храм Христа Спасителя, но очертил круг дозволенного. Он запрещал видеться с «неподходящими» друзьями, тонкой унижал за провинциальные привычки и смеялся. Феликс отвечал цинизмом, вспышками гнева и язвительным остроумием. Он был не любовником, а протеже с привилегиями. Его роль — быть живым, дышащим произведением искусства Александра. Доказательством того, что у того есть не только власть, но и вкус. Феликс это понимал и ненавидел, но цеплялся за предоставленную безопасность с отчаянием утопающего. Их связь была болезненной симбиотической игрой: Александр — коллекционер и укротитель, Феликс — дикий зверь в золотой клетке, кусающий руку кормящего. Их секс никогда не был нежным или страстным в романтическом смысле. Всё происходило в спальне Александра, просторной и аскетичной, отдельной современным ремонтом. Инициатива всегда принадлежала Александру. Это могло начаться с тяжелой руки на его затылке во время просмотра новостей или с тихой команды: «Иди сюда». Для Феликса это был акт одновременно унизительный и освобождающий. Унизительный — потому что он всегда чувствовал себя объектом, вещью, чье тело используется для чьего-то удовольствия или успокоения. Освобождающий — потому что в эти моменты он мог не думать, не строить из себя дерзкого циника, а просто подчиниться. Он просто стонал, принимая в себя член или стоя перед ним на коленях. Наслаждался процессом, старался забыться. Иногда ходил на лево, трахался с другими. Александру, кажется, было плевать. Александр был методичен, точен, иногда жестковат. Он искал не страсти, а контроля и подтверждения собственности. Он мог долго молча смотреть на Феликса, как на картину, прежде чем прикоснуться. Тишина в такие моменты была оглушительной, нарушаемой лишь редкими, сдержанными командами или тяжёлым дыханием. Ласки почти отсутствовали — они были заменены уверенными, демонстративными прикосновениями хозяина. Для Александра это был высший акт доверия и власти: позволить себе быть уязвимым только с тем, кого полностью держишь в руках. Он действительно любил его — как любят редкую, строптивую, идеально подогнанную по руке вещь, потеря которой означала бы не только боль, но и удар по репутации, по самовосприятию. Его страх за Феликса был абсолютно искренним — это был страх потерять вложенные средства, время, эмоциональные инвестиции и часть собственного отражения. Феликс же, лежа после в огромной пустой кровати, чувствовал опустошение и странную, липкую благодарность. Он ненавидел эту благодарность больше всего на свете. И он ненавидел себя за то, что где-то в глубине души ждал следующего такого приказа — потому что это была единственная форма близости, которую этот мужчина, этот мир, мог ему предложить. Это был их порочный круг: Александр давал безопасность ценой свободы, Феликс платил своим телом и душой, питая в себе тихую, ядовитую ненависть, которая прорывалась наружу лишь в виде колкостей к таким людям, как появившийся в их жизни Хёнджин. Первую неделю Феликс изводил Хёнджина с изобретательностью садиста. Заставлял его часами мерзнуть в подъезде, пока сам кутил в гостях. Подсыпал соль в кофе. «Забывал» предупредить о вылазках в ночные клубы вроде «Кристалла», где давка и грохот музыки были идеальным прикрытием для любого ножа. Хёнджин реагировал на всё с одним и тем же ледяным спокойствием. Он пил соленый кофе, молча стоял в подъезде, а в клубе растворялся в толпе так, что Феликс терял его из виду, лишь чтобы обнаружить через минуту прямо за спиной. Это бесило еще сильнее. Атмосфера города сгущалась с каждым днём. Повсюду витал запах хвои, мандаринов и сладковатого дыма от «Беломора». На телеэкранах суетились Петросян и «Голубой огонек». Но под этот сладкий фон в подворотнях и кабинетах шла своя, привычная работа. Александр, озабоченный какими-то крупными сделками на пороге нового века, звонил реже. Он подарил Феликсу новую иномарку. Как всегда, что то роскошное и бездушное. В один из вечеров Феликс, вопреки прямому указанию Хёнджина, решил заехать в полуподвальный музыкальный магазин на Старом Арбате. Он искал подарок себе – редкий винил. Ему всегда нравилось коллекционировать что то подобное. Охота за этой пластинкой продолжалась уже несколько ред. этот магазинчик посоветовал ему кто то из таких же «золотых мальчиков» как он сам. Послушать его было фатальной ошибкой. Хёнджин, как тень, последовал за ним в тесное, заставленное стеллажами помещение, пахнущее пылью и пластиком. Его глаза метались между единственным выходом, зашторенным окном и продавцом-хиппи с пустыми глазами. Феликс увлекся, копаясь в коробках. Хёнджин стоял у двери, спиной к стеклу, наблюдая за улицей. Это была его ошибка. Угроза пришла не с улицы. Из-за занавески в глубине магазина, ведущей в подсобку, вышли трое. Не уличные гопники. Мужчины в спортивных костюмах, без излишней броскости, но с правильными, жесткими лицами. Они шли целенаправленно. Двое – к Феликсу. Один, самый широкий в плечах, перекрыл выход, отсекая Хёнджина. — Феликс, ко мне. Сейчас, — голос Хёнджина прозвучал негромко, но с такой железной интонацией, что Феликс инстинктивно выпрямился. Но было поздно. Ближайший из троицы, быстрым, отработанным движением, набросил Феликсу на голову плотный мешок из грубой ткани. Тот вскрикнул, подавившись запахом пыли и крахмала. Второй всадил ему кулак в солнечное сплетение. Воздух с шипом вырвался из легких Феликса, и он обмяк, задыхаясь. Все это заняло секунды. Хёнджин уже двигался. Мужчина у двери выхватил из-под куртки монтировку – не нож, что говорило о приказе «доставить, но не резать». Он сделал короткий выпад. Хёнджин не стал уворачиваться. Он пошел напролом, подставив под удар согнутую в локте руку. Костлявый удар пришелся по предплечью, боль пронзила до кости, но это позволило ему вписаться в дистанцию. Его свободная рука, сложенная в «копье», ударила нападающего точно в кадык. Раздался странный, хлюпающий хруст. Мужчина выронил монтировку, схватился за горло, глаза полезли на лоб от шока и невозможности вдохнуть. Хёнджин, не глядя на него, подхватил падающую монтировку левой рукой и ринулся дальше. Двое уже тащили к подсобке задыхающегося, бьющегося в конвульсиях Феликса. Увидев, что их товарищ падает, один отпустил Феликса и развернулся. В его руке блеснуло лезвие – уже не церемонились. Он атаковал с криком, делая широкий, размашистый удар снизу вверх – «на вспарывание». Хёнджин поймал этот удар. Не телом, а монтировкой. Он подставил железный ломик под лезвие, и нож со скрежетом соскользнул вверх, оставив на металле глубокую царапину. Инерцию удара Хёнджин использовал, чтобы вкрутить монтировку в живот нападавшего. Тот согнулся, хватая воздух ртом. Второй удар, короткий и страшный, обрушился ему на основание черепа. Тело осело, как подкошенное. Третий, державший Феликса, отшвырнул его в сторону. Феликс ударился о стеллаж, пластинки с грохотом посыпались на пол. В руках у последнего нападающего вдруг оказался «Наган» – старый, но от этого не менее смертоносный. Его рука дрожала. — Стоять! Сука, я стрелять буду! — его голос сорвался на визг. Время замедлилось. Хёнджин видел широко раскрытые глаза за стволом, каплю пота на виске. Видел, как Феликс, сорвав с головы мешок, судорожно ловит ртом воздух, его лицо искажено ужасом. Он видел пыль, танцующую в луче света от витрины. Он не стал стоять. Он бросил монтировку. Не в мужчину, а в сторону, со всей силы – в единственную лампу под потолком. Стекло с хрустом разлетелось, магазин погрузился в полумрак, освещенный только тусклым светом с улицы. Раздался выстрел. Глухой, оглушительный в тесноте. Пуля прошла в сантиметрах от головы Хёнджина, вонзившись в стену. В темноте он был уже другим человеком. Призраком. Он метнулся не прямо, а зигзагом, используя стеллажи как укрытие. Второй выстрел разбил виниловую пластинку у него над головой. А потом Хёнджин был рядом. Он поймал руку с «Наганом», резко выкрутил ее вверх и на себя. Раздался треск ломающейся кости. Крик. Еще один удар – ребром ладони в висок. Крик оборвался. Тело рухнуло на пол, на разбросанные обломки пластинок. Тишина. Тяжелое, прерывистое дыхание Феликса. Стоны первого нападавшего, все еще давящегося у двери. Запах пороха, пыли и вдруг проступившей резкой, медной вонью крови и мочи. Хёнджин стоял над последним телом, его плечо ныло от удара монтировкой, в ушах звенело от выстрела. Он медленно обернулся. Его глаза в полутьме казались абсолютно черными. Феликс сидел на полу, прислонившись к стеллажу. По его щеке текла одинокая слеза от шока. Он смотрел на Хёнджина не как на наемника, не как на слугу. Что то в его взгляде изменилось. В голову пришло осознание, что игры закончились. Подобные подставы от «золотых мальчиков» могли ждать его везде. И это пугало. Хёнджин шагнул к нему, преодолевая боль в руке. Он не предлагал помощи. Он просто взял Феликса за шиворот и с силой поднял на ноги. — Идем. Сейчас, — его голос был хриплым, но команда в нем не дрогнула. Он подхватил с пола скомканный мешок, сунул его в карман. Взглядом оценил лежащих: один без сознания, второй, возможно, мертв, третий умирает от асфиксии. Он почти вытолкал Феликса на улицу, в слепящий свет фонарей и предпраздничную суету Арбата. Никто не обратил на них внимания – два пошатывающихся человека, один из которых судорожно кутался в дорогую куртку. Просто выпили лишнего. Они сели в машину. Только когда Хёнджин резко тронулся с места, вливаясь в поток, Феликс выдохнул, и его тело затрясла мелкая, неконтролируемая дрожь. — Они… они хотели меня… — он не мог закончить. — Да, — коротко бросил Хёнджин, глядя в зеркало заднего вида. Его пальцы белыми костяшками сжали руль. — Теперь ты понимаешь, что это не игра? Феликс молчал. Он смотрел на профиль Хёнджина, на свежую ссадину на скуле, на каплю чужой крови, засохшую у него на мочке уха. Весь его цинизм, вся надменность разбились о простой, животный ужас и столь же животное облегчение от того, что он жив. Впервые за долгое время он чувствовал себя не игрушкой в руках Александра, а мишенью. И единственным щитом между ним и пулей был этот нечеловечески спокойный, жестокий и невероятно эффективный человек. А в городе, как ни в чем не бывало, зажигались огни. Готовился салют. И где-то там, во тьме, уже знали, что первая попытка провалилась. И готовили вторую. — Кто ты…кто ты, блять, такой? Как..как ты.. — Феликс все еще тяжело дышал и смотрел в затылок Хёнджину. — Ты их убил! Убил, сука! И оставил там трупы! Что теперь будет? Феликс сидел, вцепившись пальцами в кожаную обивку сиденья. Дрожь, пробивавшая его тело, была уже не от холода, а от выброса адреналина, который медленно сменялся леденящим осознанием. Его слова повисли в салоне, густом от запаха его собственного страха и чужой крови, что, казалось, въелась в одежду Хёнджина. Хёнджин не ответил сразу. Он резко свернул с Садового кольца в темную сеть переулков за Чистыми прудами, машинально меняя маршрут, отсекая возможные «хвосты». Его глаза в зеркале заднего вида были сужены, внимание разделено между дорогой и зеркалами. — Успокойся и дыши ровно, — его голос прозвучал как удар хлыста, но в нем не было злости. Была концентрированная, безжалостная практичность. — Если бы я их не убил, в мешке сейчас был бы ты. А не винил. Трупы – чья-то другая проблема. Он наконец остановил машину в глухом дворе-колодце, где свет одинокого фонаря не доставал до земли. Выключил двигатель. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Феликса и далекий гул города. Хёнджин медленно повернулся. В полутьме его лицо было вырезано из теней – резкие скулы, жесткая линия рта. Но теперь Феликс видел и другое: мельчайшую дрожь в руке, лежащей на рычаге КПП, и холодный блеск в глазах. — Что теперь будет? — Хёнджин повторил его вопрос, и в его голосе прозвучала едва уловимая усталость. — Теперь они знают, что у тебя не просто «нянька». Что первый блин пошел комом. Значит, следующий подход будет другим. Более аккуратным. Или более грязным. Им уже не обязательно живым. Он достал из бардачка пачку «Явы», одну смятую сигарету. Прикурил, и при вспышке зажигалки Феликс увидел все: и засохшую кровь на костяшках пальцев, и глубокую царапину на тыльной стороне ладони, и абсолютную, пугающую отрешенность в его взгляде. — Я – человек, которого нанял Александр, чтобы ты дожил до Нового года. Больше тебе знать не нужно. — Он сделал глубокую затяжку, дым стелился призрачным саваном в темном салоне. — Но теперь правила изменились. С этой минуты ты делаешь только то, что я говорю. Когда я говорю. Без вопросов, без истерик, без глупых вылазок за винилом. Понял? Феликс хотел огрызнуться. Хотел сказать что-то остроумное и язвительное, чтобы вернуть хоть крупицу контроля. Но перед глазами все еще стояла картина: тот мужчина, хватающийся за горло, и странный, мокрый хруст. И этот… этот призрак в сиденье водителя, который сделал это так же буднично, как другие открывают консервную банку. — А если я не послушаюсь? — выдавил он, пытаясь вложить в голос хоть тень прежней дерзости. Хёнджин посмотрел на него. Длинно, молча. Потом неспешно стряхнул пепел в открытое окно. За его спиной темнели окна спящих хрущевок, гирлянда на одном из балконов мигала разбитым ритмом. — Тогда мне будет проще, — сказал он наконец, и в этих словах не было угрозы. Была простая, неопровержимая констатация факта. — Но я предпочел бы выполнить работу до конца. Так что давай не будем усложнять. Он завел машину. Свет фар выхватил из мрака мусорные баки и спящую кошку. — Куда? — спросил Феликс, и в его голосе уже была пустота. — Не домой, — отрезал Хёнджин. — Не в твою позолоченную клетку, адрес которой теперь, возможно, есть у половины желающих сделать тебе «новогодний подарок». У меня есть место. На одну ночь. А там… посмотрим, что скажет Александр, когда узнает, какой сюрприз ему приготовили. Он тронулся, и машина выскользнула из двора обратно в ночь. Феликс прижался лбом к холодному стеклу. За окном проплывали призрачные огни Москвы, готовящейся к празднику, которого он теперь боялся. А рядом сидела его единственная защита и самое явное доказательство того, в какую бездну он на самом деле провалился. Человек-загадка. Человек-тень. Убийца по найму, от которого теперь зависела его жизнь, и чье спокойствие было страшнее любой угрозы. Внутри Феликса что-то сломалось. Не полностью, а треснуло, как лобовое стекло от камня. Он не мог оторвать взгляд от мелькающих за окном огней, но видел не их, а дрожащие пальцы на курке «Нагана» и пустые глаза того, кто хрипел на полу, уткнувшись лицом в разбитый винил. Каждый фонарь, каждый рекламный щит с Дедом Морозом, каждая гирлянда в окне — всё это казалось теперь гротескным карнавалом, затеянным над бездной. Машина плутала по задворкам. Не спеша, методично, как хищник, сбивающий след. Хёнджин молчал. Только его глаза постоянно метались между зеркалами, а правая рука лежала не на ручке КПП, а на застегнутой молнией боковой карман куртки. Оттуда торчал жесткий, прямоугольный контур чего-то, что было не телефоном. Они остановились у пятиэтажки на такой окраине, где даже предновогоднее оживление казалось приглушенным. Не Барвиха, не даже обычная спалька. Это был район, где дворы были заставлены ржавыми «девятками», а балконы увешаны не гирляндами, а бельем и старыми шинами. Ледяной ветер гулял между панельных коробок, поднимая с земли снежную пыль и обрывки афиш. — Выходи, — сказал Хёнджин, уже стоя у машины и распахнув дверь со стороны пассажира. Феликс послушно вышел. Ноги подкосились, он едва не упал, схватившись за холодный металл. Хёнджин не поддержал его. Он просто ждал, пока тот обретет равновесие, оценивая темноту вокруг тем же безразличным взглядом, каким смотрел на лежащих в магазине. В подъезде пахло кошачьей мочой, дешевым сигаретным дымом и остывающими батареями. Лифт не работал — об этом кричала табличка, прикрупанная на скотч. Они поднялись на пятый этаж. Хёнджин открыл дверь в квартиру ключом, быстрым, точным движением. Внутри было темно, холодно и пусто. Совершенно пусто. Ни мебели, ни занавесок, только пыльные полы и следы от когда-то стоявшей здесь техники. Единственный источник света — уличный фонарь за окном, бросающий косые, тоскливые тени. — Где мы? — голос Феликса прозвучал чужим, сиплым шёпотом. — На точке, — коротко бросил Хёнджин, запирая за собой дверь на цепочку и два тяжелых турецких замка. Он прошел в пустую комнату, скинул куртку. Под ней оказался простой темный свитер, но на поясе, в кобуре на бедре, угадывался твердый контур пистолета. Он достал из кармана куртки тот самый комок грубой ткани — мешок, в который пытались упаковать Феликса. Без всяких эмоций осмотрел его, затем сунул в пластиковый пакет и убрал в старый рюкзак, стоявший в углу. — Это улика? — спросил Феликс с пренебрежением рассматривая не самый лучший ремонт. — Это мусор, — поправил Хёнджин. — Который сгорит в первой же котельной. Улики — это свидетели. Или трупы, которые находят. Там ни того, ни другого не будет. К утру от них останется мокрая тряпка и пара выброшенных в мусоропровод ключей. Он говорил об этом так буднично, что по спине Феликса пробежали мурашки. Хёнджин подошел к окну, встал боком, отодвинув грязную тюль, и стал смотреть во двор. Его профиль на фоне тусклого света был резок и напряжен. — Позвони Александру, — сказал он, не оборачиваясь. — Скажи, что у тебя все в порядке. Что на тебя напали, но я тебя вытащил. Скажи, что мы в безопасном месте, и что я сказал — на твою квартиру и дачу выходить нельзя. Ни тебе, ни ему. По крайней мере, сутки. — А… а где мы? Что я скажу? — Скажешь, что не в курсе. Что я не сказал. И чтоб не пытался выйти на связь — перезвоню я сам, когда будет можно. Феликс достал свой большой, тяжелый мобильник. Рука дрожала. Он набрал номер Александра. Тот снял трубку после первого гудка. Голос был ровным, но Феликс, зная его годы, услышал под спокойствием стальную пружину сжатого гнева. — Солнце? Где ты? Феликс, запинаясь, передал то, что велел Хёнджин. На другом конце воцарилась пауза. — Передай своему… телохранителю, — слово прозвучало как-то особенно, с легким шипением, — что я ему благодарен. И что я разбираюсь с этим безобразием. Сиди, не высовывайся. Жди. Связь прервалась. Феликс опустил телефон. — Он «разбирается», — тупо повторил он. — Конечно, разбирается, — усмехнулся Хёнджин беззвучно, все так же глядя в окно. — Сейчас по всем каналам пошел сигнал. Кто-то где-то получит по шапке. Возможно, даже найдут стрелочника. Но те, кто заказал это, уже в курсе провала. И теперь у них две цели: исправить ошибку и понять, кто я такой. Александр своей активностью только подольет масла в огонь. Он наконец отвернулся от окна и посмотрел на Феликса. Тот все стоял посреди пустой комнаты, в дорогой, бессмысленной здесь куртке, чувствуя себя последним идиотом. — Что будем делать? — спросил он, и в его голосе прозвучала детская беспомощность. — Ждать. Спать. Если сможешь. — Хёнджин кивнул в сторону другой комнаты. Там на голом полу лежали два свернутых каремата, старых, армейских, и стопка одеял. — Утром я пойду на разведку. А ты будешь сидеть здесь и не включать свет. Понял? Феликс кивнул. Потом его взгляд упал на руку Хёнджина. На ссадины, на опухший, начинающий синеть сустав. — Ты ранен. Хёнджин взглянул на руку, как на чужую. — Ушиб. Не смертельно. — Но нужно обработать. — У меня есть аптечка, — Хёнджин махнул головой в сторону рюкзака. — Сам справлюсь. Но Феликс уже подошел к рюкзаку. Действовал на автомате, чтобы заглушить истерику, которая клокотала где-то внутри. Он нашел зеленую пластмассовую коробку с красным крестом. Перекись, бинты, пластырь, ампулы с обезболивающим. Все аскетично, без излишеств. — Дай, — сказал он, не ожидая согласия. Хёнджин изучающе посмотрел на него, потом медленно протянул руку. Феликс взял ее. Ладонь была широкой, с жесткими мозолями на основании пальцев, холодной и удивительно… живой. Он смочил вату перекисью. Прикоснулся. Хёнджин даже не вздрогнул, только мышцы предплечья напряглись, как тросы. Феликс, стиснув зубы, стал очищать ссадины от запекшейся крови и уличной грязи. В тишине пустой квартиры было слышно только их дыхание и шипение перекиси. Он украдкой взглянул на лицо Хёнджина. Тот смотрел куда-то поверх его головы, в темный угол. — И все же, где мы? — тихо спросил Феликс, вновь посмотрел обратно Феликс. — Это не похоже на жилую квартиру. Здесь ничего нет. Хёнджин молчал несколько секунд. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, оценивая, измеряя искренность или глупость этого обещания. — Это точка, — сказал он наконец, голос низкий, ровный, как будто он диктовал отчет. — Одноразовая. Таких по городу несколько. Берутся на короткий срок, через подставных лиц. Никакой связи с жильцами. После дела сдаются. Ни следов, ни вопросов. — Как в шпионском фильме, — пробормотал Феликс, накладывая пластырь на глубокую царапину. — В шпионских фильмах меньше грязи и дерьма в подъездах, — сухо парировал Хёнджин. — И реже бьют монтировкой по рукам. В его голосе прозвучало легкое, едва уловимое презрение к некомпетентности. Это была первая кроха чего-то личного, что Феликс от него услышал. — А у тебя много таких точек? — спросил Феликс, заматывая бинт. Он старался, чтобы вопрос звучал как простое любопытство. — Достаточно, — уклончиво ответил Хёнджин. Потом добавил: — В нашей работе связи важнее пистолета. Нужно знать, где укрыться, к кому обратиться за «чистой» машиной, у кого купить информацию. Александр… он, наверное, тоже ценит надежные связи. Феликс почувствовал легкий укол настороженности где-то глубоко внутри, но усталость и шок притупили бдительность. — Саша? — он фыркнул, закончив с бинтом, но не отпуская руку. Ему почему-то не хотелось отпускать. Это был якорь в реальности. — У него не связи, у него сеть. Как паутина. Если дернешь одну ниточку на Арбате, в Министерстве чихнут. Он всех знает. Все ему должны. — Должны деньгами или услугами? — спросил Хёнджин, и в его тоне была лишь профессиональная заинтересованность, будто он уточнял технические детали охраны. — И тем, и другим, — машинально ответил Феликс, глядя на свою работу — аккуратный, почти медицинский бинт на этой сильной, опасной руке. — У него есть блокнот. Старый, кожаный. Он шутит, что это его «вечная жизнь». Туда все вписано. Кто, кому, сколько и за что. Он говорит, что дружба и честное слово умерли в девяносто первом. Остались только долги. Феликс говорил, не думая, выплескивая обрывки того, что видел и слышал за годы рядом с Александром. Это были общие места, не секреты. Но для умеющего слушать — целая картина мира. — Мудрый человек, — произнес Хёнджин нейтрально. Его пальцы под бинтом слегка пошевелились, будто проверяя подвижность. — Значит, он просчитал и этот… инцидент. Нашел, кому предъявить счет. — Найдет, — с какой-то горькой уверенностью сказал Феликс. — Он всегда находит. Он… он как бульдозер. Если что-то встает на его пути, он не объезжает. Он давит. Или платит, чтобы это убрали с дороги. Он вдруг осознал, что говорит слишком много. Слишком лично. Замолчал, отпустил наконец руку Хёнджина. Та исчезла в тени, а сам Хёнджин откинулся назад, прислонившись к стене. Его лицо снова стало нечитаемым. — Значит, нам остается только ждать, пока он все «уберет», — сказал Хёнджин, и в его голосе Феликс снова уловил ту же усталую ноту, что и в машине. Не сомнение. Скорее, понимание сложности пазла. — А ты… ты часто везешь своих «подзащитных» в такие… точки? — спросил Феликс, меняя тему, уводя разговор от Александра. Ему вдруг страшно захотелось понять, кто этот человек. Хотя бы чуть-чуть. Хёнджин посмотрел на него. Долгим, тяжелым взглядом. — Ты мой первый, — ответил он честно. Феликс ехидно усмехнулся и отпустил его ладонь. — Ох, какая честь! Я польщен! Краешек губы Хёнджина едва заметно дернулся в снисходительной улыбке. — Ложись спать, Феликс. Завтра будет длинный день. Тебе предстоят выбраться и добраться до Александра живым. — А ты? — А мне предстоит разобраться, чьи это были ребята. Спокойной ночи. Феликс лег и укутался в одеяло, глядя, как силуэт Хёнджина снова замер у окна, сливаясь с ночью. Он выглядел задумчивым, смотря на ночной двор. Феликс засыпал с мыслью о том, какие же у его телохранителя сексуальные руки. Хёнджин ушёл в другую комнату, чтобы набрать Александра.

***

Они провели на точке двое суток. Хёнджин дважды уходил «на разведку», возвращался молчаливый, пахнущий холодом и чужими сигаретами. Феликс сидел в пустоте, жевал привезенные тем сухие пайки и слушал, как скрипят полозья санок во дворе. Его мир сузился до размеров голой комнаты и расписания дежурств этого человека у окна. На третий день, ранним утром, пришло условное сообщение на пейджер Хёнджина — просто цифры. Он прочел их, лицо не дрогнуло. — Собирайся. Передаем тебя. Передача была обставлена как шпионский роман. Две машины, три пересадки, наблюдение на встречных точках. В конечном итоге, в сером, неприметном гараже на задворках какой-то промзоны, Феликса передали в руки людей Александра — двум таким же каменным, как Хёнджин, но менее отрешенным, лицам. Они кивнули Хёнджину с немым уважением, взяли Феликса под локти и быстро увели к ожидавшему «мерседесу». Александр встретил его на даче в Барвихе. Обнял крепко, почти до хруста костей. Осмотрел, как вещь после ремонта. — Солнце мое, — голос его был густым от непроявленных эмоций. — Всё, улажено. Тот, кто позволил себе эту… выходку, получил исчерпывающий сигнал. Больше тебе ничего не угрожает. Он говорил уверенно, но в глазах Феликс увидел тень. Не страх за него, а холодную, расчетливую злость. Чью-то кость сломали, чтобы другие боялись. Но Феликс, видевший настоящую кровь на полу магазина, уже не верил в простоту таких «сигналов». Хёнджин не исчез. Александр, впечатленный его эффективностью (и, как Феликс теперь понимал, желая держать такого специалиста близко), оставил его на постоянной основе. «На всякий случай, пока все не утрясется окончательно». Формально Хёнджин теперь числился личным водителем и старшим охранником дачи. Он носил тот же темный свитер, был так же молчалив, но теперь в его присутствии была официальная санкция. И он всегда был рядом. Через неделю Александр должен был улетать на важные, неотложные переговоры в Сочи — «последние в этом тысячелетии». Он колебался, оставлять ли Феликса одного. Тот, еще не оправившийся до конца, панически боялся оставаться один в огромном, пустом особняке с прислугой, которую не знал в лицо. — Хёнджин останется с тобой, — решил Александр, хлопая Феликса по плечу. — Он будет здесь, в доме. На втором этаже, в гостевой. Ты в безопасности. Феликс кивнул, чувствуя странное облегчение. Он боялся этого человека, но его присутствие было теперь синонимом выживания. Вечером Александра проводили. В доме воцарилась гулкая, неестественная тишина, нарушаемая только шагами прислуги. Феликс нервно расхаживал по гостиной с камином, где ель сияла безупречно, но бездушно. Он ждал, когда Хёнджин завершит обход территории. Тот вошел бесшумно, как всегда. Доложил сухо: «Периметр чист. Датчики включены. Ночь будет тихой». И направился к лестнице, к своей «гостевой» — фактически, к каморке над гаражом. — Постой, — окликнул его Феликс. — Ты… не хочешь выпить? За успешное возвращение из небытия. Хёнджин остановился, обернулся. В его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления. — Я на дежурстве. — Александр сказал «остаться в доме», а не «стоять на посту». В доме есть бар. Или ты боишься, что я тебя опою и сбегу? Старая дерзость вернулась в голос Феликса, но теперь в ней не было злости. Была нервозность, потребность в контакте, в том, чтобы развеять этот давящий гул одиночества. Хёнджин молча оценил его. Потом медленно кивнул. — Один стакан. Коньяк. Они сели в кабинете Александра — месте власти, где Феликс обычно чувствовал себя не в своей тарелке. Теперь, с этим молчаливым охранником напротив, он чувствовал себя здесь странно уместно. Он налил два бокала дорогого «Наполеона». Молча чокнулись. Теплая жидкость обожгла горло. — Ты нашел? — тихо спросил Феликс, глядя в темно-янтарную глубину бокала. — Того, кто это заказал? — Нашел след, — осторожно ответил Хёнджин, делая маленький глоток. — Он ведет к людям из «северного» синдиката. Тех, кто пытается откусить кусок от транспортных схем твоего… от Александра Викторовича. Они проверяли слабое место. Нашли. Но напоролись. Теперь они знают, что слабое место прикрыто… крепко. Он говорил, используя ту же уклончивую терминологию, что и сам Александр. «Схемы», «синдикаты». Но Феликс слышал не слова, а подтекст: его жизнь была разменной монетой в войне за маршруты и откаты. — А эти… «северные»… они отступили? — На время. Возможно, до Нового года. Возможно, навсегда. Но в нашей жизни «навсегда» — понятие растяжимое, — Хёнджин отставил бокал, едва пригубив. Его глаза в свете настольной лампы были непроницаемы. — Александр Викторович… он часто решает такие вопросы сам? Или у него есть люди, которые «договариваются»? Вопрос снова. Опять об Александре. Но теперь, в тепле коньяка, в уюте кабинета после пережитого кошмара, он звучал не как допрос, а как профессиональный интерес коллеги по безопасности. — Есть люди, — машинально ответил Феликс. Он встал, подошел к массивному письменному столу. Провел пальцем по полированной поверхности. — Один, в частности. Михаил. Все его зовут просто «Миха». Он… он как тень Саши. Только для особых поручений. Он не появляется на приемах. Но если Саше нужно что-то решить без лишнего шума… приезжает Миха. Я видел его пару раз. У него… глаза как у дохлой рыбы. Он вздрогнул, поняв, что сказал. Обернулся к Хёнджину. Тот сидел неподвижно, но его внимание было подобно сжатой пружине. — «Особые поручения», — повторил Хёнджин без интонации. — Интересно. И после нашей истории с магазином… Михаил появлялся? Феликс задумался. Нет, не появлялся. Александр сам все «улаживал». И почему-то это отсутствие «Михи» сейчас, в контексте вопроса Хёнджина, показалось ему странным. Зловещим. — Нет, — тихо сказал он. — Не появлялся. — Значит, Александр Викторович считает инцидент исчерпанным, — заключил Хёнджин, но в его голосе прозвучало что-то, заставившее Феликса усомниться в этом выводе. В этот момент где-то далеко, в глубине дома, громко щелкнуло что-то металлическое, а потом раздался приглушенный, но отчетливый звук — будто большое стеклянное полотно треснуло. Оба замерли. Хёнджин был на ногах мгновенно, одним плавным движением. Пистолет появился в его руке из ниоткуда. Он приложил палец к губам, прислушался. Тишина. Слишком тишина. Должны были прибежать прислуга, охрана с поста у ворот… Хёнджин жестом приказал Феликсу встать за массивное кресло. Сам пригнулся, подошел к двери кабинета, приоткрыл ее на сантиметр. В темный коридор лился лишь свет бра. Но из глубины дома, из холла, где была ель, теперь тянуло холодом. Резким, уличным. — Система не сработала, — прошептал Хёнджин, больше себе, чем Феликсу. Его лицо стало жестким. — Оставайся здесь. Не выходи. — Ты куда? Там… там кто-то есть? — Оставайся, — повторил Хёнджин, и в его глазах вспыхнуло то же самое холодное пламя, что и в магазине. — И если услышишь выстрелы — беги через зимний сад к гаражу. В красной «тойоте» в дальнем углу ключ в магнитном боксе под левым крылом. Заводи и дави. Он бесшумно скользнул в коридор, растворившись в тенях. Феликс остался один, прижавшись спиной к холодной дубовой панели, слушая, как бешено стучит его сердце. И понимая, что его «безопасное место», его позолоченная клетка, только что дала трещину. И единственный, кто стоял между ним и тем, что пришло с холодом из декабрьской ночи, был этот загадочный, страшный и единственно настоящий человек, с которым он только что пил коньяк и рассказывал про «Миха». Феликс замер, вцепившись в спинку кресла. Секунды растягивались в вечность. Из холла больше не доносилось ни звука. Эта тишина была хуже любого шума. Она означала, что кто-то там уже есть и контролирует ситуацию. Или что с охраной и прислугой уже покончили тихо, профессионально. Потом послышались шаги. Не осторожные, а твердые, уверенные. Не один человек. Двое, может, трое. Они шли по мраморному полу холла, их подошвы поскрипывали, разнося эхо по пустому пространству особняка. Они не скрывались. Они знали, что система отключена, а сопротивление подавлено. Феликс почувствовал, как по спине ползет ледяной пот. Он оглянулся на французское окно, ведущее в зимний сад. Оно было заперто, и даже если бы он побежал, его бы заметили. Он был в ловушке. Шаги приближались к коридору, ведущему в кабинет. Феликс инстинктивно присел ниже. И в этот момент из темноты другого конца коридора, откуда ушел Хёнджин, раздался голос. Низкий, спокойный, разящий, как удар бича по морозному воздуху. — Дальше не пройдете. Положите оружие на пол. Ответом был не крик, а короткая, злая очередь из автомата. Оглушительная в замкнутом пространстве. Стекла в витрине с книгами в коридоре звонко посыпались на пол. Феликс вжался в пол. Выстрелы были ответом — не автоматные, а точные, одиночные, из пистолета. Два выстрела. Пауза. Еще один. Потом крик — не ярости, а боли, резкой и короткой, как обрыв провода. Началась свалка. Глухие удары тел о стены, грубые выкрики, снова выстрел — на этот раз глухой, будто в упор. Потом тишина. Но не прежняя, а напряженная, звенящая, как струна перед обрывом. Феликс не выдержал. Он выполз из-за кресла и осторожно, крадучись, подобрался к двери. Прильнул глазом к щели. В полутьме коридора, освещенного только одним уцелевшим бра, лежало тело в темной одежде. Не двигалось. Дальше, у поворота, стоял Хёнджин. Он был к нему спиной, слегка пригнувшись. В его правой руке пистолет был опущен вдоль бедра, левая прижимала бок. И даже в полумраке Феликс увидел темное, расползающееся пятно на светлой ткани его свитера. — Выходи, — сказал Хёнджин в пустоту коридора, ведущего в холл. Голос его был ровным, но с хриплой нотой. Ответа не последовало. Вместо него из холла, из-за угла, блеснул огонек очередной короткой очереди. Пули впились в стену в сантиметре от Хёнджина, отшвыривая осколки штукатурки. Он не отпрыгнул, а, наоборот, сделал шаг вперед, в сторону стрелка, и упал на одно колено, слившись с тенью от большой напольной вазы. — Сука, — прошептал Хёнджин, но так, что, казалось, его услышат в холле. Он снял с пояса что-то маленькое и металлическое — магазин от пистолета? Нет. Феликс присмотрелся. Это была зажигалка «Zippo». Хёнджин чиркнул, пламя осветило его жесткое, сосредоточенное лицо и пятно крови на боку. Он бросил горящую зажигалку через голову, в сторону холла. Она упала на паркет с сухим звоном и покатилась. На мгновение свет мелькнул, осветив ноги человека за углом. Этого мгновения хватило. Выстрел Хёнджина был один. Единственный. Раздался тяжелый стук падающего тела, а потом лязг автомата о мраморный пол. Наступила тишина. Настоящая на этот раз. Только тяжелое, прерывистое дыхание Хёнджина нарушало ее. Феликс распахнул дверь и бросился к нему. — Ты ранен! Где? Покажи! Хёнджин отстранил его жестом, но слабее обычного. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. — Пуля прошла навылет. Ребра. Не смертельно. Помоги встать. Феликс, дрожа, подхватил его под руку, почувствовав, как тот всем весом оперся на него. Они медленно прошли обратно в кабинет. Хёнджин тяжело опустился в кресло Александра, застонав сквозь стиснутые зубы. Феликс рванулся к телефону. — Не надо, — остановил его Хёнджин. — Своих врачей у Александра Викторовича. Но звонить сейчас нельзя. Сигнал могут перехватить. Аптечка… в моей комнате, в шкафу. Принеси. И… нитки с иголкой. Шелковые, крепкие. Феликс бросился выполнять приказ. Когда он вернулся с зеленой коробкой и катушкой черных ниток, Хёнджин уже расстегнул свитер и рубашку под ней. Рана была страшной: рваное, кровавое отверстие в боку, из которого сочилась алая пена. Входное. Выходное, на спине, было больше и ужаснее. — Нужно… зашить, — сказал Хёнджин, его слова уже были немного заплетающимися от шока и потери крови. — Пока я не потерял сознание. Дезинфекция… в аптечке. Игла… тоже. Феликс смотрел на рану, и его тошнило. — Я… я не могу. Я не умею! — Научишься, — прошептал Хёнджин, и в его глазах, помутневших от боли, вспыхнула знакомая железная воля. — Или я истеку кровью здесь, на ковре твоего любовника. Это было не как в тот раз, с царапинами на руке. Это было страшно, интимно и чудовищно. Феликс, стиснув зубы до хруста, налил спирт на рану. Хёнджин дернулся всем телом, из горла вырвалось сдавленное рычание, но он не закричал. Потом Феликс, с трясущимися руками, поднес к коже иглу с ниткой. Первый прокол был самым сложным. Он чувствовал, как игла прокалывает кожу и мышцу, слышал короткий, резкий вдох Хёнджина. Но тот только кивнул: «Давай дальше». Это было похоже на кошмар. Феликс, с лицом, мокрым от слез и пота, сшивал живую плоть на боку человека, который был для него одновременно загадкой, убийцей и единственным спасителем. Каждый стежок давался мучительно. Он видел, как бледнеет Хёнджин, как его взгляд теряет фокус. Но тот держался, давая короткие, хриплые команды: «Плотнее. Узел крепче. Дезинфицируй». Когда последний узел был затянут, а рана превратилась в зияющий, страшный, но уже не кровоточащий рубец, Феликс отпрянул. Его руки были в крови до локтей. Хёнджин лежал в кресле, дыхание его было поверхностным, глаза закрыты. Но он был жив. — Спасибо, — прошептал он, не открывая глаз. Это было тихо, почти неслышно, но для Феликса прозвучало громче любого выстрела. Он упал на колени рядом с креслом, не в силах больше стоять. Его трясло теперь не от страха, а от дикого, животного истощения и странной, необъяснимой гордости. Он сделал это. Он спас его. И в этот момент, глядя на бледное, искаженное болью лицо Хёнджина, на эту страшную рану, которую он сам зашил, Феликс понял одну простую вещь. Теперь их связывала кровь. Буквально. Его руки были в крови Хёнджина. А сам Хёнджин лежал здесь, беспомощный, потому что защищал его. Это была связь страшнее и крепче любой договоренности или контракта. Это была связь из плоти, боли и тишины, что воцарилась в доме, где лежали два чужих трупа. А за окном, равнодушно и нагло, мигали огни гирлянд, готовясь к празднику, который теперь казался им обоим чужой, жестокой насмешкой. Все что произошло с Феликсом буквально за месяц очень повлияло на него. Он стал тише, потому что боялся. Перестал огрызаться с Хёнджином, ведь понимал, что спас ему жизнь дважды. Ему пришлось несколько дней жить буквально в коробке, питаясь хрен пойми чем, пришлось на ходу учиться зашивать рану на теле человека. К этому его точно жизнь не готовила, ведь до этого он жил в роскоши и горя не знал. Хорошо, разверну эту линию органично, через физическую близость после травмы, нарастающее напряжение и общую уязвимость. Следующие двое суток в доме напоминали осажденную крепость. Приехали «свои» люди Александра — не полиция, а такие же, как Хёнджин, только в дорогих костюмах. Они увезли тела, зачистили следы, сменили разбитое стекло в холле. Привезли врача — пожилого, молчаливого человека с чемоданчиком времен Афгана. Тот осмотрел швы Феликса, хмыкнул — «Криво, но сойдет», — сделал укол антибиотика и оставил таблетки. Александр, сорвав все переговоры в Сочи, вернулся ночным рейсом. Его лицо было каменной маской. Он не кричал. Он излучал такой холодный, сконцентрированный гнев, что даже воздух в особняке казался ледяным. Он долго говорил с Хёнджином наедине в кабинете. Феликс, стоя за дверью, слышал лишь обрывки: «…значит, это была не проверка… прямая атака… “северные” решили нанести удар по самому дому…». Голос Хёнджина был тихим, ровным, но отчитывающимся. Потом Александр вышел, положил тяжелые руки на плечи Феликса. — Ты жив. Это главное. А они… они уже мертвы. Просто пока не знают об этом. Он уехал, чтобы «завершить начатое». В доме снова остались они двое — Феликс и раненый Хёнджин. Тот, несмотря на запреты врача, отказался лежать. Он передвигался медленно, скованно, лицо искажала гримаса боли при каждом неловком движении, но он продолжал работать. Проверял новую систему безопасности, расставлял датчики, изучал карты местности на компьютере. Его упрямство было пугающим. Феликс чувствовал себя бесполезным и виноватым. Эта атака была на него. Эта пуля была предназначена для того, чтобы добраться до него. А получил ее Хёнджин. И теперь Феликс, сам того не осознавая, стал его тенью. Он приносил ему таблетки и воду, разогревал еду, которую привозили из ресторана, молча садился рядом, когда тот, побледнев от усилия, засыпал в кресле у мониторов. Близость стала физической, неизбежной. Феликс помогал ему переодеваться, видя каждый раз этот страшный шов на боку, обрамленный сине-багровыми синяками. Он менял повязки, касаясь горячей, воспаленной кожи. Каждое такое прикосновение было заряжено молчаливым напряжением. Это не была нежность. Это было что-то более примитивное: вина, долг, и странное, щемящее любопытство к этому телу, которое было одновременно и машиной для убийства, и хрупкой, поврежденной плотью. Вечером второго дня после нападения, Феликс застал его в гостевой комнате. Хёнджин стоял у раковины в примыкающей ванной, сняв свитер, пытался одной рукой, превозмогая боль, протереть спину влажным полотенцем. Это получалось плохо. Он поймал отражение Феликса в зеркале и замер. — Нужна помощь? — тихо спросил Феликс. Хёнджин не ответил. Он просто опустил полотенце и кивнул, отвернувшись к стене, подставив спину. Доверие в этом жесте было оглушительным. Феликс взял теплую, влажную ткань. Провел ей по лопаткам, по напряженным мышцам шеи, избегая зоны повязки. Он чувствовал, как под кожей играет живое, теплое напряжение, как Хёнджин слегка вздрагивает от прикосновений, но не отстраняется. Воздух в маленькой ванной стал густым, трудно дышащим. — Спасибо, — хрипло сказал Хёнджин, когда Феликс закончил. Он не сразу повернулся. А когда повернулся, их взгляды встретились в зеркале. И в этот момент что-то перевернулось. Взгляд Хёнджина был уже не отрешенным и не оценивающим. Он был… голодным. Усталым, лишенным масок, полным того же накопившегося адреналина, страха и ярости, что клокотали и в Феликсе. Но в нем была и просьба. Молчаливая, отчаянная просьба о чем-то человеческом, что могло бы затопить боль, кровь и постоянную угрозу смерти. Феликс не отвел глаз. Он видел свое отражение — испуганное, возбужденное, с раздувающимися ноздрями. Он сделал шаг вперед. Их тела почти соприкоснулись в тесном пространстве. Он почувствовал исходящее от Хёнджина тепло и легкую дрожь — не от слабости, а от сдерживаемого напряжения. — Ты… — начал Феликс, но слова застряли в горле. — Я что? — голос Хёнджина был низким, обрывистым. — Ты все контролируешь. Даже сейчас. Даже раненый. — Я всегда всё контролирую, — прошептал Хёнджин, и его рука медленно, как бы нехотя, поднялась. Он не стал касаться Феликса. Он лишь провел костяшками пальцев по воздуху в сантиметре от его губ. Он обвел рукой вокруг, имея в виду не комнату, а весь этот кошмар — кровь, трупы, страх, их странное сосуществование на краю пропасти. И тогда Феликс закрыл это расстояние. Он прижался губами к его губам. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Выяснение. Голодный, отчаянный поиск якоря в этом хаосе. Хёнджин ответил мгновенно, с той же яростью, вцепившись здоровой рукой в его волосы, притягивая ближе, глубже. Боль от раны заставила его вздохнуть в губы Феликса, но он не отступил. Наоборот, его движения стали еще более требовательными. Они оторвались, чтобы перевести дух. Лбы соприкоснулись. Дыхание спуталось. — Ты ранен, — пробормотал Феликс, его руки уже скользили под футболкой Хёнджина, обходя повязку, ощупывая горячую кожу живота, груди. — Похуй, — просто сказал Хёнджин и снова поймал его губы, кусая нижнюю, заставляя Феликса стонать. Они двинулись от раковины, не разрываясь, спотыкаясь, к кровати. Хёнджин, стиснув зубы от боли, позволил Феликсу толкнуть себя на матрас. Он лег на спину, его глаза в полутьме горели темным, первобытным огнем. Феликс стоял над ним, срывая с себя собственный свитер, глядя на этого человека, который лежал перед ним уязвимый, искалеченный, и при этом все еще опасный, все еще неотразимо мощный в своей подавленной силе. — Это плохая идея, — прошептал Хёнджин, но его руки уже расстегивали пояс на джинсах Феликса. — Самые плохие идеи — самые лучшие, — ответил Феликс, наклоняясь к нему, целуя его шею, ключицу, избегая только раны, чувствуя, как бьется сердце под губами. — И ты… ты моя самая плохая идея. Больше слов не было. Было только согласие, выжженное болью и страхом, превращающееся в неистовую, животную потребность зацепиться за жизнь через это — через прикосновения, через боль, через слияние. Они скидывали с друг друга остатки одежды, неловко, торопливо, и когда наконец кожа прикоснулась к коже, оба замерли на мгновение, потрясенные простотой и невероятной сложностью этого момента. Хёнджин был весь напряжение и шрамы, Феликс — трепет и податливая гладкость. Два разных мира, два разных вида боли, нашедшие друг в друге временное, огненное перемирие. Феликс замер над ним, ощущая под ладонями горячую, напряженную кожу, обходя пальцами грубую ткань повязки. Хёнджин лежал, откинув голову на подушку, глаза закрыты, но веки подрагивали. Его дыхание было неглубоким, осторожным — тело помнило о ране, даже когда разум был захвачен другим. — Не надо меня жалеть, — прошептал Хёнджин, не открывая глаз. Его голос был низким, с хрипотцой. — И не бойся причинить боль. Я… выдержу. Это было не приглашение. Это был вызов. И Феликс принял его. Он опустил голову, снова поймал его губы в поцелуй, но теперь уже более властный, исследующий. Его рука скользнула вниз, между их тел, обхватывая через ткань боксеров уже явную, твердую выпуклость. Хёнджин резко вдохнул через нос, его бедра непроизвольно дернулись навстречу прикосновению. Феликс, не отрываясь от его рта, стаскивал с него последний кусок одежды, потом с себя. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но тут же их тела слились вновь, и холод исчез, сменяясь нарастающим жаром. Феликс прижался к нему всем весом, чувствуя, как Хёнджин вздрагивает и стискивает зубы — давление на бок было неизбежным. — Перевернись, — хрипло приказал Хёнджин, и в его тоне снова проступила та самая командная интонация, знакомая по другим обстоятельствам. Феликс повиновался, позволяя тому, хоть и с видимым усилием, поменять их местами. Теперь Хёнджин оказался сверху, опираясь на предплечья по обе стороны от головы Феликса. Его лицо было искажено не только желанием, но и болью — мускулы на шее напряглись, на лбу выступили капли пота. Но в его глазах горел такой концентрат сфокусированной воли, что дух захватывало. Он смотрел на Феликса, как смотрел когда-то на противника в темном коридоре — оценивая, вычисляя слабое место. — Ты… уверен? — выдохнул Феликс, его руки скользнули по его бокам, чувствуя, как дрожат мышцы от напряжения. В ответ Хёнджин опустил голову и впился зубами в чувствительную кожу там, где шея переходит в плечо. Не больно, но достаточно, чтобы заставить Феликса выгнуться с тихим стоном. Это был не укус любовника, это была метка. Заявление. — Я всегда уверен, — прошептал он прямо в кожу, и его горячее дыхание заставило Феликса содрогнуться. Рука Хёнджина двинулась вниз, между их тел. Его пальцы — твердые, шершавые от мозолей, пахнущие металлом и кожей — нашли свою цель без промедления. Прикосновение было не нежным, а точным, изучающим, как разведка местности. Феликс закинул голову назад, глотая воздух. Он был готов, возбужден до дрожи, и это очевидное, неприкрытое желание, казалось, давало Хёнджину новые силы, заглушая боль. — Где? — единственное слово, сорвавшееся с губ Хёнджина. В доме, в сумке, была смазка. Феликс кивнул в сторону тумбочки. Хёнджин потянулся, его тело изогнулось, и он сдавленно крякнул, лицо на мгновение исказила гримаса. Феликс хотел помочь, но тот уже вернулся, сжимая в руке бутылек. Он открыл его, обильно смазывая пальцы, не опуская взгляда с Феликса, и это простое действие было до неприличия эротичным в своей практичности. Хёнджин растягивал его медленно, не торопливо, заставляя стонать и изгибаться. Феликс млел от его прикосновений и поцелуев. Александр никогда не был настолько внимателен с ним. Такое внимание кружило голову, в паху сладко тянуло. Он тихо хныкал. Хёнджин надел презерватив одной рукой, быстрым, ловким движением, несмотря на скованность. Потом снова навис над Феликсом, придерживая себя. Его глаза в полутьме казались абсолютно черными. — Это будет больно, — сказал он. Феликс только кивнул, обхватив его плечи. Он хотел, чтобы было больно. Хотел чувственного подтверждения того, что все это — реально. Что он жив. Что они оба живы, здесь, сейчас, вопреки всему. Александра он так не хотел, как его. Хёнджин вошел в него одним долгим, неумолимым движением. Феликс вскрикнул — резко, громко, от неожиданности и растяжения. Боль была острой, очищающей. Хёнджин замер, давая ему привыкнуть, но Феликс почувствовал, как все его тело напряжено до предела, как по спине струится пот, смешиваясь с его собственным. — Двигайся, — просипел Феликс. — Блять, двигай же! Хёнджин повиновался. Его движения поначалу были медленными, контролируемыми, каждый толчок отдавался в его ране, заставляя дыхание сбиваться. Но постепенно ритм учащался. Контроль начал таять, разъедаемый волной нарастающего животного инстинкта. Он двигался все жестче, глубже, находя угол, который заставлял Феликса кричать уже не от боли, а от нарастающего, нестерпимого давления. Хёнджин намотал его волосы на кулак, немного приподнимая, прижимая ближе к себе. Он стал медленно с наслаждением покрывать смазанными поцелуями шею Феликса. Смазка между их тел пошло хлюпала, а толчки вместе со скрипом кровати заполняли комнату. Феликс впивался пальцами в его спину, цеплялся за лопатки, за шею. Он поднял ноги, обвил ими его бедра, принимая каждый удар, отвечая встречными движениями таза. Он выгнулся в совершенно неестественном положении. Воздух в комнате стал густым, спертым, пахнущим сексом, потом, лекарствами и холодом декабря, пробивающимся сквозь щели в окнах. Хёнджин опустил голову, его лоб упал на плечо Феликса. Его дыхание теперь было сплошным хриплым рычанием прямо в ухо. Каждое движение давалось ценой, но он не останавливался. Казалось, он вкладывал в этот акт всю ярость, всю накопленную агрессию, всю боль от раны и беспомощности. Это был не просто секс. Это была битва на ином поле. Заявка на жизнь. Заявка на то, что они еще могут чувствовать что-то, кроме страха. — Феликс… — его имя, сорвавшееся с губ Хёнджина, звучало как ругательство, как молитва, как последний якорь в шторме. Феликс поймал его ритм, почувствовал, как внутри него все сжимается, натягивается до предела. Его собственная рука метнулась между их тел, сжала себя, и после нескольких грубых, отрывистых движений волна накрыла его с такой силой, что мир на секунду пропал. Он кричал, зарывшись лицом в шею Хёнджина, чувствуя, как его тело бьется в конвульсиях. Этот крик, эта полная потеря контроля, стали последней каплей для Хёнджина. Его движения стали хаотичными, резкими, он вогнал себя в Феликса еще несколько раз, срывающимся, глубоким толчком, и замер, весь напрягшись. Немое, протяжное рычание вырвалось из его груди. Он затрясся, вдавливая Феликса в матрас всем своим весом, а потом обмяк, словно все кости у него внезапно растворились. Тишина. Только тяжелое, свистящее дыхание. Потом Хёнджин, стиснув зубы от боли, медленно откатился на бок, освобождая Феликса. Он лежал на спине, закрыв глаза, его грудь высоко вздымалась. На повязке проступило алое пятно — швы не выдержали напряжения. Феликс лежал рядом, не в силах пошевелиться. Все тело горело, ныло, было липким и разбитым. Он повернул голову. В окно гостиной, выходящее на освещенную гирляндами территорию, бил холодный свет уличного фонаря. Он падал на лицо Хёнджина, на сведенные от боли брови, на влажные ресницы, на капли пота на висках. И в этот момент, глядя на этого израненного, опасного, только что бывшего внутри него человека, Феликс понял страшную вещь. Он перешел грань. Между ними больше не было безопасной дистанции. Была эта — липкая, кровавая, невероятно реальная близость. И пути назад не было. Даже если бы он захотел. А он, кажется, уже не хотел. Хёнджин открыл глаза. Посмотрел на него. В его взгляде не было ни нежности, ни сожаления. Была усталость, удовлетворение и все то же тяжелое, неразрешимое знание того, во что они оба ввязались. — Кровоточит, — хрипло констатировал он, касаясь пальцами пятна на бинтах. — Вижу, — прошептал Феликс. — Я… перебинтую. Потом. Они так и лежали, слушая, как за окном где-то далеко, в соседнем коттеджном поселке, кто-то с детским смехом пробует первую петарду. Приближался Новый год. А они лежали в тишине, связанные теперь не только долгом и страхом, но и этим грубым, болезненным, абсолютно честным актом, который изменил все. Навсегда. Новый Год наступал по всем правилам жанра богатой российской жизни конца века. На даче Александра в Барвихе всё сверкало. Испещренная шрамами от пуль ель в холле заменили на новую, еще более огромную и ослепительную. Стол ломился от черной икры, крабов и бутылок с золотыми пробками. Гости — важные, сдержанные, в дорогих, но не кричащих костюмах. Музыка лилась ненавязчиво, джазовыми стандартами. Казалось, прошлая трагедия была лишь досадным эпизодом, сметенным деньгами и властью. Александр был в центре, как и полагалось хозяину. Он держался с подчеркнутой, даже несколько театральной нежностью рядом с Феликсом, то и дело касаясь его плеча, поправляя прядь волос. Это была демонстрация. Смотрите, мое сокровище цело и невредимо. Моя крепость неприступна. Но Феликс, стоя рядом с ним, чувствовал лишь ледяную пустоту. Его взгляд постоянно искал в толпе слуг, в дверных проемах одинокую, прямую фигуру в темном костюме. Хёнджин был здесь. Но он был невидимкой. Он не охранял периметр. Он охранял непосредственно Александра и Феликса, растворяясь в интерьере, появляясь именно тогда, когда кто-то из малознакомых гостей приближался слишком близко. Его рана, скрытая под идеально сидящим пиджаком, все еще давала о себе знать легкой скованностью в движениях, но никто, кроме Феликса, этого не замечал. Их взгляды иногда встречались — на долю секунды. И в этих коротких вспышках контакта была вся накопленная за дни боль, ярость и та жгучая, запретная близость, которая теперь висела между ними тяжелым, неозвученным секретом. Когда до полуночи оставалось около часа, Александр, слегка навеселе, обнял Феликса за талию и потащил в свой кабинет — «поговорить на пару минут». Войдя, он закрыл дверь, и маска гостеприимного хозяина мгновенно сползла. Его лицо стало усталым и жестким. — Ну что, солнце, пережили, — он налил себе коньяку, не предлагая Феликсу. — Гроза миновала. Эти «северные» крысы поняли, что связываться со мной себе дороже. Их шефу сегодня утром… доставили недвусмысленный сувенир. Всё улажено. Он говорил, но Феликс слушал вполуха. Он смотрел на дверь, за которой, он знал, стоит Хёнджин. И ему вдруг страшно захотелось быть не здесь, в этой душной комнате власти, а там, в пустой, холодной «точке», или в гостевой комнате над гаражом — где угодно, только не рядом с этим человеком, чьи прикосновения теперь вызывали отвращение. — Я рад, Саша, — автоматически сказал Феликс. — Конечно, рад, — Александр усмехнулся, глядя на него поверх бокала. — И твой телохранитель… он молодец. Решительный. Я таких ценю. Может, после праздников оставлю его у себя. Для более… тонких дел. В его глазах мелькнул тот самый хищный блеск, который Феликс видел, когда тот говорил о «сетях» и «долгах». Александр уже рассматривал Хёнджина как новый инструмент. И эта мысль повергла Феликса в ужас. Внезапно в кабинет вошел Михаил — тот самый «Миха», с глазами дохлой рыбы. Он что-то тихо сказал Александру на ухо. Тот нахмурился, кивнул. — Извини, солнце, срочное дело. Вырули через пару минут. Начни без меня, — он вышел, оставив Феликса одного. Феликс подошел к окну. За стеклом искрился иней и горели огни гирлянд по всему поселку. Где-то там, в ночи, был Хёнджин. И что-то щелкнуло в сознании Феликса. Слишком много совпадений. Нападение на точку, провал системы именно в тот вечер, когда уехал Александр. Атака, которая выглядела серьезно, но словно рассчитанная на то, чтобы ее отбили. Как спектакль. Как… проверка. Не его, Феликса. А проверка Хёнджина. Холодный пот выступил у него на спине. Он резко обернулся. В дверном проеме, как призрак, стоял Хёнджин. Он не смотрел на Феликса. Его взгляд был прикован к темному экрану монитора системы безопасности на столе Александра. На экране мелькали картинки с камер: гараж, задний двор, подъезд. И на одной из них — та самая красная «тойота», которую Хёнджин когда-то назвал крайним средством спасения. — Что происходит? — прошептал Феликс. — Скоро полночь, — ровно ответил Хёнджин, все так же глядя на экран. Его лицо было маской оперативника, которую Феликс не видел со дня нападения в магазине. — Пора загадывать желания. Он вошел в комнату, закрыл дверь. Его движения были плавными, экономичными. Он подошел к столу, взял со стопки чистых бланков один лист и авторучку Александра — тяжелую, золотую «Монблан». — Что ты делаешь? — голос Феликса дрогнул. — Завершаю работу, — сказал Хёнджин. Он не писал. Он быстро, почти не глядя, нарисовал что-то на листе. Это был не текст. Это был схематичный чертеж. План этажа. Со стрелками. Он протянул лист Феликсу. — Возьми это. И запомни: когда я скажу «сейчас», ты выходишь в коридор, идешь налево, до конца, спускаешься по черной лестнице в подвал. Там дверь в котельную. Она выходит в палисадник с тыльной стороны. Оттуда — к соседнему забору. За ним грунтовая дорога. Иди и не оборачивайся. — Я не пойду без тебя! — вырвалось у Феликса, хотя разум кричал, что надо бежать. — Это не обсуждается, — голос Хёнджина стал стальным. В его глазах не было ни капли того человека, который был с ним в постели. Был только приказ. — Ты — припятствие, которое я обязан обойти. Не усложняй. В этот момент дверь распахнулась. Вернулся Александр. Он увидел их стоящими у стола, Хёнджина, отдающего Феликсу листок. Его добродушное выражение лица мгновенно сменилось настороженным. — Что это? — спросил он мягко, слишком мягко. — Инструкция по эвакуации на случай чрезвычайной ситуации, — без тени колебания ответил Хёнджин, поворачиваясь к нему. — Стандартный протокол. Я только что объяснял Феликсу. Александр медленно вошел, оглядев их обоих. Его взгляд упал на экран монитора, где все еще была картинка с «тойотой». Потом перевелся на Хёнджина. — Ты… очень предусмотрителен. Слишком предусмотрителен для простого охранника. Я велел Михаилу проверить твое прошлое. Знаешь, что он нашел? Хёнджин стоял неподвижно. Он молчал. — Ничего, — тихо продолжил Александр. — Абсолютный ноль. Как будто тебя не существовало до декабря 1999 года. Это либо гениальная легенда… Либо ты пришел с очень, очень серьезного уровня. Кто ты, Хёнджин? Вопрос повис в воздухе. Из гостиной донеслись первые, сбивчивые счетные крики гостей: «Десять! Девять!». Хёнджин вздохнул. Это был не вздох страха или сожаления. Это был вздох человека, снимающего тяжелый, неудобный груз. — Капитан второй ранга запаса, — сказал он четко и ясно. — Управление «В» ГРУ Генштаба. Задача номер один — нейтрализация криминального авторитета и коррупционера Александра Викторовича Громова, он же «Бухгалтер», причастного к хищениям в рамках госзаказа на оборонку, отмыванию средств и организации ряда заказных убийств. Задача выполнена. Александр застыл. Лицо его побелело. Он не кричал, не звал на помощь. Он был профессионалом в своем мире и узнал другого профессионала, когда тот сбросил маску. — Восемь! Семь! — доносилось из зала. — Феликс… — прошептал Александр, его глаза метнулись к мальчику, в котором вдруг увидел не игрушку, а последний возможный рычаг. — Он… он тебя использовал. Чтобы выйти на меня. Все это время… — Шесть! Пять! — кричали хором. — Выходи, Феликс, — сказал Хёнджин, не отрывая взгляда от Александра. — Сейчас. Но Феликс не мог пошевелиться. Он стоял, сжимая в руке листок с планом, и мир рушился у него на глазах. Капитан ГРУ. Задача. Нейтрализация. Все, что было между ними — спасения, рана, тот отчаянный секс — было частью задания? Всё? — Четыре! Три! Александр двинулся. Не к оружию (его не было при нем), а к кнопке тревоги под столом. Его рука метнулась вперед. Выстрела Феликс не услышал. Вернее, он слился с первым ударом курантов, грянувшим из телевизора в гостиной. Хёнджин стрелял с руки, из того же пистолета, коротко, точно, как в учебнике. Пуля вошла Александру точно в центр лба. Он откинулся назад, на свой дорогой кожаный стул, и замер, уставившись в потолок стеклянными, удивленными глазами. Капля крови медленно выползла из аккуратной дырочки и потекла по переносице. «С Новым годом!» — проревел хор гостей за стеной, заглушая все остальные звуки. Начался салют, разноцветные вспышки осветили кабинет через окно. Хёнджин опустил пистолет. Он медленно повернулся к Феликсу. В его глазах не было триумфа. Не было и сожаления. Была только бесконечная, леденящая пустота исполненного долга. — Теперь ты всё знаешь, — сказал он тихо, перекрывая грохот салюта. — Иди. План в твоих руках. Паспорт и деньги — в машине. Заводи и исчезай. Забудь это место. Забудь меня. Для тебя я умер. — А ты? — выдавил Феликс, и голос его был чужим. — У меня есть еще работа, — Хёнджин отвернулся, подошел к телу Александра, начал что-то быстро обыскивать в карманах, действуя с холодной эффективностью. — Ты был… случайностью. Ошибкой в расчетах. Я оставляю тебе жизнь. Не заставляй меня пожалеть об этом. Это был приговор. И прощание. Феликс посмотрел на тело человека, который его содержал, и на живого человека, который его спас, использовал и теперь отпускал на волю. В глазах потемнело. Он сжал в кулаке схему побега, развернулся и, почти не осознавая своих действий, побежал. По коридору налево, как было сказано. Вниз по черной лестнице. В гул салюта и пьяные крики счастливых людей, встречающих новое тысячелетие. Он бежал, не оборачиваясь, чувствуя, как по щекам текут горячие, бессильные слезы. На его веснушчатые щеки ложились снежинки и тут же таяли. Он бежал от праздника, от любви, которая оказалась ложью, от правды, которая убила. Впереди была только темная грунтовая дорога, красная «тойота» и целая жизнь, в которой ему предстояло быть призраком, единственным свидетелем того, как под бой курантов закончилась одна эпоха и началась для него совсем другая — пустая, страшная и абсолютно свободная. На дворе был уже 2000 год, а в воздухе до сих пор витал запах пороха и снег. 2 января 2000 года. Вена. Вечер. Снег здесь шел иначе. Не хлопьями тяжелого, грязного московского наста, а мелкой, сухой пыльцой, тающей на темном пальто. Феликс сидел в кафешке у вокзала, за столиком у самого окна. Перед ним стоял недопитый кофе и лежал раскрытый паспорт на имя «Леон Шмидт». Гражданина Австрии, родившегося двадцать два года назад в Линце. Лицо на фото было его, но глаза смотрели с чужой, натянутой безмятежностью. В кармане лежала толстая пачка евро и ключ от ячейки на вокзале. В ячейке — еще один паспорт, бразильский, и второй пакет денег. Система. Четкая, продуманная система исчезновения. Подарок от призрака. Он купил газету — русскоязычную, одну из многих, что издавались для диаспоры. Искал глазами новости из Москвы. На третьей странице, в столбце криминальной хроники, нашел короткую заметку: «В ночь на 1 января в элитном поселке Барвиха было обнаружено тело известного предпринимателя А.В. Громова. По предварительным данным, причиной смерти стал огнестрел. На месте работают следственные органы. По имеющейся информации, рассматривается версия о разбойном нападении или сведении счетов в криминальной среде». Все. Ни слова о капитане ГРУ. Ни слова о втором теле в кабинете или о странном телохранителе. Ни слова о нем, Феликсе. История была упакована, обезврежена и спущена в канализацию новостей, где ей и место. Александр Громов стал еще одной статистикой лихих девяностых, которые формально закончились, но чей призрак еще долго будет бродить по коридорам. Феликс отложил газету. Его взгляд упал на собственную руку, лежавшую на столе. Он помнил, как этими пальцами ощупывал ствол пистолета в кармане Хёнджина в первую их поездку. Как они счищали кровь с его разбитых костяшек. Как впивались в его плечи, когда тот входил в него, стирая болью и наслаждением границу между ложью и правдой. Он не чувствовал ненависти. Не чувствовал и любви. Была только огромная, зияющая пустота, как та дыра от пули в виске Александра. И странное, леденящее спокойствие. Он был жив. Он был свободен. Он был никто. Официант принес счет. Феликс расплатился новыми хрустящими купюрами, оставил чаевые. Поднялся. Надел перчатки. На улице стемнело окончательно, витрины зажглись, отражаясь в мокром асфальте. Он сделал шаг в этот новый, чужой мир. И тут, в отражении витрины ювелирного магазина, он увидел его. На другой стороне улицы, под фонарем, прислонившись к стене, стоял человек в простом темном пальто. Шапка-ушанка скрывала лицо, но осанка, этот особый, готовый ко всему покой в плечах — были узнаваемы с первого взгляда. Хёнджин. Он не смотрел прямо на Феликса. Он смотрел куда-то вдаль, будто просто ждал кого-то. Но его присутствие здесь, в Вене, через сутки после московской ночи, было сообщением яснее любой записки. Он пришел. Чтобы убедиться, что Феликс ушел. Что «припятствие» устранено не физически, а просто выведено из игры. Или… чтобы просто увидеть его в последний раз. Последняя точка в отчете. Феликс замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Он мог перейти улицу. Подойти. Ударить его. Спросить. Обнять. Но он не сделал ни шага. Он понял взгляд Хёнджина, который поймал его отражение в витрине. В тех холодных глазах не было ни приглашения, ни угрозы. Был лишь сухой, профессиональный «квиты». Они оба выполнили свою часть сделки с дьяволом. Хёнджин — долг. Феликс — молчание. Феликс медленно, очень медленно, кивнул. Кивнул своему отражению и тому отражению за стеклом, что стояло под фонарем. Потом повернулся и пошел прочь от вокзала, вглубь незнакомого города, растворяясь в толпе таких же безликих прохожих. Он не оглянулся. Он знал, что когда дойдет до угла и бросит последний, украдкой взгляд, на том месте уже никого не будет. Только снежная пыль, кружащаяся в свете фонаря, да следы на тротуаре, которые первый же прохожий сотрет своим шагом. Как будто никого и не было. Как будто все это — магазин на Арбате, кровь на бинтах, боль соединения тел в темноте и выстрел под бой курантов — было просто очень долгим, очень жестоким и очень правдивым новогодним сном. А на дворе стоял новый век. И в нем надо было как-то жить.