Пациент Её Величества Жизни

Ницца, Вилла Бермон, 1 февраля 1864 года.

      Врачебный кабинет на втором этаже виллы, наскоро переоборудованный из будуара одной из прежних владелиц, представлял собою унылое смешение светского изящества и утилитарной скорби. Розовые шелковые обои в пастушьих сценках проглядывали из-под мрачных дубовых полок, заставленных фолиантами на латыни и стеклянными шкафами с хирургическим инструментом, блестевшим холодной сталью. В камине, где когда-то пылали ароматные поленья для легкомысленных красавиц, теперь тлел безрадостный, экономичный уголь, неспособный прогнать сырую стужу, проникавшую с моря. Эта стужа, казалось, въелась в самые стены, в резные ножки стола, в кожаную обивку кресел, и даже в души собравшихся здесь людей.       Главный лекарь госпиталя Ниццы, мсье Пьер Лемерсье, стоял перед своим столом, не смея занять место в кресле. Он был бледен, и его привычная, профессорская уверенность, столь импонировавшая богатым курортникам, улетучилась, оставив лишь сухонькую, съежившуюся фигуру в черном сюртуке. Круглые очки в золотой оправе, обычно служившие ему щитом от глупых вопросов, теперь лишь усиливали впечатление растерянности, запотевая от нервного дыхания.       Против него, у камина, стоял император. Александр Николаевич был в простом сюртуке гвардейского покроя без эполет, но его осанка, его сама поза, молчаливая и сосредоточенная, наполняла комнату таким напряженным величием, что мсье Лемерсье казалось, будто он находится не в кабинете, а у подножия гранитного утёса. Государь не смотрел на него, а вглядывался в жалкое пламя, и в его широком, еще могучем лице с проседью в бакенбардах и усах читалась не гнев, а нечто худшее - тяжелое, глухое разочарование, смешанное с усталостью, от которой немели кости.       На кушетке у стены, почти сливаясь с тенью от тяжелой бархатной портьеры, сидела императрица. Мария Александровна. Казалось, за последние недели она не просто похудела - она словно бы истончилась, стала прозрачной. Руки в черных кружевных перчатках лежали на коленях, неподвижные и беспомощные. Её лицо, это классическое, прекрасное лицо гессенской принцессы, хранило следы былой красоты, как хранит их античная камея, на которой проступили трещины. Но ее глаза - прекрасные, прозрачно-голубые, с тем зрачком, что кажется бездонным в минуту горя, - были живы. В них горел тот самый огонь материнского отчаяния, который не угасает даже перед лицом последней черты.       – ...И потому, Ваши Величества, – голос Лемерсье звучал хрипло, он откашлялся, – мы вынуждены констатировать, что все наши попытки - хинная терапия, холодные ванны, электризация по методу Дюшенна, даже новейшие препараты мышьяка в гомеопатических дозах - не приносят устойчивого улучшения. Приступы лихорадки следуют чаще, периоды просветления короче, а общая астения... общая слабость его высочества прогрессирует. Мы столкнулись с чем-то... неузнаваемым. С чем-то, что не описывается в трактатах.       Он замолчал, ожидая взрыва, приказа, хоть чего-то. Но император лишь медленно, словно с великим усилием, повернул к нему голову.       – Неузнаваемое, – повторил Александр Николаевич. Его голос был глух, лишен обычной бархатистой убедительности. – Вы, европейские светила, собранные здесь со всего континента, не можете узнать болезнь моего сына. Значит, она неизлечима? Так скажите прямо, доктор. Я ненавижу неопределенность больше, чем дурную весть.       Лемерсье почувствовал, как под мундирным жилетом холодеет впитавшаяся в рубашку влага.       – Неизлечима... при нынешнем уровне наших знаний здесь, в Ницце, – выпалил он, цепляясь за эту оговорку, как утопающий за соломинку. – Но медицина - наука обширная! Есть клиники в Швейцарии, в Тироле... есть... – он заколебался, а затем слова полились сами, подстегиваемые желанием дать хоть какую-то надежду этим двум страшным в своем молчаливом горе фигурам. – Есть одно место, Ваше Величество. Небольшое. Не широко известное в светских кругах, но в цехах врачей о нем говорят с... почтительным недоумением. Герцогство Лангенберг. В Шварцвальде.       Император едва заметно нахмурился. Название ничего ему не говорило.       Но императрица вдруг шевельнулась. Шелк ее траурного платья тихо зашелестел. – Лангенберг? – её голос был тихим, но хрустально-четким в гробовой тишине кабинета. – Семья фон Гогенфельсов? Рудольф... Герцог Рудольф?       Лемерсье оживился, кивая с жаром.       – Именно так, Ваше Императорское Величество! Герцог Рудольф II, регент при малолетнем герцоге. Он... он не совсем обычный правитель. Окончил Гёттинген, изучал не только право, но и медицину, физиологию. Увлекается месмеризмом, гидротерапией, лечением горным воздухом и... и некими собственными методами. Его замковая лечебница - не курорт. Это скорее клиника, и весьма закрытая. Туда принимают только по особой рекомендации. Говорят, он добивался поразительных результатов там, где официальная наука отступала. Случай принца Ангальтского, например, или история с чахоткой у графини...       – Слухи, сплетни, анекдоты, – резко, рубящим жестом оборвал его император. Но в его глазах, обращенных к жене, мелькнул вопрос.       – Не только слухи, Саша, – тихо сказала Мария Александровна. Она поднялась с кушетки, и в ее движениях вдруг появилась давно утраченная энергия. – Я помню... моя мать, принцесса Вильгельмина Баденская, при всей своей живой и... волевой натуре, была женщиной набожной и очень сострадательной. Она переписывалась со многими благотворительными заведениями по всей Европе, помогала им. Среди ее бумаг, которые я разбирала после ее кончины, я встречала упоминания о Лангенберге и старой герцогине фон Гогенфельс - матери нынешнего регента. Её письма были полны благодарностей за присланные травяные сборы, которые облегчали страдания в самой безнадежной хвори. Если сын продолжил и систематизировал ее знания... – она сделала шаг к мужу, и её глаза молили уже не Бога, а его. – Это не Париж и не Вена. Это что-то иное. Последняя надежда. Но надежда.       Александр Николаевич молча смотрел на нее, на это хрупкое существо, в котором вновь затеплилась жизнь. Он видел не императрицу, а Мэри, мать его умирающего сына. И он понял, что для нее эта призрачная нить - уже спасение. Отчаяние было хуже, чем риск.       Он тяжело перевел дух и повернулся к Лемерсье. Вся усталость будто отступила, уступив место холодной, стальной решимости самодержца, отдающего приказ на атаку.       – Доктор. В течение двух часов представьте мне полное и подробное досье на эту лечебницу. Все, что известно: методы, персонал, условия, последние случаи. Через три часа специальный поезд должен быть готов к отправке. Вы сопровождаете наследника до границы Бадена. Вам ясно?       Лемерсье, ошеломленный скоростью принятия решения, лишь кивал, бормоча: «Так точно, Ваше Величество... все будет исполнено...»       – Идите.       Когда дверь за врачом закрылась, в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Александр подошел к жене, взял ее ледяные руки в свои.       – Ты уверена, Мэри? Это глушь. Почти деревня. Если что-то случится... помощь будет далеко.       – Вся помощь здесь оказалась бесполезной, - она сжала его пальцы с неожиданной силой. – Здесь он угасает на наших глазах. Там... там хотя бы попытаются сразиться с болезнью, а не просто наблюдать ее течение. Я чувствую... я должна верить, что это не случайность.       Он притянул ее к себе, прижал к груди, чувствуя, как мелко дрожит ее худое тело. Он смотрел поверх ее головы в окно, на свинцовые волны Средиземного моря. Его мысли уже мчались вперед, по будущему маршруту: специальные платформы, согласование с германскими властями, охрана, врачи на всем пути... и этот таинственный, чудаковатый герцог в своих горных лесах.       – Хорошо, - прошептал он ей в волосы, уже пахнувшие не духами, а лекарствами и тоской. – Едем в Лангенберг. За последней надеждой.

⚜⚜⚜

Герцогство Лангенберг. Замок Фалькенбург. 15 февраля 1864 года. Позднее утро.

      Замковый сад Фалькенбурга зимой напоминал заколдованное царство. Он раскинулся на террасированных склонах, спускавшихся к подошве древней горы, на которой, словно гнездо гигантского орла, сидел сам замок - громада темно-серого камня с островерхими башенками и узкими, как бойницы, окнами. Сад не стригли на французский манер, позволяя природе жить своей жизнью. Теперь же, в середине февраля, это была симфония в коричневых, серых и изредка белых тонах. Оголенные, причудливо изогнутые ветви столетних лип и буков тянулись к низкому хмурому небу, напоминая чертежи какого-то фантастического механизма. Куртины самшита, укрытые холщовыми чехлами, стояли, как ряды немых карликов-стражей. Только в самых защищенных от ветра уголках, у южных стен, алели гроздья морозостойкой рябины, да кое-где из-под прошлогоднего, инеевидного ковра из дубовых листьев пробивались зеленые, невероятно нахальные стрелки подснежников - первые вестники того, что мир не умер, а лишь спит.       На самой верхней террасе, в «Кабинете Феи» - так в семье называли полукруглую беседку, увитую спящим плющом, - сидела Амалия. Она была закутана в тяжелый плед из овечьей шерсти цвета вереска, поверх простого, но прекрасно сшитого платья из темно-синего кастора. Книга - «Три мушкетёра» в потрепанном парижском издании - лежала у нее на коленях раскрытой на той самой сцене, где д'Артаньян получает письмо от госпожи Бонасье. Но глаза девушки не следили за строчками. Они были устремлены куда-то вдаль, за пределы сада, к зубчатым вершинам Шварцвальда, тонувшим в дымчатой дымке.       Ее одиночество было особым, изысканно-горьким сортом. Одиночеством молодого орла в золотой клетке. В шестнадцать лет она была номинальной главой одного из древнейших - пусть и карликовых - домов Германии. Но эта власть была призрачной, ибо существовал Салический закон. Реальным правителем был ее дядя, герцог-регент Рудольф, младший брат ее покойного отца Леопольда. Он управлял герцогством твердой, рациональной рукой инженера, каковым он, по сути, и был в душе. Амалию же воспитывали как драгоценность, как будущее дипломатическое приложение к какому-нибудь выгодному браку. Ее учили: безупречный французский и английский, история искусств, музицирование (она ненавидела менуэты, но обожала тайком разучивать бурные вальсы Шопена), тонкости генеалогии, искусство вести светскую беседу и сидеть с прямой спиной. Но ее пылкая, живая, пытливая душа задыхалась в этих рамках. Ей хотелось не читать о приключениях, а жить ими. Не знать историю, а творить ее. Это внутреннее брожение делало ее взгляд - большие серые глаза цвета зимнего неба - одновременно мечтательным и насмешливым, кротким и упрямым.       Хруст гравия под размеренным, тяжелым шагом заставил ее вздрогнуть и оторваться от грез. По центральной аллее, неспешно, но неумолимо, как линейный корабль, двигалась высокая, прямая, как шпага, фигура в темно-зеленом ливрейном сюртуке с серебряными галунами. Это был обер-гофмейстер замка, барон Отто фон Зеек. Его лицо, с орлиным носом и глубокими складками по бокам тонкого, всегда поджатого рта, было высечено из того же гранита, что и стены Фалькенбурга. Его появление лично, в саду, а не через цепочку камердинеров, означало событие из разряда чрезвычайных.              Амалия медленно, с достоинством, которое было в нее вколочено с детства, закрыла книгу, положив в нее закладку из голубого бархата.       Барон, поравнявшись с беседкой, совершил безупречный, чуть скрипящий поклон. Его движения были лишены суеты, даже в этой спешке.       – Ваша Светлость, – его голос был низким, бархатисто-грубым, как шероховатая поверхность старого дуба. – Его Светлость герцог-регент Рудольф приглашает вас в Картовый зал. Немедленно. Вопрос не терпит отлагательств.       – Что случилось, барон? – спросила Амалия, поднимаясь. Плед соскользнул с ее плеч. – Лотар? Он не...       – Его Светлость герцог Лотар Иосиф Александр, слава Богу, здоров и полон сил, – отчеканил фон Зеек. – В настоящий момент он на конной прогулке с фрау фон Штауфф, своей гувернанткой. Дело... – он сделал едва заметную паузу, подбирая слово, – дело государственной необходимости высочайшего уровня. Его Светлость регент счел нужным посвятить вас в курс дела лично и без промедления.       Государственная необходимость. Слова, от которых у Амалии похолодело под сердцем, но в то же время в груди вспыхнул острый, запретный интерес. Ее мир был миром расписаний и церемоний. В нем не было «необходимостей», кроме необходимости вовремя явиться к обеду.       – Я иду, – сказала она просто, откладывая книгу на каменную скамью.       Она пошла за бароном, и ее шаги по гравию казались ей невероятно громкими. Они миновали Розовый сад с укутанными в рогожу кустами, пересекли мощенный плиткой внутренний двор, где фонтан был закован в деревянный колпак на зиму, и вошли под низкие, сводчатые потолки восточного крыла замка. Здесь пахло иначе, чем в ее покоях: не воском и лавандой, а старым камнем, пылью пергаментов и легкой плесенью - запахом истории и власти.       По пути они встречали слуг. Горничные с корзинами белья, лакеи с подносами, конюхи - все замирали, прижимаясь к стенам, и их поклоны были глубже обычного. Но не это поразило Амалию. Поразили их взгляды. Мимоходом, украдкой брошенные на нее взгляды были полны не просто почтительности, а какого-то трепетного, почти испуганного любопытства. Шепот новости, казалось, уже пополз по замку, обгоняя ее.       Наконец, они подошли к дубовым дверям Картового зала. Название это пошло от гобеленов XVI века с аллегорическими изображениями игральных карт, что украшали стены. Это была не парадная, но одна из самых приватных комнат, где герцог Рудольф часто работал в одиночестве. Два гвардейца в синих мундирах с серебряным аксельбантом, личная стража регента, стояли по обе стороны. При виде Амалии они взяли «на караул» - винтовки с примкнутыми штыками резко щелкнули, описав четкую дугу.       Барон фон Зеек распахнул одну из створок и пропустил ее вперед.       – Ваша Светлость герцогиня Амалия, – торжественно возвестил он.       Амалия переступила порог.       Комната была погружена в полумрак, так как тяжелые бархатные портьеры на единственном огромном окне были полузадернуты. Воздух был густ от запаха хорошего табака, старого переплета и чего-то резкого, химического - вероятно, от спиртовой горелки, что стояла на столе рядом с микроскопом. За большим письменным столом, заваленным не бумагами, а чертежами какой-то сложной механической конструкции, стоял ее дядя.       Герцог Рудольф был человеком высоким и сухощавым, с впалыми щеками, высоким лбом мыслителя и пронзительными, необычайно светлыми глазами, которые в полутьме казались почти фосфоресцирующими. В свои сорок пять он выглядел старше - сказывались годы напряженного умственного труда и бремени регентства. Сегодня он был одет не в свой привычный потертый лабораторный халат, а в строгий темно-серый сюртук с орденской лентой Заслуг герцогства Лангенберг. Это уже о многом говорило.       Рядом, в почтительной позе, стояли еще двое: доктор Людвиг Мейер, лейб-медик семьи, человек с умной, усталой обезьяньей физиономией, и строгий, как судья, начальник канцелярии, тайный советник фон Келлер.       – Амалия, - голос Рудольфа прозвучал неожиданно мягко. Он отложил циркуль, которым водил по чертежу. – Подойди, дитя моё. И закрой дверь, барон.       Фон Зеек выполнил приказание, оставшись снаружи. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных напольных часов в углу.       – Дядя? – Амалия сделала несколько шагов вперед, чувствуя, как ладони становятся влажными внутри тонких лайковых перчаток. Обстановка, лица, сам воздух - все вещало о чем-то непоправимо серьезном.       – Садись, – указал он ей на кресло у стола. Сам же остался стоять, опираясь костяшками пальцев о столешницу. – То, что я сейчас скажу тебе, не должно выходить за пределы этих стен, пока мы сами не дадим сигнал. Это вопрос жизни и смерти. И не чьей-нибудь. Вопрос, который может изменить судьбу нашего дома. Навсегда.       Он помолчал, давая словам отяжелеть в воздухе. Доктор Мейер нервно поправил пенсне. – Сегодня на рассвете, – начал Рудольф медленно, раздельно, – мы получили два экстренных сообщения. Первое - шифрованная депеша из российского посольства во Франкфурте. Второе - личная телеграмма от князя Горчакова, министра иностранных дел Российской империи, пересланная через Берлин. Содержание их идентично.       Он взглянул прямо на Амалию, и в его светлых глазах она увидела смесь невероятной ответственности, тревоги и... странного, почти научного азарта.       – Его Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий Князь Николай Александрович, старший сын императора Александра Второго, находится при смерти. Точнее, так считают лучшие врачи Европы, собранные у его ложа в Ницце. Его болезнь не поддается диагнозу. Она медленно, но верно убивает его. И вот теперь... – Рудольф сделал паузу, – теперь его родители, отчаявшись, обращаются к нам. К нашей клинике. Ко мне. Они просят, нет - они требуют, как может требовать император, принять его и попытаться сделать то, в чем потерпели неудачу столицы мира. Они едут сюда. Специальным поездом. Через три дня они будут у наших ворот.       Амалия почувствовала, как комната поплыла у нее перед глазами. Она бессознательно вцепилась в ручки кресла. Россия. Наследник всероссийского престола. Здесь. Это было настолько чудовищно несоизмеримо с тихим бытом Фалькенбурга, что не укладывалось в голове. Это была не история из книги. Это была История сама, в полный рост, направлявшая свои стопы к их порогу.       – Но... почему? – вырвалось у нее, голос звучал приглушенно. – Почему мы? Мы же так малы... мы...       – Мы «малы» на карте, – перебил ее Рудольф, и в его голосе прозвучала гордость, которую он обычно тщательно скрывал. – Но знания не измеряются квадратными милями. Методы, которые я разрабатываю годами, которые ты, возможно, считала чудачествами, - месмерические пассы, строгая диета на основе местных трав, контрастные гидропроцедуры, лечение абсолютным покоем и горным воздухом... Они дали результаты. Не всегда, но дали. Случай с принцем Ангальтским был не случайностью. Он был закономерностью, которую официальная наука отказывается признать. Теперь у нас будет шанс доказать это на самом высоком уровне. Или... – его лицо на мгновение омрачилось, – или потерпеть самое громкое и окончательное поражение, после которого о Лангенберге будут вспоминать лишь как о месте, где умер русский цесаревич.       Грозная тишина повисла в зале. Тайный советник фон Келлер тихо кашлянул.       – Что... что от меня требуется, дядя? – спросила Амалия, заставляя себя мыслить четко, как он того всегда требовал.       Рудольф внимательно посмотрел на нее, оценивая.       – Во-первых, Лотар. Ты должна поговорить с ним. Объяснить все как есть. Он должен вести себя безупречно. Он - правящий герцог, пусть и малолетний. Его поведение будет тщательно изучаться чуть ли не под микроскопом. – Во-вторых, ты - хозяйка этого дома. Твоя тётушка Аделаида возьмет на себя основные хлопоты по приему, но твое присутствие, твоё знание языков и этикета будет незаменимо. Ты должна будешь помогать создавать атмосферу. Не больницы. Не казармы. А... убежища. Дома. Понимаешь? Им нужно дать не только лечение, но и иллюзию нормальности, покоя, которого они лишены.       – И в-третьих... – он оторвал взгляд от нее, снова глянув на чертежи, но теперь Амалия поняла, что это не механизм. Это был план. План этажей замка с пометками. – В-третьих, они не одни. С ними будет свита. Врачи, фрейлины, охрана, чиновники. Половина русского двора переместится к нам. Ты должна быть готова к тому, что твоя частная жизнь, твое одиночество, твой сад - перестанут быть только твоими. На нас смотрит теперь весь мир. Вернее, две могущественные империи: Россия, которая ждёт чуда, и Австрия... которая, возможно, ждёт нашей ошибки.       Амалия слушала, и постепенно первоначальный шок сменялся странным, холодным спокойствием. В ее жилах текла кровь не только мечтательницы, но и воинов, правивших этими землями пятьсот лет. Страх отступал, уступая место чувству долга и тому самому своенравному, дерзкому любопытству, которое заставляло ее зачитываться романами Дюма.       Рудольф обменялся быстрым взглядом с доктором Мейером.       – Юго-восточный угловой покой в башне Святого Губерта. Самый солнечный, самый тихий, с видом на долину. Мы уже начали его подготовку. – Он подошел к ней, впервые за долгое время положил руку на ее плечо. Его прикосновение было неожиданно-теплым. – Ты права. Он «бедный цесаревич». Не забывай этого. За всеми титулами - умирающий юноша, которому страшно. Помни об этом, когда будешь с ним говорить.       Амалия кивнула. В ее сознании уже начали рисоваться картины будущего: шум чужих голосов в залах, блеск незнакомых мундиров, тревожный шепот... и в центре этого водоворота - бледный, исхудавший молодой человек с короной, которая, возможно, никогда ему не достанется.       Она сделала реверанс, должный и формальный, и направилась к выходу. Но на пороге обернулась.       – Дядя? А если... если мы действительно сможем ему помочь? Что тогда?       Рудольф стоял у стола, и луч света из-под портьеры упал на его лицо, высветив жесткие, решительные черты.       – Тогда, дитя моё, – сказал он тихо, – маленький Лангенберг перестанет быть точкой на карте. Он станет легендой. И ты будешь частью этой легенды.       Дверь закрылась за ней. Амалия осталась одна в полутемном коридоре, где в воздухе уже витало предчувствие бури. Она не пошла сразу в свои покои. Она подошла к узкому окну-бойнице, из которого открывался вид на дорогу, ведущую через лес в долину. Ту самую дорогу, по которой через три дня должен был прибыть особый поезд из другого мира. Ужасающе могущественного и величественно непостижимого. Она положила ладонь на холодный камень стены. Сердце билось часто-часто, но уже не только от страха. В нем стучал азарт, трепет ии смутное, неясное предвестие, что ее жизнь, такая размеренная и предсказуемая, заканчивалась. Прямо сейчас. И начиналось, как ей казалось, нечто невообразимое.