Пациент Её Величества Жизни

Замок Фалькенбург. 16-18 февраля 1864 года. Три дня до прибытия.

      Следующие три дня превратились для Фалькенбурга в некое подобие гигантского, тщательно отлаженного, но лихорадочно бьющегося механизма. Весть, как и предсказывал герцог Рудольф, не могла остаться тайной. Она распространилась по замку не как слух, а как сейсмический толчок - от кабинета регента к обер-гофмейстеру, от него - к начальнику охраны, главному камердинеру, экономке, шеф-повару. И уже от них, обрастая фантастическими деталями, устремилась вниз по иерархической лестнице: к лакеям, горничным, поварятам, конюхам, садовникам и, наконец, к самым юным подмастерьям в кузнице и прачкам в нижней прачечной у реки.       Это была не подготовка к приему, а испытание на разрыв для маленького государства, принявшего на себя непосильное бремя целой империи в миниатюре. И каждый человек, от барона фон Зеека до последнего подсобного работника, чувствовал на своих плечах груз невероятной ответственности. От их работы, от их поведения могла зависеть судьба герцогства.       Первым делом Амалия отправилась на конный двор, где её одиннадцатилетний брат, герцог Лотар Иосиф Александр фон унд цу Лангенберг, под присмотром старого беррейтера майора фон Книттеля осваивал элементы выездки на своем вороном жеребце по кличке Альб. Мальчик, увидев сестру, осадил коня, и его лицо, красное от мороза и напряжения, озарилось радостной, чуть виноватой улыбкой. В свои годы он был высоким, долговязым, с светлыми, выгоревшими на летнем солнце волосами и живыми голубыми глазами, вечно искавшими приключений.       – Аме! Ты видела, как я взял кавалетти? Практически без ошибок! – выкрикнул он, соскальзывая с седла с той грациозной неловкостью, что свойственна щенкам и юным принцам.       – Видела, – улыбнулась Амалия, отряхивая с его плеча несуществующую пылинку. – Ты становишься настоящим наездником. Но сейчас мне нужно поговорить с тобой. Важно.       Она увела его в маленькую, уютную комнатку при манеже, пахнувшую кожей, овсом и конским потом. Усадила на грубую скамью и, глядя прямо в его ясные глаза, рассказала все. Без утайки, но и без излишней драматизации, как говорил с ней дядя. Она говорила о больном наследнике далекой могучей России, о надежде, которую возложили на их крошечное герцогство, о том, что теперь на них будет смотреть весь мир.       Лицо Лотара менялось по мере рассказа: любопытство сменилось изумлением, затем гордостью («Нас выбрали! Нас!»), а после - тревогой и глубокой, взрослой серьезностью, которая легла на его детские черты непривычной тенью.       – Значит, он... очень болен? – тихо спросил Лотар, глядя на свои всаднические сапоги. – Как папа тогда?       – Мы не знаем. Но да, очень, – кивнула Амалия, сжимая его руку. – И твоя задача, как герцога Лангенбергского, – показать себя гостеприимным, спокойным и сильным хозяином. Никаких шалостей, никаких попыток вовлечь гостей в рискованные игры. Твое достоинство - это достоинство всего нашего дома. Понимаешь?       Он кивнул, сглотнув. В его глазах боролись мальчишка и правитель. – Я понимаю. Я буду вести себя... безупречно. Обещаю. А можно... а я смогу с ним познакомиться? Если ему станет лучше?       – Если врачи разрешат и если он сам захочет, – ответила Амалия, и в ее сердце кольнула жалость – и к брату, и к тому незнакомому юноше, ставшему разменной монетой в игре судеб. Но помни, он не для развлечений. Он здесь, чтобы попытаться выжить.       После разговора Лотар казался повзрослевшим на три-четыре года. Он сам отдал приказ конюхам подготовить лучшие стойла для лошадей из русского кортежа и с неожиданной для его лет проницательностью спросил у обер-гофмейстера, не стоит ли ему выучить несколько фраз по-русски для приветствия.       Тем временем Фалькенбург кипел. С парадных залов, десятилетиями стоявших под чехлами, сняли покрывала. Армия горничных во главе с экономкой фрау Хельгой, женщиной с лицом полководца и руками, знавшими секрет выведения любого пятна, принялась за тотальную войну с пылью. Полы натирались воском до зеркального блеска, в котором отражались люстры, спускаемые для протирки каждой хрустальной подвески. Гобелены выбивались на специальных рамах во внутреннем дворе, под присмотром хранителя коллекций, ворчавшего на каждую выбиваемую пылинку как на утраченную реликвию.       На кухне царил ад в миниатюре. Шеф-повар, монсеньор Анри (француз, выписанный ещё дедом Амалии и считавший себя не поваром, а художником, чье полотно - тарелка), метался между погребом, кладовой и плитами. Он составлял меню, тут же яростно его перечеркивал, консультировался по медицинской части с доктором Мейером насчет диеты для цесаревича (тощие бульоны, протертые овощи, кисели - от чего великий кулинар чуть не плакал), и параллельно готовил роскошные блюда для свиты: паштеты из дичи, рагу из кабана, штрудли с вишней, бисквитные торты. Воздух на три этажа вокруг кухонного флигеля был пропитан ароматами жареного миндаля, корицы, томленого мяса и стресса.       Герцог Рудольф практически переселился в башню Св. Губерта. Вместе с доктором Мейером и двумя доверенными санитарами из лечебницы он лично обустраивал покои для наследника. Вынесли всю тяжелую, темную мебель в стиле неоготики. Внесли легкие, светлые предметы из клена и ореха, привезенные из летней резиденции. На окна повесили не бархат, а двойные шторы: внешние - из плотного зеленого шелка, чтобы создать полумрак, и внутренние - из кисеи, чтобы рассеивать свет. Пол застелили толстыми ворсистыми коврами из Турции, гасящими любой звук. В комнату внесли специально сконструированную Рудольфом кровать с регулируемым изголовьем и матрасом, набитым морской травой и лебяжьим пухом. В углу разместили жаровню для ароматических смол (Рудольф верил в их очищающее действие) и столик для медицинских приборов. Получился странный гибрид спальни, будуара и лазарета - место, где должно было совершиться чудо или окончательно случиться катастрофа.       Для Амалии эти дни стали временем утраты остатков личного пространства. Ее график, обычно такой размеренный, теперь диктовался бесконечными совещаниями.       Совместно с тётей Аделаидой (Идой), тихой, благообразной женщиной, поглощенной вышивкой и благотворительностью, они составляли списки рассадки за обеденным столом (если обеды вообще будут), решали, какие сервизы использовать, как украсить гостевые апартаменты цветами (подснежниками и ветками вечнозеленого падуба). Амалия листала альбомы с портретами, чтобы освежить в памяти лица возможных членов свиты, сверяла списки подарков (местный фарфор, гравюры с видами Шварцвальда, издания трудов герцога Рудольфа по медицине в роскошных переплетах).       Но главное - она наблюдала. Она видела, как ее дядя, обычно такой сдержанный, часами просиживал над медицинскими журналами и своими записями, что-то бормоча, строча пометки. Видела, как напряжены стали лица гвардейцев, сменивших простую синюю форму на парадные мундиры с аксельбантами. Слышала приглушенные, тревожные перешептывания слуг в коридорах: «Говорят, с ним двадцать врачей... Говорят, сам император может приехать... Говорят, если он умрет здесь, нам всем несдобровать...».       Она сама изменилась. Ее мечтательная рассеянность сменилась острой, почти болезненной внимательностью к деталям. Она замечала пылинку на перилах, неточный поклон пажа, легкую неровность в скатерти. Ее собственное отражение в зеркале казалось ей чужим: та же девушка в темном платье, но взгляд стал жестче, осанка - еще прямее, как будто невидимый корсет ответственности стянул не только стан, но и душу.       Вечером третьего дня, накануне прибытия, она не могла уснуть. Встав с постели, она накинула шерстяную шаль и вышла на узкий балкончик своей спальни, выходивший в сад. Ночь была ясной, морозной, небо черным и усыпанным бесчисленными искрами звезд. Замок, обычно погруженный в сон, светился окнами - за многими из них тоже не спали. От кухонного флигеля доносился слабый свет и приглушенный лязг посуды - готовились к завтрашнему приему. Где-то вдалеке, со стороны дороги, маячил огонек сторожевого поста - охрану уже усилили и выдвинули дальние кордоны.       Амалия обняла себя за плечи, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую шерсть. Она думала о том юноше, которого везли через всю Европу в эту зимнюю ночь. Каково ему? Бредит ли он в жару? Чувствует ли он тряску вагона? Боится ли он? Или ему уже все равно? Она представляла его родителей - того могучего императора и ту хрупкую императрицу, чье горе было так знакомо по письмам и слухам. Они доверяли сына темным лесам и чудаковатому герцогу. Это был акт отчаянной веры.       И вдруг, среди этого хаоса приготовлений и собственного страха, она ощутила нечто новое. Не просто долг. Не просто любопытство. Ощущение предназначения. Судьба, в лице умирающего цесаревича, постучалась в ворота их замка. И от того, что произойдет в ближайшие недели в этих древних стенах, зависело нечто большее, чем репутация. Зависела жизнь. А может быть, и будущее, которое она не могла даже представить.       Где-то далеко, за лесом, прозвучал одинокий, протяжный гудок паровоза - обычный ночной поезд на Страсбург. Амалия вздрогнула. Завтра в это время звук будет другим. Он будет возвещать о прибытии особого, траурно-величественного состава, несущего в себе надежду и смерть, историю и личную драму.       Она еще долго стояла на балконе, вглядываясь в темноту, откуда он должен был появиться. И тихо, про себя, прошептала слова, которые не могла бы произнести вслух ни перед кем:       «Выдержи. Держись. Мы постараемся. Мы обязаны попытаться».       Ветер донес из сада запах хвои и промерзшей земли - чистый, резкий, настоящий запах ее родины. Запах места, которое теперь должно было стать последним прибежищем для наследника полмира. Она повернулась и вошла в комнату, где огонь в камине уже догорал, оставляя лишь багровые угли. Завтра начиналось нечто, к чему нельзя было подготовиться по-настоящему. Можно было только встретить это с открытыми глазами и не согнутой спиной. Как подобало фон унд цу Лангенберг.

⚜⚜⚜

Герцогство Лангенберг. Дорога через Шварцвальд. Утро 19 февраля 1864 года.

      Специальный поезд императорского величества, похожий на гигантскую, затянутую в черный креп траурную гусеницу, с трудом преодолевал последний, самый крутой подъем к перевалу Фалькенризе. За паровозом, извергавшим клубы густого, маслянистого дыма, сцепили три дополнительных тендера с углем и водой - обычные локомотивы не справлялись с этими уклонами. За ними тянулись вагоны: багажный, для свиты, два салон-вагона для врачей и высших чинов, личная кухня и аптека на колесах, и, наконец, в самом центре состава, подобно драгоценной, уязвимой сердцевине, - спальный вагон наследника.       Внутри этого вагона воздух был густ, тяжел и насыщен запахами, смешавшимися в одну удушливую микстуру: карболка, камфора, эфир, дорогие духи, пытающиеся перебить запах болезни, воск от свечей и затхлый запах задернутых наглухо штор. Вагон качался и скрипел на стыках, и каждый стук колес отдавался в воспаленной голове цесаревича Николая Александровича мучительным, ритмичным ударом.       Он лежал на специально укрепленной койке, пристегнутый ремнями, чтобы не свалиться при качке. Его лицо, когда-то полное и румяное, носившее отпечаток материнской нежности и отцовской силы, теперь было страшно. Щеки ввалились, обтянув скулы пергаментно-желтой, горящей нездоровым румянцем кожей. Глаза, глубоко запавшие в темные круги, были закрыты, но веки нервно подрагивали. Иногда губы беззвучно шептали что-то - то ли молитву, то ли бред. Его прекрасные светлые волосы, всегда так тщательно уложенные, лежали мокрыми, темными прядями на высоком, мокром от пота лбу.       У изголовья, в плюшевом кресле, привинченном к полу, неотлучно сидел лейб-медик, профессор Сергей Петрович Боткин. Молодой еще, но уже знаменитый, он выглядел измученным до крайности. В одной руке он держал записную книжку, куда каждые полчаса заносил пульс, температуру, частоту дыхания. Другой рукой он то и дело поправлял компресс на лбу пациента. Его взгляд, острый и усталый, скользил с лица наследника на часы и обратно. Он ненавидел эту поездку. Ненавидел эту идею. Для него, питомца европейских университетов, везучего в горное захолустье к какому-то герцогу-самоучке, это было профессиональным кошмаром и личным унижением. Но приказ императора был непререкаем.       За тонкой перегородкой, в соседнем купе, сидели родители. Император Александр Николаевич стоял у окна, отдернув уголок шторы. Он смотрел на проплывавшие мимо мрачные, заснеженные ели, на обрывистые скалы, на узкую ленту дороги, вьющуюся внизу. Его лицо было каменной маской, но пальцы, сжимающие бархат портьеры, были белы от напряжения. Он думал не о политике, не об империи. Он думал о том, как три месяца назад, в Петербурге, Никса, его Никса, смеялся, споря с ним о реформах, полный сил и блестящих планов. А теперь этот хрупкий скелет, горящий в лихорадке... Он сглотнул комок, подступивший к горлу.       Императрица Мария Александровна сидела, сжав в руках крошечный складень. Ее губы беззвучно двигались. Она не смотрела наружу. Она смотрела внутрь себя, в ту пустоту, где уже поселился ужас. Каждый стон за перегородкой заставлял ее вздрагивать, как от удара. Она доверилась интуиции, настаивала на этой авантюре. И теперь, глядя на эти дикие, чуждые горы, ее охватывал леденящий страх: а что, если это ошибка? Что если они везут его на край света, чтобы умереть в чужом, холодном замке?       – Сколько еще? – тихо, не оборачиваясь, спросил император.       – Доктор Боткин говорил, что к полудню должны быть на станции, – ответил флигель-адъютант, замерший у двери. – От станции до замка - около часа на лошадях. Для его высочества подготовлены носилки с балдахином.       Александр Николаевич кивнул. Час. Шестьдесят минут тряски по горной дороге. Выдержит ли?       На главном внутреннем дворе Фалькенбурга выстроился весь двор, вернее, его микромодель. Выстроились не по-парадному, а с той суровой, сосредоточенной торжественностью, которая подобала скорее военному смотру или встрече похоронной процессии.       На каменных плитах, очищенных ото льда и посыпанных свежим желтым песком, стоял почетный караул из двадцати гвардейцев - вся регулярная военная сила герцогства. Их синие мундиры с серебряными пуговицами поблескивали под скупым зимним солнцем. Ружья были отточены до зеркального блеска.       Перед ними, образовав живую дугу, стояла семья и свита. В центре - герцог-регент Рудольф в парадном мундире с орденами. Справа от него - его жена, герцогиня Ида, в темно-синем бархатном платье и кружевной накидке, с напряженно-доброжелательной улыбкой на бледном лице. Слева - Амалия. Она выбрала платье очень темного, почти черного зеленого оттенка, без лишних украшений, с высоким воротником. Ее волосы были убраны в строгую, но элегантную прическу. Она стояла неподвижно, руки сложены перед собой, взгляд устремлен на массивные ворота, которые вот-вот должны были распахнуться. Она дышала ровно и глубоко, как когда-то научил её дядя: «Волнение живёт в неконтролируемом теле. Верни себе контроль через счёт и дыхание - оно отступит».       Чуть поодаль, стараясь казаться выше и взрослее, вытянувшись в струнку, стоял Лотар. На нем был миниатюрный мундир, точная копия гвардейского. Его лицо было бледно от напряжения, но губы плотно сжаты, а подбородок дерзко поднят. Он не сводил глаз с сестры, ища в ее осанке опору.       Позади них толпились придворные, чиновники, старшие слуги. Барон фон Зеек, непроницаемый, как истукан, доктор Мейер, нервно теребящий цепочку карманных часов. Даже кухонная прислуга и конюхи толпились в дальних арках галерей, стараясь хоть краем глаза увидеть историческое прибытие.       Время тянулось невыносимо медленно. Морозец щипал щеки. Снег с крыш капал размеренными, тяжелыми каплями. И вдруг, издалека, сквозь толщу стен, донесся сначала слабый, а затем нарастающий звук. Не гудок паровоза - тот остался далеко внизу, на станции. Это был иной звук: мерный, глухой топот множества копыт по обледенелой дороге, скрип полозьев, лязг амуниции, сдержанные окрики.       – Приготовиться, – тихо, но так, что слышали все в первом ряду, произнес герцог Рудольф.       Заскрипели тяжелые железные петли. Двое привратников, упираясь в дубовые створки, начали медленно распахивать ворота.       Первым, в разверзнувшийся проем, въехал взвод казаков Конвоя его величества. Они казались пришельцами из другого мира. Высокие, бородатые, в длинных синих черкесках, отороченных серебряным галуном, с кинжалами и шашками на поясах. Они въехали строем, осмотрели двор быстрыми, испытующими взглядами, и, не слезая с коней, образовали живой коридор от ворот до главного подъезда. Их лошади, крупные и породистые, дышали паром, беспокойно переступая на скользком камне. Запах конского пота, кожи и холодного оружия ворвался в замковый воздух.       За казаками показались верховые офицеры свиты в синих с красным всадниках мундирах, затем несколько саней, покрытых темными попонами. И наконец, главное.       Восемь гвардейцев-великанов из Собственного его императорского величества конвоя несли носилки. Это были не простые носилки, а нечто вроде крытого паланкина с застекленными окошками по бокам, обитые снаружи темно-зеленым сукном, а внутри - стеганым шелком. Носилки были закрыты со всех сторон, чтобы уберечь больного от малейшего дуновения ветра. Только спереди висела тяжелая портьера.       За носилками, с одной стороны, шел профессор Боткин, с другой - камер-лакей, несший небольшой сундучок с лекарствами. Их лица были красноречивее любых слов: Боткин - сосредоточен и мрачен, лакей - напуган до полусмерти.       И, наконец, позади всех, вошли родители.       Император Александр II шел, слегка опережая жену. Его шинель с бобровым воротником была расстегнута, лицо, обрамленное седеющими бакенбардами, выражало не гнев и не скорбь, а нечто вроде суровой, отчаянной решимости. Он был здесь не как государь, а как отец, готовый сокрушить любую преграду на пути к спасению сына. Его взгляд, острый и всевидящий, мгновенно оценил обстановку, замок, встречающих, и остановился на фигуре герцога Рудольфа.       Императрица шла, опираясь на руку фрейлины. Она была вся в черном, лицо под вуалью казалось восковым. Но она шла сама, неся свою скорбь с невероятным, ледяным достоинством. Ее глаза, огромные и темные, метнулись к носилкам, затем к лицам встречающих, ища в них не церемониала, а хоть крупицу сострадания и надежды.       Герцог Рудольф сделал шаг вперед и совершил глубокий, почтительный поклон, не как вассал (он был суверенным князем), а как человек перед горем и величием.       – Ваши Императорские Величества, – его голос, обычно сухой, прозвучал неожиданно тепло и сильно, заполнив замерший двор. – Добро пожаловать в Фалькенбург. Дом Лангенбергов открыт для вас. Мы сделаем все, что в человеческих силах, и даже сверх того, чтобы облегчить страдания его высочества. Прошу вас, не теряя ни минуты, пройдете. Все готово.       Он не стал произносить длинных речей. Это было гениально. Это было по-врачебному практично и по-человечески правильно. Император кивнул, коротко, почти небрежно - времени на церемонии не было.       – Благодарю, герцог. Ведите.       Рудольф повернулся и быстрым шагом направился к главному входу, указывая путь носильщикам с паланкином. Свита и лангенбергский двор расступились, образовав живой коридор.       И тут случилось то, что навсегда врезалось в память Амалии. Носилки проносили мимо нее в двух шагах. Портьера у входа в паланкин была не до конца задернута. И сквозь узкую щель, на долю секунды, она увидела.       Увидела бледную, исхудавшую руку, беспомощно лежащую на темном одеяле. Увидела контуры страдальческого лица, мелькнувшие в полумраке. И главное - увидела глаза. Они были открыты. Всего на миг. Тусклые, лихорадочно блестящие, полные такой бездонной, животной тоски и боли, что у Амалии перехватило дыхание. Это был не наследник престола. Это был просто молодой человек, замученный болезнью до предела.       Паланкин скрылся в темном зеве двери. За ним последовали император с императрицей, герцог Рудольф и доктор Мейер. Двор замер в неловкой тишине. Церемония встречи была грубо, жестоко прервана самой жизнью, вернее, смертью, стоявшей на пороге.       Лотар рванулся было к сестре, но его остановил взгляд Амалии. Она медленно выдохнула. Ее собственные страхи, ее волнение о судьбе герцогства - все это вдруг показалось мелким, ничтожным. Перед ней был чистый, неоплаченный долг человечности.       Она обернулась к растерянным придворным и к стоявшему рядом барону фон Зееку. Ее голос прозвучал тихо, но с новой, железной нотой:       – Барон, распорядитесь, чтобы в гостевых покоях немедленно затопили камины. Принесли горячей воды, чистого белья. И чтобы на кухне приготовили самый крепкий, самый наваристый бульон, какой только возможен. Не для обеда. Гостям нужно согреться после дороги.       В ее словах не было пафоса. Была простая, женская, хозяйская забота. Именно это, а не парадные реляции, было сейчас нужно. Фон Зеек, всегда видевший в ней лишь юную герцогиню, взглянул на нее с новым, глубочайшим уважением и склонил голову.       – Слушаюсь, Ваша Светлость. Будет исполнено.       Амалия в последний раз взглянула на закрытую дверь, за которой сейчас разворачивалась главная драма. Потом подошла к брату, положила руку на его плечо в мундире.       – Пойдем, Лотар. Нам нужно быть готовыми. Теперь наша очередь ждать. И помогать. Чем можем.       Она повела его внутрь, а в ее душе, рядом с леденящим ужасом от увиденного, теплился крошечный, упрямый огонек. Огонек сострадания, который уже начинал незаметно переплавляться во что-то иное, более личное и опасное. И высоко в башне Святого Губерта, в комнате, приготовленной для последней надежды, начинался первый, тихий и страшный раунд борьбы между неизлечимой болезнью и отчаянной волей к жизни.