Амнезия

Холод ночного ветра, объятия тьмы и ощущение полной свободы – здесь, на крыше, совсем другая реальность. В ней весь мир сужается лишь до тебя, твоих ощущений и мыслей. Всё остальное – неважно. Оно цветные огни, неразборчивые звуки, мелкие расплывчатые детали где-то под ногами. Занка лениво крутит ступнями, рискуя потерять болтающиеся на ногах гета, вздыхает, откидывается назад и, опираясь на руки, запрокидывает голову наверх. Смотреть там не на что: пылевые облака, отсветы жёлтого и красного на них, неясные тени. Но именно поэтому получается думать на редкость ясно. Перебирать события последних месяцев по кусочкам и складывать невесёлый пазл. Впрочем, в том, что он невесёлый, виноват лишь сам Занка. Он сам себе что-то придумал и во что-то поверил. А ведь, на самом деле, они с Энджином ничего друг другу не обещали. Кажется, девушку звали Мэлори или как-то так. Занка не запомнил толком её имя. Впрочем, абсолютно уверен он был и в том, что Энджин тоже его не запомнил. Он смотрел только в декольте и едва ли замечал хоть что-то кроме. И Занка совсем не был удивлен, когда увидел эту Мэлори выходящей из комнаты лидера. Всё логично и ожидаемо. Правда ожидаемо. Занка никогда не надеялся, что кому-то одного его будет достаточно. Семья воспринимала его на уровне “есть и ладно”. Лучшим другом никому среди Уборщиков он так и не стал. Даже врага из него толком не получилось: Джаббер явно мечтал о ком-то вроде Рудо. И Энджин вот тоже… использует его как элемент разнообразия в своей насыщенной сексуальной жизни. После ухода Мэлори с базы, для Занки наступили дни и недели метаний, чёрной тоски и глупых поступков. Самым глупым из всего списка был, пожалуй, поцелуй с Грисом. Занка в тот момент был отвратительно, абсолютно трезв и, теоретически, был способен принимать обоснованные решения. Но, несмотря на это, он после поцелуя легко согласился пойти вместе с Грисом в его комнату, стараясь не думать, что они там будут делать. Заранее велев себе просто отключить все мысли, закрыть глаза и перетерпеть. Ему важен был сам факт. Он хотел доказать Энджину, что тоже может гулять налево и направо. Он хотел, чтобы Энджин хотя бы на секунду почувствовал хоть сотую долю того, что почувствовал Занка, увидев Мэлори у его дверей. Грис завёл его в свою комнату, включил свет. Он подошёл ближе, положил руки Занке на плечи. Он был очень высоким, широким и сильным. У него были искристо-голубые глаза, мягкий взгляд и полный тепла голос. – Занка, – тихо сказал он, склонившись чуть ниже, чтобы их лица стали ближе, – меня не привлекают парни. Но тебе ведь я и не интересен, правда? В горле тогда стоял комок и глотать было больно. Осколки разбитого совсем недавно сердца в груди резали безжалостно, глубоко и отчаянно. Это было новое чувство в палитре худших. Оно расплывалось по душе жирной кляксой и пачкало без разбора всё вокруг. – Что у тебя случилось? – тихо спросил Грис. И Занка, чувствуя, как тело колотит мелкая дрожь, рассказал ему всё. На самом деле, стало легче. Настолько, насколько могло быть. Занка принял решение, собрал в кучку обрывки гордости и перестал искать внимания Энджина. Тот может жить как хочет и спать с кем хочет. А вот Занка не готов быть одним из. У него внутри всё протестующе выло на тысячу голосов, когда он допускал одну лишь мысль об этом. Энджин пытался с ним поговорить, а Занка неуклонно сбегал под самыми разными предлогами. Он не чувствовал себя в безопасности рядом с лидером – слишком уж сильно был на нём помешан. Занка боялся, что пары слов или поцелуев хватит, чтобы он опять с готовностью раздвинул для Энджина ноги. И этот страх был совсем, совсем не лишен оснований. – Подожди пять минут. Ты следующий. Ремлин бубнит это скомкано себе под нос, так, что мозгу Занки нужно несколько секунд на расшифровку. Но гораздо сильнее его выбивает из колеи и заставляет зависнуть даже не это, а то, что он, войдя в комнату, видит перед собой раздетого по пояс Энджина, сидящего на полу. Тот скрестил ноги и чуть наклонился вперёд, подставляя спину. Красная линия татуировки яркой полосой идёт по выступающим бугоркам позвоночника, и это лишь подчеркивает, насколько Энджин в этот момент открыт, уязвим и доступен. Но при этом настолько спокойно, уверенно расслаблен, что у Занки пересыхает в горле. Он скользит взглядом по выбритому затылку, широкой спине, линиям татуировок всё ниже и ниже, пока не упирается в пояс брюк. И, задержавшись там, медленно начинает обратный путь. Занка сжимал эти плечи. Он царапал ногтями кожу, оставляя следы. Он самыми кончиками пальцев ерошил до предела короткий ёжик волос, чтобы, поднявшись выше, запутаться в густой длине цвета тёмного золота. Его губы отмечали поцелуями каждый сантиметр на шее. На эту талию, по которой растеклись алые и чёрные линии татуировки, он клал свои ноги, обвивал и вжимал в себя. Он хотел, чтобы Энджин был ещё ближе, чтобы проникал в него глубже и, пронзив, замирал, тяжело дыша. Занка хотел быть с ним. И он на личном опыте знал, что же такого в лидере все его любовницы находят. – Готово! – радостно сообщает Ремлин и отводит в сторону кисть. Зачарованный рисунок поверх татуировок вычурный, вызывающе яркий, состоящий из сплошных углов и ломаных линий. Занка не слишком хорошо умеет такое читать, да и не привык ещё к стилю нового владельца древнего дзинки. А вот Энджин, кстати, умеет. Он вообще во многих сферах мастер всем на зависть – эта, наверное, в числе главных причин, на которые Занка повёлся. – Давай теперь ты! – беззаботно улыбается Ремлин. И у Занки мороз по коже. Потому что Энджин встаёт, смотрит на него. Не спешит одеваться, внимательно разглядывает, молчит. А внутри Занки тихо нарастает паника и что-то колкое, болезненное. Он… не может раздеться перед Энджином. У него руки словно примерзли к бокам, никак не желая сдвинуться хотя бы на сантиметр. – Спасибо, – благодарит лидер художницу, коротко кивает. И, не произнеся больше ни слова, старательно не задевая Занку плечом, покидает комнату. – Давай только не как в прошлый раз, – устало произносит Занка и стягивает с себя прочь всё, что надето сверху. Он садится на пол прямо там, где совсем недавно сидел Энджин – место ещё сохранило его тепло. – Ты за кого меня принимаешь? – обиженно ворчит Ремлин, крутя в пальцах кисть. – И вообще, я же извинилась. Дзинки скользит по коже щекотно. Место, по которому она прошлась, чуть покалывает и немеет, но Занка, в клане приученный к медитациям, быстро погружается в транс и заставляет себя ни о чём не думать и ничего не чувствовать. Очень удобный навык, честно говоря. Жаль, что всю жизнь так провести не получится. Когда зачарованный рисунок готов, когда на плечи вновь легла одежда, Занка чувствует, что больше всего хочет сейчас побыть один, где-нибудь подальше от всех людей. Чтобы никто не видел и не мешал. И крыша – первое, что приходит на ум. Когда Занка находит подходящую, когда поднимается туда, то под его ногами – Канвас. С его кривыми улицами, расписными стенами и яркими огнями. Занка садится на самый край, ветер треплет волосы и кисточки серёжек. Он вдыхает воздух полной грудью, прикрывает глаза и понимает: он скучает. Как полный идиот скучает, и больно от того, что никак не может смириться. Всё же ясно уже, и не о чем жалеть. Но что-то не отпускает, держит намертво, и мысли все только о чёртовом Энджине и о том, какая же тот всё-таки скотина. Предупреждали ведь, столько слухов ходило, да лидер и сам постоянно говорил о женщинах. А Занка всё намеренно проигнорировал, закрыл уши и сделал вид, что ничего такого не слышал. Так что сам виноват. И надо теперь быть благодарным хотя бы за то, каким Энджин был бережным, умелым и терпеливым в сексе. Ни одного плохого или болезненного воспоминания об этом у Занки не было. – Не холодно? Энджин садится рядом, и сердце падает в пропасть. Так же, как на миг Занка хочет упасть с этой крыши. Одно короткое мгновение – а потом покой навсегда. – Не холодно, – откликается Занка, не поворачивая головы. Энджин поворачивает её сам, двумя пальцами за подбородок. А потом целует. В этом поцелуе неправильно всё. То, что он вообще случился. То, как бесконечно нежно и мягко Энджин ласкает его губы. То, как с готовностью откликается тело. И как радостно трепещет сердце, сходя с ума. – Не надо. Занка прерывает поцелуй первым. Отстраняется, отводит взгляд, рассматривает ночной город. Он чувствует, как по венам течёт пламя, и как алеют скулы. Глупо и нелепо, совершенно неуместно. – Что случилось? – спрашивает Энджин. Занке кажется, будто кто-то ковыряет у него в душе иголкой. Тычет наугад в разные места и с любопытством смотрит, что же будет. – Пусть я и не силён, но я из клана Ниджику, – пустым голосом тихо говорит Занка. – Наши традиции не позволяют терпеть неверность. Молчание после этого долгое, тяжёлое. Занка уже даже не особо ждёт ответа, потому что ну что тут можно сказать? Однако Энджин умудряется удивить, когда спрашивает с искренним недоумением: – Ты считаешь, что я тебе изменял?.. Занка на это лишь фыркает и качает головой. Длинные нити серёжек мажут по щекам и подбородку. – “Изменял” – громкое слово. Мы с вами не женаты и даже не встречаемся. – Встречаемся. Занка вздрагивает, вскидывает голову и, неожиданно для самого себя, сталкивается с Энджином взглядом. В золотисто-медовых глаза ни капли сомнений, и эта уверенность такой силы, что на миг заставляет усомниться в собственной адекватности. Но прежде, чем Занка успевает хоть что-то сказать, лидер продолжает: – Я не думал, что это непременно надо говорить вслух, но на что ещё это похоже? – Мы не встречаемся, мы спим вместе. – А есть разница? Это больно. Полосует прямо по свежей ране так, что Занка стискивает зубы и кулаки. – С Мэлори вы тоже встречаетесь? – ядовито выплёвывает он, не контролируя себя. Энджин задумывается лишь на мгновение, а потом спокойно выдаёт: – Мы с ней не спали. – Но она выходила из вашей комнаты! – Она сама туда пришла! А я её выставил. – Вы весь вечер глаз не сводили с её груди! – А, так вот почему она пришла… – Вы врёте! – А ты ревнуешь. Занка давится воздухом на вдохе и закашливается. Краснеет, пытается выровнять дыхание. Энджин хлопает его по спине, придерживает за плечи, терпеливо ждёт, пока тот придёт в себя. И, когда это, наконец, происходит, не отпуская Занку, широко улыбаясь говорит: – Мы с тобой встречаемся. Не понимаю, что тебя так удивляет в этом. Ты мне нравишься, и поэтому ни с кем другим я не сплю. И я никогда не встречаюсь с двумя одновременно, такие уж правила. У клана Ниджику свои, у меня свои. Личные. Вот так вот всё просто. Можно верить, а можно нет. Сердце Занки отчаянно цепляется за первый вариант. В конце концов, Энджин – их лидер. Они в бою оказывались и ещё не раз могут оказаться спиной к спине. Его решения, его приказы – то, чему Занка обязан подчиняться. Или тогда уж уйти из Акуты и поискать себе другое место. Если он считает, что Энджин лжёт, то выбор у него только один. Занка прикрывает глаза, глохнет на миг от того, как стучит собственное сердце, и, когда с губ слетают тихие слова, не узнаёт своего хриплого голоса: – Я люблю вас. И слышит, как Энджин беззаботно выдыхает: – Я знаю. Ещё с нашего первого раза. Занке стыдно, и он прячет лицо у Энджина на плече. Тот тихо усмехается, перебирает пальцами пепельно-светлые волосы, играет с голубыми кистями серёжек. Мягко скользит по шее, неуверенно гладит кожу у края воротника. Занка знает, чего тот хочет сейчас. И сам хочет того же. “Стыд” – основная эмоция, которую Занка чувствует, пока Энджин стягивает с него одежду. Не из-за своего наполовину обнажённого тела, а потому, что вёл себя как идиот, и признание получилось какое-то дурацкое. Но потом начинает раздеваться Энджин, скидывает с себя плащ, стелит его на крышу и укладывает Занку сверху. И стыд отступает на второй план, сбитый нахлынувшей волной желания. Занка целует Энджина сам. Перекатывается, подминает его под себя, устраивается сверху. Он чувствует, как в бедро упирается горячий член, и жарко становится от всех пошлых картинок, которые рисует сознание. Занка изголодался по прикосновениям, по ощущениям чужой кожи под пальцами. По запаху тела Энджина, по его голосу, широкой улыбке и нахальному взгляду. – Не сомневайся во мне, – тихо произносит Энджин. И Занка понимает, что да, больше не будет. И отбрасывает все дурные мысли. Энджин растягивает его, пока он сверху. Это странно и непривычно – стоять над ним на четвереньках, тяжело дышать и стонать прямо в губы, сжимать его бока коленями и бесстыдно прогибаться, подставляясь под скользкие пальцы. Глаза в глаза, не отводя взгляда. Опускаться ниже, ложиться Энджину на грудь и чувствовать, что их сердца бьются в унисон совсем рядом, разделённые лишь клетками рёбер. Впускать в себя горячий член, медленно принимать его сантиметр за сантиметром, тихо постанывая и чувствуя, как Энджин успокаивающе гладит его волосы. Изнутри затапливает густым, плавящим наслаждением. И Занка, сев, двигает бёдрами. Он не умеет этого делать. Он никогда ни на ком не скакал, и лицо пылает от смущения и неловкости. Но Энджин осторожно кладёт свою широкую тёплую ладонь ему на бедро, вовсе не давя, а лишь успокаивая, ловит его взгляд. У него в глазах – золотые искры. Отблески света ночных огней, в которых Занка теряется и зачарованно тонет. Он сам не понимает, как становится смелее, как перестаёт бояться сделать что-то не так и больше не думает о темпе или ритме. Всё происходит само, и член Энджина туго скользит в нём вверх и вниз, вырывая из груди стоны. На расписанной татуировками груди Энджина руки Занки кажутся неестественно белыми. Алые чернила под кожей словно кровь, и Занка пытается стереть её, а Энджин перехватывает его пальцы. Он переплетает их со своими, мягко усмехается. Ставит руки так, что единственное, что Занке остаётся – опираться на его ладони, если не хочет потерять равновесие и упасть. И Занка держится крепко, до предела опускает бёдра вниз и тихо вскрикивает. Канвас он видит смазанным пятном, неясными всполохами. Он чувствует прохладу ночного ветра, горячее тело под собой и то, как при каждом движении кисточки серёжек хлещут по щекам всё яростнее. Занка хочет сильнее. Он слишком долго этого ждал, внутри накопилось слишком много эмоций. Он выплёскивает их на Энджина полностью, он накрывает его волной, изгибаясь и с силой обрушиваясь на его тело. От этого член внутри вновь и вновь бьётся куда-то так, что перед глазами вспыхивают искры, а изо рта вырываются хриплые стоны. А Энджин тихо матерится и дрожит, запрокидывая голову. Ему хорошо – Занка это видит. Это он сделал, это под ним лидер теряет контроль. И губы растягиваются в улыбке, а в груди тепло. Занка чувствует себя особенным, нужным. И, склонившись, целует Энджина рвано, яростно. А тот, задыхаясь, отвечает, шепча его имя вперемешку с тихими стонами. Они лежат на крыше уставшие, расслабленные и перепачканные. Сердце Энджина колотится у самого уха, и Занка, прикрыв глаза, умиротворенно отсчитывает его ритм. – Прости, – тихо произносит лидер. – Я должен был поговорить с тобой раньше. Больше такого не повторится. Может быть, стоило бы произнести длинный монолог, полный обиды и негодования. Но у Занки попросту нет на него сил, и поэтому он, кивнув, выдаёт лишь короткое “угу”. И потом ещё долго лежит, радуясь тёплой ночи и прижимаясь к телу Энджина. А тот, потянувшись, заворачивает свой плащ так, чтобы Занку укрыть. ********* – Спасибо тебе, – Грис произносит это тепло и искренне, глядя на то, как Ремлин размашисто выводит на стене очередной рисунок. – Да не за что, – беззаботно откликается та, вырисовывая длинную яркую линию. – Тем более перед Занкой я виновата. Он в прошлый раз из-за меня чуть не погиб. – Из-за этого я переживал, что ты можешь не согласиться. – Я учусь на своих ошибках. Ремлин отходит в сторону, придирчиво осматривает зачарованный рисунок, хмыкает. Крутит кисть в руке и вновь принимается за дело, добавляет недостающие штрихи. – В этот раз я сделала защиту как положено, без всяких приколов, – продолжает она, – а всё остальное дописала уже после. – И что написала? Художница улыбается широко и искренне, а кисть в её руках вспыхивает на миг ярко, будто солнце. – Я написала им, чтобы до рассвета они были искренни в своих чувствах и словах. Решила, что это самый правильный вариант. – Не поспоришь, – хмыкает Грис, вспоминая, как встретил мечущегося Энджина, которому срочно приспичило найти Занку. – Только не говори им, ладно? И никому вообще не говори. – Даю слово, – серьёзно кивает Ремлин. Она отходит от стены, придирчиво оглядывает её, хмыкает. Стоит несколько секунд, трёт подбородок, коротко выводит финальный штрих. А потом, полностью довольная собой, убирает дзинки в футляр и закрывает его: на сегодня работа художницы окончена.