С Новым годом, сволочь.

Саске Учиха ненавидел Новый год с той же чистой, отточенной до блеска ненавистью, с какой оттачивал лезвия своих судебных протоколов. Это была не детская обида на праздник, на отсутствие подарков и всё, что прилагается к новогоднему настроению. Нет, это глубокое отвращение к самой архитектуре праздника: к принудительному веселью, к дерьмовой мишуре, которая потом месяцами валялась по всему дому, к всеобщему лицемерному ритуалу «будь счастлив». Какое может быть счастье в семейном поместье Учих? Где главу волнует лишь бизнес, чтобы сын вырос и пошёл по его стопам. Поступил на юриспруденцию. И мать, которая даже рта открыть не смела рядом с мужем. Брат, на которого взвалилось бремя наследственности компании. Идеальная династия. О каком празднике может быть речь, когда тебя принуждают улыбаться за казалось бы семейным застольем, за которым сидят коллеги по бизнесу, любезно приглашённые для «неформальной беседы»? Праздник — лишний предлог, чтобы закрепить договоры и решить рабочие дела. Учиха сидел в гостиной своей безупречно чистой, безупречно безликой квартиры и наблюдал, как за панорамным стеклом город конвульсировал в припадках ярких огней. Каждый взрыв фейерверка был похож на крик — глупый, коллективный, истеричный. Который с противным гулом ударялся в виски, вызывая знакомую тошнотворную боль. Ровно в полночь Саске намеренно отключил телефон, чтобы не видеть на дисплее очередного шаблонного поздравления от Итачи («Надеюсь, у тебя там весело, брат») и ледяного, выверенного как юридический документ голосового сообщения от родителей. Они давно превратились в абонентов с красивыми аватарками в его списке контактов. Одиночество — это не то, когда тебя никто не трогает. Одиночество — это когда пространство вокруг тебя настолько стерильно, что начинает звучать эхо твоих собственных мыслей, и это эхо возвращается искажённым, чужеродным. Учиха довёл это состояние до совершенства. Он праздновал его, как тихую победу над миром. Рука сама потянулась к стакану с холодным виски. Первый глоток — и тепло неприятно разлилось по горлу, обжигая пустоту внутри. Второй глоток — и тянущиеся, густые, как комья грязи, мысли начали размываться, вытравливаясь спиртом. Лучший способ встретить Новый год — растворить в себе старый. Именно тогда раздался стук. Не звонок. Стук. Уверенный, отчётливый, наглый удар костяшками по металлу. Брюнет замер, со стаканом на полпути ко рту. Мозг, заторможенный алкоголем и внутренней ненавистью, лениво перебирал варианты. Не соседи — те пьяницы уже битый час бухали за стенкой. Не курьер — какие, нахуй, курьеры в час ночи первого января? Мысли текли вязко, и логичное объяснение утонуло в волне раздражения и нежелания подниматься с нагретого места. Может, если проигнорировать, бедный пьяный проходимец оставит его в покое. Иначе на него обрушится вся ненависть Учихи… Жалко будет. Стук повторился. Терпеливый, но настойчивый. Как будто кто-то знал, что он дома. Знакомый холодок, не имевший ничего общего с виски, прополз по позвоночнику. Ярость, чистая и благородная, наконец пробила алкогольную пелену. — Блядство, — буркнул под нос Учиха. Он встал, и стеклянный пол под ногами чуть качнулся. Пошёл к двери, не поправляя съехавший набок свитер, с намерением, кристально ясным: распахнуть, врезать ледяным «пошёл нахер» и захлопнуть так, чтобы дверь затряслась. Его пальцы обхватили холодную ручку. Последняя мысль перед тем, как мир перевернётся: пусть это будет хоть что-то живое, на чём можно сорваться. Саске рванул дверь на себя, на языке уже висели все знакомые и незнакомые ему ругательства, но стоило ему поднять взгляд, как брюнет тут же на мгновение забыл, как его зовут. В проёме стояло осквернение самой сути Рождества. Самая пошлая, кричащая пародия на новогоднее чудо, которая только могла выползти из недр кошмаров Учихи. Костюм. Кричаще-алый, бархатный, до боли знакомый по детским утренникам. Только на тех утренниках он не обтягивал так каждую мышцу бёдер и не был расстёгнут настолько, что из-под короткой, мехом отороченной куртки открывался весь торс. Голый, загорелый (на улице, к слову, середина зимы), дышащий жаром, несмотря на мороз, гуляющий по подъезду. Штаны сидели так, словно их нарисовали на коже. На голове – дурацкая шапка-колпак с белым пушистым помпоном, лихо сдвинутая набекрень. Но это всё была шелуха, дешёвая показуха, маска, на которую Учихе было плевать (не совсем, конечно). Суть была выше. Лицо. Выбеленные, почти платиновые волосы, которые, несмотря на всё, отдавали желтоватым оттенком. Резкие скулы, будто искусно вырубленные топором. И губы, растянутые в ухмылке, которая была глумливее любой накладной бороды. Над этими губами, нарушая идеальные линии, шли тонкие, едва заметные три полоски шрама с каждой стороны. Нежные, как у кота. И опасные. И глаза. Голубые. Но не как небо, а как лёд на краю проруби – тот, что кажется прочным и безопасным, но стоит сделать шаг – и провалишься, запоздало поняв, какой он глубокий и опасный. В этих глазах не было ни капли стыда. Ни тени сомнения. Только холодный, выжидающий интерес. И узнавание. Глубокое, личное, от которого у Саске закололо где-то под рёбрами. Давно подавленное и скрытое тысячами слоёв защиты прошлое нахлынуло. Словно безудержный ураган, пронёсся в сознании Саске, возвращая его на семь лет назад. Школьная крыша. Ночь. Одна сигарета на двоих, которую они тайком курили. Наруто в его потрёпанной кожанке, прижатый им к бетонному ограждению после словесной перепалки, которая всегда грозила перерасти в драку. Другого языка они для друг друга не знали. Их дыхание, спёртое, смешанное. Расстояние в сантиметр между ртами, которое так никто и не преодолел. Хотя оба хотели. Но оба струсили. Боялись. Чего? Не осуждения общества — неодобрения родителей. Которое было очевидно. Как это — чтобы парни любили парней? Это не грех. Это позор. Пятно на роду. И они оба это понимали. Узумаки, быть может, и пошёл бы ради Учихи. Но Саске… Ему легче было сбежать. Сбежать от этих чувств. Замолчать. Проглотить. Даже в тот день, когда какая-то мразь раскрыла не самый большой секрет Узумаки, и тот не стал оправдываться, Учиха ушел. Не встал на защиту. Не поддержал. Был ли тот поступок мразотным? Безусловно. Но и Саске можно было понять. Вот только понял ли Наруто? Брюнет уже не знал, ведь на следующий день это блондинистое недоразумение исчезло. Преподаватели лишь пожимали плечами, заявляя, что Узумаки перевёлся. — Ну, привет, красавчик, — низкий голос выдернул Учиху из мыслей. Он не звучал как стриптизёр, которого назло отправила Карин. Он звучал как у того парня с крыши, только на три октавы циничнее. — Заказной дед-мороз для особо грустных мальчиков к твоим услугам. Карин передаёт, что ты тут опять в своей скорлупе киснешь. Решили добавить… экстрима. Он сделал шаг вперёд, не спрашивая. Колокольчик на помпоне жалобно звякнул. Запах ударил в нос брюнета — мороз, бархат, неизвестный парфюм. А под всем этим шлейфом безумия пробивался знакомый до боли запах его кожи. Тот самый, что въелся Учихе в кожу и кости. — Впустишь, что ли? — Наруто бросил короткий взгляд в тёмную глубину квартиры за спиной брюнета. — Или будешь стоять и смотреть, как у меня сосульки на сосках нарастают? Не по-новогоднему как-то. Голубые глаза скользнули по Учихе с ног до головы, медленно, оценивающе. И в них промелькнуло что-то, отчего у Саске побежали по спине мурашки. Не страх. Предвкушение. Острым, опасным лезвием. Всё внутри Саске сжалось в один единый, идеальный ком. А затем треснуло. Ярость. Чистая, нефильтрованная, сладкая. Наконец-то живая мишень для всего этого дерьма, что копилось внутри не один год. Раз уж он настолько наглый, что притащился сюда, пусть пожинает плоды. — Пошёл. Нахуй, — фраза вышла тихой, но чёткой, острой, как лезвие. — И передай Карин, что с этого дня она для меня — воздух. Слова повисли в морозной щели между дверью и косяком. Учиха уже делал движение, чтобы захлопнуть её — резко, навсегда, отрезая это видение от своей реальности. Но тело среагировало быстрее мозга. Рука, та самая, что всегда знала, куда бить, впилась не в дверь, а в раскрытый бархат куртки Наруто. Он не потянул на себя. Он толкнул. Рывком, со всей силой, с яростью, что кипела в жилах. Цель — отшвырнуть эту алую пошлость обратно в тёмный коридор, в небытие, откуда она выползла. Наруто качнулся назад, но не упал. Вместо этого его собственная рука молнией сомкнулась на запястье Саске. Хватка была железной, неожиданно сильной — годы работы телом давали о себе знать. — Ага, так сразу и не сдамся, — прошипел он, и в его глазах вспыхнул тот самый, забытый драчливый огонёк. — Не по-пацански. И тогда он сделал нелогичное. Вместо того чтобы сопротивляться толчку наружу, он рванулся навстречу, вперёд, пользуясь секундным замешательством Учихи. Тяжёлое тело врезалось в брюнета, отбрасывая того вглубь прихожей. Саске, потеряв равновесие, инстинктивно отпрянул, и дверь, оставшаяся без опоры, с оглушительным, финальным хлопком захлопнулась. Звук был таким громким, что заглушил на миг салюты за окном. Тишина. Густая, давящая. Они стояли в полумраке прихожей, в сантиметрах друг от друга, дыхание спутано, груди вздымались. Мысли с гулом метались по черепной коробке Учихи, истерично пытаясь обработать происходящее. Мозг Саске, на автопилоте, выдал команду: избавиться. Сейчас же. Он резко развернулся, схватил ручку и потянул дверь на себя. Ручка послушно ушла вниз. А дверь — нет. Он дёрнул сильнее, до боли в плече. Ничего. Толкнул от себя, плечом в полотно. Замок не дрогнул. Не щелчок, а мёртвый, глухой стук. Старый, хрипящий механизм, на который он вечно забивал, сдался в самый неподходщий момент. Заело. Намертво. Ледяная волна осознания смыла остатки ярости, оставив только холодный, тошнотворный ужас. Он заперт. В своей же квартире. И не один. Медленно, как в самом дурном сне, Саске обернулся, спиной прижавшись к неподвижному металлу. Наруто уже скинул ту дурацкую шапку. Белые волосы рассыпались по лбу. Он стоял, слегка расставив ноги, и медленно расстёгивал оставшуюся пуговицу на своей куртке. Бархат с шипением разошёлся, окончательно обнажив торс. В тусклом свете, падающем из гостиной, его шрамы на щеках казались темнее, а взгляд — глубоким и непроницаемым. Он не выглядел удивлённым. Скорее... удовлетворённым. — Ну вот и славно, — его голос был тихим, бархатным, без тени прежнего пафоса. — Никуда не денемся. Придётся коротать время вместе. До утра, как минимум. — Он бросил шапку на пол, прямо на безупречный паркет Саске, и сделал шаг вперёд. — Так что, Саске... Шоу начинается по расписанию? Или сначала попробуешь вышибить дверь плечом? Хотя, — он кивнул в сторону массивной конструкции, — я бы не стал. Похоже, судьба за нас решила. Теперь ты со мной по-любому. — Ты хоть понимаешь, на что подписался? — голос Учихи был низким, почти спокойным, если бы не лёгкая хрипотца на последнем слове. — Твой приход сюда — ошибка. Наруто усмехнулся, голубые глаза тут же заприметили открытую бутылку виски, жидкость в которой отбивала свет из кухни. Сделав пару шагов вглубь дома, тот без стеснений налил алкоголь в пустой стакан и тут же сделал пару глотков. — Ошибка? — он повторил, пробуя слово на вкус вместе с терпким алкоголем. Блондин снова сдвинулся с места, на этот раз сокращая дистанцию с Саске. — Нет, Учиха. Ошибка — это убежать и сделать вид, что ничего не было. А я… — он медленно поднял руку, не для того чтобы дотронуться, а чтобы провести ладонью по собственному обнажённому ребру, подчёркивая линию мышц. — Я пришёл за платой. С процентами. Его пальцы скользнули вниз, к поясу, зацепились за металлическую пряжку. Звук расстёгивающегося ремня в тишине прихожей прозвучал громче любой хлопушки. — Первое правило хорошего шоу, — продолжил Наруто, его бархатный голос приобрёл густые, наставительные нотки, — зритель должен быть вовлечён. А ты, я смотрю, всё ещё стоишь, ворон считаешь. Думаешь, меня это остановит? Или эта твоя… ледяная мина? — Он наклонил голову, изучая лицо Саске с преувеличенным интересом. — Она уже трещит. Я вижу. — Нахуй пошёл, Наруто. Убирайся. Мне плевать как, если надо — вылетишь через окно, вниз с одиннадцатого этажа. Поди, твои олени тебя подхватят, — сквозь зубы процедил Саске, карие глаза презрительно впились в белобрысое недоразумение. А мозг отказывался признавать тот факт, что парнишка со школьных времён и мужчина, который стоит сейчас полуголый посреди его квартиры, — один и тот же человек. Наруто Узумаки. Его личная ошибка и погибель. Вселенная, видимо, слишком сильно презирает Учиху, если послала его сюда. И где же он так, блять, провинился? У Саске даже друзей нет, чтобы косячить перед людьми. Он не делает буквально ничего, кроме работы. Которая стала частью его жизни, если не частью его самого. — Ты видишь только сумму на чеке. И то, что Карин, видимо, заплатила неплохо, — на бледном лице выступила кривая ухмылка. Ну конечно же, если бы не красноволосая, этот придурок вряд ли удосужился бы почтить его своим вниманием. Если уж Узумаки было плевать все эти семь лет, то с чего вдруг ему объявляться сейчас? — О, — Наруто притворно-обиженно приподнял бровь, одновременно толкая брюки чуть ниже талии, обнажая V-образную линию мышц, ведущую вниз. Карие глаза предательски на миг скользнули вниз, проследив за движением рук. — Ты думаешь, я здесь только ради денег? Саске. Я человек справедливый. А ты кое-что задолжал мне семь лет назад. Пора возвращать. Узумаки наконец закрыл оставшуюся дистанцию между их телами. Не вплотную, а так, чтобы Учиха чувствовал каждое движение его грудной клетки при дыхании. Запах — резкий парфюм — ударил в нос брюнета, дурманя и путая мысли. — Так что, — Наруто прошептал, и его горячее дыхание опалило холодную щёку Учихи, — выбор за тобой. Либо ты отдаёшь должок добровольно. Либо… — он медленно провёл указательным пальцем по скуле Учихи, задевая подбородок. — Либо я возьму его сам. Как в старые добрые времена. Помнишь нашу последнюю встречу на крыше? Ты тогда тоже пытался делать вид… что не хочешь. А глаза… — он вдруг поднял взгляд, поймав взор брюнета, не давая тому отвести. — Глаза у тебя горели, как у голодного волчонка. Ничего не изменилось. Палец Узумаки был шершавым, тёплым и невыносимо наглым. Он оставил на мраморной коже горячий след, будто не просто коснулся, а застолбил территорию. Это прикосновение отозвалось в теле короткой, предательской дрожью — не от страха, а чего-то позабытого и стыдного. — Пф, не надумывай, Усуратонкачи. Как был тупым идиотом, так и остался, — с холодной яростью выдавил Учиха, отстраняясь, чтобы разорвать эту давящую, порочную близость. Его спина снова упёрлась в металлическую дверь. Бежать было некуда. Да и, блять, это вообще-то его квартира. — Кончай бредить. И пахнешь ты, к слову, дешёвым борделем. Слезай с моего порога. — Твой порог? — Наруто фыркнул, не отступая ни на шаг. Его голубые глаза сверкали азартом. — По-моему, я уже внутри. И порог тут ни при чём. Речь о долге. Он снова двинулся вперёд, плавно, как хищник, загоняющий добычу в угол. На этот раз его руки поднялись, медленно, давая брюнету время отреагировать, смерить расстояние для удара. Но вместо атаки они легли на дверь по обе стороны от головы Саске, замыкая его в клетку из голых, напряжённых рук и собственного тела. — Семь лет прошло, Аматэрасу. Стоило Учихе услышать это прозвище, как сердце пропустило удар, а зрачки сузились до булавочных головок. Сделал ли Узумаки это нарочно, или нет, оставалось гадать. Но тот факт, что он помнил — помнил слово, которое сам же и выковал когда-то, — сработал как спусковой крючок. Саске выстраивал стены на ходу, но постройка рухнула от одного слова. Не дав шанса. — Ты думал, я забыл? Я помню каждый твой вздох на той крыше. Каждый раз, когда ты смотрел на меня и тут же отводил глаза, будто обжёгся. Ты думал, это была игра? Два малолетних идиота, которые сами не знают, чего хотят? Его дыхание снова коснулось лица Саске, пахнущее теперь ещё и виски — терпким, взрослым, опасным. — Я знал, чего хочу. И сейчас знаю. А ты… — он наклонился ещё ближе, и их лбы почти соприкоснулись, — ты до сих пор бьешься в своей клетке. Только теперь ты построил её сам. Из тишины, пустых бутылок и этой… жалкой попытки сделать вид, что тебе ничего не нужно. Одна из его рук соскользнула с двери и легла на грудную клетку Саске, прямо над свитером. Ладонь была широкой, горячей, весомой. — Вот же оно, — прошептал блондин, и его пальцы слегка сжали ткань, будто пытаясь нащупать бьющееся под ней сердце. — Бьётся, как сумасшедшее. Скажи, от чего? От ярости? Или от того, что я, наконец, сказал вслух то, о чём ты боялся даже думать? Саске замер. Всё внутри него кричало, требовало оттолкнуть, ударить, стереть эту наглую ухмылку с его лица. Но тело… тело будто окаменело. Горячая ладонь прожигала свитер, а слова Наруто входили прямо в мозг, как отравленные иглы. Он был прав. В этом была самая чудовищная часть. Этот идиот видел его насквозь. Всегда видел. — Молчишь, — констатировал Наруто, и в его голосе прозвучало что-то вроде… сожаления? Нет, скорее разочарования. — Ну что ж. Тогда я продолжу шоу. Раз уж ты оплатил билет… даже не зная об этом. Его рука, которая всё ещё плашмя лежала на чужой груди, пришла в движение. Не вниз, к поясу — было бы слишком просто, слишком по-рабочему. Нет. Она поползла в сторону, медленно, с невыносимой наглостью, сминая мягкую ткань серого свитера. Пальцы скользнули через ключицу, к плечу, и дальше — к шее, зацепившись за воротник. — Знаешь, в чём разница между тобой тогда и сейчас? — его шёпот стал густым, липким. — Тогда ты отпрянул. А сейчас… Он не закончил. Вместо слов он наклонился. Его губы — сухие, чуть шершавые — коснулись нежной кожи Саске у самого основания шеи, чуть ниже линии челюсти. Прикосновение не было поцелуем. Это была проба. Проверка на выдержку, которая летела к чертям с каждым жадным вдохом. Воздуха катастрофически не хватало, а тело медленно растворялось под чужим натиском. От столь интимного прикосновения у Учихи сердце упало, а по телу пронёсся разряд, словно его шарахнуло током. Ярость, замешательство и тот самый, запретный голод слились в единый ослепляющий импульс. Его руки, до этого висевшие вдоль тела, взметнулись вверх. Одна впилась в белокурые волосы у затылка Наруто, сжимая их в кулаке у самых корней — не чтобы притянуть, а чтобы оторвать. Чтобы причинить боль. Чтобы заставить отступить. А другая сжала плечо, впиваясь ногтями в медовую кожу. Наруто выдохнул прямо в его кожу — низко и глухо. И прежде чем Саске успел его отдернуть, ответил. Зубы. Острые, точные, безжалостные. Вонзились в то же место. Это не был укус в порыве страсти. Это был акт агрессии. Чёткий, глубокий, застолбивающий. Боль вспыхнула яркой, белой звездой, смешавшись с невероятным, постыдным ощущением обладания. Саске перехватило дыхание. Кулак в волосах Наруто сжался ещё сильнее, ногти впились в кожу головы, но он не дёрнул. Он… замер. Застыл в этой немой борьбе: с одной стороны — дикая боль и желание вырваться, с другой — шоковая волна от того, что этот укус был ровно тем, чего он боялся и жаждал. Наруто не отпускал. Держал. Его дыхание обжигало кожу. Потом — медленно разжал челюсти. Отстранился всего на сантиметр, чтобы встретиться с Саске взглядом. Его голубые глаза пылали. А на его нижней губе, будто росинка, блестела капелька крови. Саске. Его крови. Он облизнул её, не отрывая взгляда. Ни слова. Это было уже слишком. Слишком близко, слишком реально, слишком… правдиво. Молчание висело между ними густым, наэлектризованным туманом. В нём было только тяжёлое дыхание и жгучее место укуса на шее. И тогда случилось то, чего не должно было случиться. То, от чего внутренний голос Саске взвыл в панике. Его рука, всё ещё сжимавшая белокурые волосы, дёрнула. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. Их губы столкнулись не в поцелуе. Это было столкновение. Атака. Ответный укус. Саске впился в губы Наруто с той же яростью, с какой тот впился в его шею, пытаясь стереть, перебить этот вкус крови, этот запах, эту правду. Это было грубо, неистово, отчаянно. Узумаки ответил тем же. Его руки вцепились в бока Саске, пальцы впились в рёбра сквозь свитер, прижимая его ещё сильнее к двери. От резкого удара спиной о дверь Учиха промычал прямо в чужие губы. Сознание брюнета давно отключилось, а тело не давало отчёта за свои действия. Его руки гуляли по светлым волосам, а затем спустились к шее, обвивая её, прижимая Узумаки ещё ближе к себе, будто в следующую секунду тот опомнится, поймёт ошибку и уйдёт. Неважно как — выломав дверь или через окно… Мозг окончательно предал Саске, раз в его голову закрались подобные мысли. Блондин разорвал контакт. Его губы — распухшие, блестящие от слюны и едва заметного мазка крови — растянулись в ухмылке. Он тяжело дышал, и каждый выдох опалял кожу Саске горячим, влажным облаком. Голубые глаза, остекленевшие от чего-то тёмного и неуправляемого, впились в карие с гипнотической, дьявольской ясностью. Его рука, всё ещё лежавшая плашмя на груди Саске, резко скользнула вниз, сминая шерсть свитера, прочертив жгучую полосу по животу, и впилась в ширинку. Не лаская. Сжимая. Через плотную ткань брюк он нащупал твёрдый, отчётливый бугорок и с силой, от которой у Саске перехватило дух, стиснул его. Саске замер. Всё его тело натянулось, будто по нему ударили током. Мышцы живота судорожно сжались, спина выгнулась, вдавливаясь в холодный металл двери. В горле сдавило комок — из ярости, из унижения, из невыносимого, внезапно обострившегося желания. И тогда, не отпуская взгляда, не ослабляя этой карающей хватки, Наруто медленно — с преувеличенной, почти кощунственной театральностью — начал опускаться. Звуки. Скрип кожи его красных штанов. Тупой, отчётливый стук колен о безупречный, холодный паркет прихожей Саске. Тихий, влажный звук, когда он сглотнул слюну, не отрывая глаз. Он оказался внизу. На коленях. В позе, от которой в любом другом контексте должно было гореть от стыда. Но в его осанке, в том, как он откинул плечи, как выпрямил спину, не было ни капли подчинения. Была провокация, вырезанная из мрамора. Взгляд исподлобья, горящий ледяным синим пламенем, был не взглядом слуги. Это был взгляд триумфатора, демонстрирующего свою власть в самом акте мнимого унижения. И чёрт возьми, Учиха соврал бы, сказав, что это выглядит убого. Потому что это было слишком хорошо. Слишком сексуально. Даже в самых потёмных фантазиях его сознание не рисовало подобных картин, а сейчас, в эту минуту, это происходило наяву. Он всё ещё смотрел прямо в глаза Саске, когда его свободная, слегка дрожащая рука потянулась к пряжке ремня Учихи. Щелчок металла о металл прозвучал в тишине громче выстрела. Затем — медленное, шипящее расстёгивание молнии. Каждый зубец, расходясь, казалось, высекал искру прямо в мозгу Саске, который всё ещё сопротивлялся, отказываясь воспринимать происходящее как реальность. Может, он окончательно спятил от одиночества, и это сон? Или он просто шизик? Но горячие прикосновения к его члену сквозь тонкую ткань боксёров возвращали его в реальность, вынуждая смотреть вниз сквозь приоткрытые ресницы. Холодный воздух неотапливаемой прихожей, пахнущий и одиночеством, обволок оголённую кожу, заставив её ёжиться, покрываясь мурашками. И тут же, не дав опомниться, его сменило дыхание Наруто. Горячее, ровное, осознанное. Наруто молчал, с особым, тяжёлым интересом рассматривая возбуждённый член, а Саске хотел провалиться сквозь землю. Он сам не знал, чего хочет — чтобы Узумаки наконец что-то сделал или хотя бы сказал хоть слово. Молчание длилось невыносимо долго. Достаточно, чтобы брюнет начал слышать собственный пульс, колотящийся в горле, сбитое дыхание и тиканье часов в глубине его небольшой квартиры. Достаточно, чтобы каждая мышца в его бёдрах и животе дёргалась от невыносимого, томительного напряжения. И тогда Наруто пошевелился. Не резко. Медленно, как в замедлённой съёмке. Он наклонился вперёд, и его выбеленные волосы упали ему на лоб, отбрасывая на лицо резкие тени. Он всё ещё смотрел — но теперь не в глаза Саске. Его взгляд был прикован к члену, который он взял и обхватил ладонью. Изучающий. Практичный. Как будто оценивал сложную задачу, которую вот-вот решит. Его дыхание стало ближе. Тёплое, влажное облако обволокло головку, заставив Учиху сжаться от внезапного контраста с холодным воздухом. Саске невольно дёрнул бёдрами вперёд, и тут же застыл, сгорая от стыда за этот непроизвольный, жадный жест. Наруто усмехнулся. Звук был низким, едва слышным, почти ворчанием, которое отозвалось вибрацией прямо внизу живота Саске. — Нетерпеливый, — прошипел он, и его голос был густым, грязным от возбуждения. Никакой бархатной театральности. Только сырая, неприкрытая нахальность. И тогда его язык коснулся кожи. Он не взял его сразу в рот. Хотелось подразнить. Увидеть, как меняется выражение лица, как краснеет бледная кожа, как тот отводит взгляд, смущённо глядя в потолок. Помучать. Влажный, обжигающий кончик коснулся чувствительной плоти. Он провёл снизу вверх, от самого основания к головке. Медленно. Влажно. Мучительно. Оставляя за собой полосу липкого, палящего жара. Будь проклят Узумаки, его язык был горазд не только на оскорбления. Задаваться вопросом, откуда блондин приобрёл навыки минета, Учиха не успел. Чужие губы обхватили головку полностью, а затем, одним уверенным движением, тот взял его член в рот целиком, тут же начиная ритмично двигаться. Учиха зажмурился, впиваясь затылком в дверь. Пальцы, всё ещё вцепившиеся в волосы Наруто, свело судорогой. Он пытался дышать, но воздух выходил прерывистыми, свистящими рывками. Звуки были отвратительными — громкими, мокрыми, непристойно интимными. Они заполняли тишину, вытесняя всё. Даже мысль. Тело Саске больше ему не принадлежало. Оно было заложником этого рта, этих рук, этого невыносимого, растущего как лавина напряжения внизу живота. Его бёдра подергивались, следуя ритму, который задавал Наруто — то замедляясь, то ускоряясь, то замирая с членом, глубоко утопленным в глотке, чтобы почувствовать, как всё внутри Учихи сжимается в предвкушении. Рука Наруто, та, что не была занята, скользнула вверх по внутренней стороне его бедра, грубо задрала край свитера и впилась ногтями в оголённую кожу таза. Боль, острая и чёткая, смешалась с наслаждением, создавая какую-то новую, извращённую форму реальности. Саске застонал — низко, сдавленно, сам ненавидя этот звук. — Вот так-то лучше, — прохрипел Наруто, оторвавшись на секунду. Его губы блестели, дыхание было тяжёлым и рваным. Он провёл языком по головке, собирая каплю влаги, и сглотнул, не отрывая глаз. — Звучишь почти… честно. Он тут же вернулся к делу, но теперь его движения стали целенаправленнее, жёстче. Он не ласкал. Он добивал. Язык вибрировал прямо под самой чувствительной точкой, а горло сжималось спазматически, и Саске понял — конец близок. Слишком близок. Он пытался оттянуть его, вцепившись в волосы Наруто, но тот только глубже принял его, и это было последней каплей. Всё сжалось, потом взорвалось. Белая, ослепляющая волна накатила изнутри, вымывая из головы всё — ярость, стыд, семь лет одиночества. Он кончил, с тихим, сорванным криком, в тот самый рот, который когда-то орал на него в школьном коридоре. Его тело обмякло, сползая по двери, но Наруто не дал ему упасть, удерживая за бёдра, пока последние судороги не отступили. Тишина. Только хриплое, его собственное дыхание. И звук, от которого по спине пробежали мурашки, — Наруто сглотнул. Медленно. Намеренно. Потом поднял голову. Его лицо было влажным, глаза — невероятно тёмными, почти чёрными от расширенных зрачков. Он облизнул губы. — Первый долг, — хрипло сказал он, — выплачен. Учиха не мог говорить, не мог дышать. Лишь смотреть, как блондин поднимается с колен, его движения немного скованны, но полны хищного энтузиазма. Он вытер рот тыльной стороной ладони и шагнул вперёд, снова сокращая дистанцию. Крепкие руки вновь легли на талию, словно им там и место. — Но это — были только проценты. Основная сумма ещё впереди. Его губы вновь накрыли чужие. Грубо, влажно, заставляя почувствовать на языке собственный вкус. Саске отшатнулся, но спина снова упёрлась в дверь, напоминая, как они вообще дошли до того, что Узумаки сделал ахриненный отсос. Вопрос, откуда, блять, такой талант, оставался открытым. Но главное, что прямо сейчас в мыслях брюнета было лишь одно. К чёрту благоразумие. Последствия. Они и так слишком далеко зашли. Узумаки сам виноват. Нечего было заявляться в таком виде… Причин для обвинений было много. Главное, что от этих нелепых мыслей Саске становилось легче. — В ванной, — выдавил он наконец, голос хриплый, разбитый. — Смазка. В шкафчике. Наруто замер, его брови поползли вверх. Потом он рассмеялся — тихо, беззвучно, одними плечами. В этом смехе было слишком много всего: и торжество, и какая-то горечь, и чёрт знает что ещё. — Ого, — протянул он. — Припасы на чёрный день. Или на… новогодний? Как предусмотрительно, Саске. Он отступил на шаг, давая пространство, которое теперь казалось невыносимо огромным и пустым. — Ну что ж, — Наруто кивнул в сторону коридора, ведущего вглубь квартиры. — Покажи, где тут у тебя этот стратегический запас. А потом… — его взгляд скользнул по дивану в гостиной, огромному, пустому, безнадёжно чистому, — …потом перейдём к главному пункту программы. Полному погашению долга. — Иди к чёрту, — проворчал Учиха, пытаясь отдышаться и взять себя в руки. Попытка была жалкой. Он ждал. Не как гость. Как хозяин, который просто даёт временную отсрочку. И Саске, с дрожью в коленях и пустотой вместо мыслей. Он оттолкнулся от двери, наспех оделся, словно это имело смысл, и на едва держащих его ногах пошёл в ванную, чувствуя на спине тяжёлый, обжигающий взгляд, шагавший за ним следом. Они вошли в ванную комнату, и пространство, которое обычно устраивало владельца, вдруг стало слишком тесным. Чистое, стерильное, выложенное холодным кафелем, оно пахло его гелем для душа — дорогим, с нотами кедра и мороза. Саске не мог назвать себя педантичным человеком, тем не менее, его квартира кричала об этом. Даже здесь всё было слишком чисто, аккуратно. Саске двинулся к шкафчику над раковиной, чувствуя, как взгляд Наруто сверлит его спину сквозь тонкую ткань свитера. Он потянул дверцу. Внутри, в идеальном порядке, стояли средства для ухода, зубная паста и… маленький, тёмный флакон с нейтральной этикеткой. Он схватил его, словно крадя, и развернулся. Наруто прислонился к косяку, его красные штаны кричаще нелепы на фоне безупречной белизны ванны. Он вытянул руку, ладонью вверх, в молчаливом требовании. Саске швырнул флакон. Тот поймал его одной рукой, не сводя глаз. — Ого, — он покрутил флакон в пальцах, изучая. — Durex Play. Не самый дешёвый вариант. Надеялся на кого-то особенного? Или это для личного пользования? — Его голос был ровным, но в уголках глаз заплясали ядовитые искорки. — Заткнись и делай что должен, — прошипел Саске, скрестив руки на груди. Защитная поза. Смехотворная. Стоя здесь, с разорванной губой и невысохшей спермой на коже, пытаться делать вид, что именно он контролирует ситуацию? — «Должен», — блондин повторил, притворно задумчиво. — Интересная формулировка. Я уже выполнил то, за чем меня наняли. Всё, что происходит сейчас… — он оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперёд, загоняя Учиху к раковине, — …происходит сверх программы. По взаимному… согласию. Он был снова слишком близко. Кажется, Наруто вовсе не знакомо понятие личного пространства, подумал на мгновение Саске, а затем перед глазами возникла сцена, как Узумаки стоял перед ним на коленях, заглатывая его член. Ну да, не знакомо вообще-то. Саске упёрся поясницей в холодный край раковины. Бежать было некуда. Опять. — Так что давай без этого, — его шёпот был обжигающим. — Ты этого хочешь. Я этого хочу. Семь лет мы этого хотели. Прекрати прикидываться. Его голубые глаза, всё ещё тёмные, буравили Саске, вытаскивая наружу всё, что тот пытался похоронить. Учиха отвел взгляд — и поймал своё отражение в зеркале. Разбитое. Растрёпанные волосы, дикие глаза, укус на шее, алеющий, как клеймо. Он выглядел как последний человек, который должен был контролировать ситуацию. — На… — голос сорвался. Он сглотнул. — Наруто. Это было не «да». Это было не «нет». Это было признание. Его имя, произнесённое этим тоном, после всего, что было, — стало белым флагом. Наруто выдохнул, и в его дыхании прозвучало что-то, похожее на облегчение. Он отступил, давая Учихе вновь личное пространство. Учиха оттолкнулся от раковины и прошёл мимо него, не глядя, чувствуя, как по спине бегут мурашки от близости. Он вышел в коридор, и пространство гостиной, огромное и пустое, снова обрушилось на него. Подойдя к белоснежному дивану, на котором он коротал своё одиночество буквально полчаса назад. Но теперь, вместо привычного одиночества, он будет делить это место с ним. Руки снова потянулись к краю свитера, чтобы снять его, но застыли в воздухе. Это было слишком похоже на раздевание. На добровольность. — Свитер можешь оставить, — раздался голос сзади. Наруто стоял посреди квартиры. — А вот с этим… — он мотнул головой в сторону его брюк, — …придётся попрощаться. Сам, или с моей помощью. Саске повернулся к нему спиной, чувствуя себя нелепо, и стал расстёгивать брюки. Ткань, пахнущая его собственным потом и возбуждением, соскользнула на пол. Он стоял в боксёрах и свитере, спиной к человеку, который через минуту войдёт в него, и чувствовал, как стыд и желание борются в нём с равной, сокрушительной силой. За его спиной послышался щелчок открываемой крышки флакона. Звук был громким в тишине. — Ложись, — снова подал голос блондин. — На живот. Его слова прозвучали как приказ. Твёрдо и уверенно. Будто он отдавал его каждый день. Брюнет почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от осознания, смешанного с предвкушением. Он медленно, будто через силу, опустился сначала на колени, а затем лёг на прохладную кожу дивана, уткнувшись носом в подушку. Она пахла его запахом — чистотой, одиночеством. Скоро запах изменится. За его спиной послышался шелест, скрип кожи о кожу — Наруто снимал оставшуюся одежду. Потом — шаги. Босые ступни по паркету. Саске зажмурился, вцепившись пальцами в ткань дивана. Было тяжело принять тот факт, что сейчас он займётся сексом не просто с очередной интрижкой, которые иногда скрашивали его слишком серые будни. А с Узумаки. Которого не видел долгие годы. И вместо того, чтобы провести их первую встречу в каком-нибудь кафе или тихом парке, они проводят её на диване, на котором его поимеют. И Учиха ведь даже не против. Первым пришло дыхание — горячее, у самого уха. — Расслабься, — прошептал Наруто, и его голос был непривычно низким, без насмешки. Ладонь. Широкая, шершавая, легла на поясницу, прижимая его к дивану. Саске вздрогнул. Потом — прикосновение пальцев, холодных и скользких от смазки, к его ягодице. Он сжался, мышцы живота напряглись до боли. — Я же сказал, — Наруто ударил его ладонью по бедру, несильно, но звонко. Шлепок прозвучал похабно. — Расслабься. Ты же не в первый раз. Это было правдой, и от этого становилось вдвойне унизительнее. Его тело, знающее эту механику, предательски отозвалось на давление. Первый палец вошёл туго, но без сопротивления. Холодно, скользко, знакомо. Саске задышал глубже, носом в подушку, пытаясь поймать ритм. Наруто не торопился. Он работал одним пальцем методично, то вводя, то выводя, пока мышцы не перестали судорожно сжиматься. Потом добавил второй. Тихий стон вырвался из уст брюнета, но тот тут же упёрся лицом в подушку — то ли боялся быть услышанным давно пьяными соседями, то ли просто стеснялся. Учиха в целом всегда был тихим в сексе. Его половые партнёры на это не обращали внимания, руководствуясь лишь собственным желанием удовлетворить себя. Наруто не был глуп. Реакция брюнета была показательной. Поэтому он начал двигать пальцами внутри активнее, нащупывая ту самую точку, от которой Учиха поплывёт окончательно. — Хватит прятаться в подушке, — его голос прозвучал прямо у уха, влажно и настойчиво. — Я хочу тебя слышать. Его слова впились в кожу жгучим шипом. Саске затаил дыхание, но пальцы внутри не давали забыться — они двигались глубже, упорнее, с мерзкой, профессиональной точностью. И нашли. Удар. Чистый, ясный, ослепляющий. Электрический разряд пронзил его от самого копчика до макушки. Из горла Учихи вырвался звук — не крик. Низкий, глубокий, почти рычащий стон, который он тут же подавил, впившись зубами в собственную губу. Его тело содрогнулось, бёдра затряслись, но не отпрянули — они подались навстречу, предательски жаждущие повтора. — Ага… — голос Наруто прозвучал удовлетворённо, почти ласково. — Вот она. Он надавил на простату снова, и на этот раз двинул круговыми, выматывающими движениями, прямо по тому месту. На этот раз брюнет не смог заглушить себя. Стон сорвался с его губ — долгий, вибрирующий, полный такой наглой, животной правды, что от него самого стало стыдно. Он звучал неприлично. Звучал прекрасно. — Вот так… — блондин дышал ему в шею, его голос был низким, срывающимся, будто и ему самому тяжело было держаться. — Вот так, Саске. Ты прекрасен. И твой голос… Мне нравится. Не сдерживайся. Он добавил третий палец. Растяжка была уже не болью, а необходимостью. Учиха закинул голову назад, обнажив горло, и из его груди вырвался хриплый, прерывистый звук, похожий на сдавленный плач. — Я… — его собственный голос прозвучал чужим, сорванным, но удивительно мягким, бархатным от наслаждения. — На… Наруто… блять… — Что? — тот наклонился ещё ближе, его губы коснулись уха. — Не слышу. Голосом. И он вынул пальцы. Пустота была почти невыносимой. Учиха издал короткий, жалобный звук — почти что нытьё, — и его бёдра бессознательно толкнулись назад, в поисках контакта, заполнения. — Боже… — Наруто прошептал, и в его голосе не было ни капли прежней насмешки. Было оцепенение. — Вот чёрт. У тебя… глаза. Когда ты так смотришь… Он не договорил. Слова потеряли смысл. Вместо них было действие. Не грубое, но неотвратимое. Он приподнял Саске за бёдра, перевернул на спину — плавным, почти бережным движением — и начал входить. Медленно. Неумолимо. С долгим, нарастающим давлением, которое вытесняло воздух из лёгких Саске не резко, а постепенно, пока тот не издал долгий, дрожащий выдох. Боль была приглушённой, далёкой, потонув в ощущении полноты. В том, что пустота, сводившая с ума, была наконец заполнена. Занята им. — Вот, — выдохнул блондин над ним, застыв на месте, вжатый в него до предела. Его лицо было освещено не яростью, а глубоким, потрясённым изумлением. Он смотрел на Саске, будто видел рассвет после долгой ночи. — Вот где… ты должен был быть всегда. Боже. Ты… ты идеален, Саске. Он начал двигаться. Длинные, медленные толчки, растягивающие время, каждый из которых отдавался в тишине комнаты тихим, влажным звуком и тихим, сдавленным всхлипом из груди Саске. Наруто не просто двигался. Он исследовал. Его взгляд, ясный и невероятно мягкий, скользил по лицу брюнета, ловил каждую тень, каждое изменение. — Смотри на меня, — попросил он, и его голос был тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Пожалуйста. Я хочу видеть… всё. Каждый твой взгляд. Он наклонился ниже, и его дыхание смешалось с дыханием Учихи в один тёплый поток.— Твоя кожа… — он провёл кончиком носа по его щеке, чуть касаясь. — Она сияет сейчас. Будто изнутри тебя светится луна. Нереальный. Саске не мог ответить. Он мог только сжимать его ногами, чувствуя, как с каждым долгим, глубоким движением внутри него что-то тает, растворяется. Его стоны стали не громче, а чище. Как тихая, отчаянная мелодия, которую он больше не в силах был скрывать. — Да… вот так, — Наруто шептал, его губы едва касались угла рта Саске. Его ритм оставался размеренным, но каждый толчок теперь был прицельным, точным, задевая то место внутри, от которого сознание Саске уплывало сладкими, тёплыми волнами. — Ты… какое чудо. Вся эта твоя сталь снаружи… а внутри… такая нежность. Такая горячая, живая нежность. Моя. Пусть хоть на одну ночь… моя. Он чуть ускорился, но не потеряв этой странной, гипнотической плавности, от которой плавилось не только сознание, но и душа Учихи. Слова лились из уст блондина тихим, сбивчивым потоком, полным изумления: — Такой невероятный и такой податливый сейчас... единственный. Это не было лестью. Это было откровение. Каждое слово, тихое и благоговейное, поднимало Саске всё выше, к той самой точке, где исчезает стыд, ярость, семь лет одиночества. Оставалось только это — взгляд, полный немого изумления, и тело, принимающее его так, будто ждало только этого. Саске был на грани. Совсем. И Наруто, казалось, чувствовал это каждой клеткой. Он обвил его член пальцами, двигаясь в том же, бесконечно растянутом ритме, и это стало последним, совершенным штрихом. — Кончай, — прошептал Узумаки, и это прозвучало не как приказ, а как самая сокровенная просьба. — Пожалуйста. Дай мне увидеть это. Дай мне… запомнить тебя таким. Прекрасным. Пожалуйста. И Саске… отпустил. С тихим, протяжным, почти печальным стоном, который оборвался, превратившись в беззвучный вздох. Его тело затрепетало, выгнулось в немой, совершенной дуге, и мир растворился в золотисто-белом, тёплом сиянии. Наруто наблюдал за этим, затаив дыхание, его собственные глаза стали влажными от переполняющего чувства. И через мгновение, с последним, глубоким, благодарным толчком, он последовал за ним, издав тихий, сдавленный стон и прижавшись лбом к его плечу, как к самому дорогому в жизни.

***

Тишина зимнего утра была густой и хрустальной. Первый бледный свет нового года пробивался сквозь шторы, отбрасывая тени на безупречный паркет. Наруто проснулся от тишины. Не той, что бывала после очередного рабочего дня. Не гнетущей и одинокой. А мирной. Тяжёлое, тёплое одеяло было заботливо натянуто до подбородка. Он лежал на диване, и всё его тело ныло приятной, глубокой усталостью, как после долгой и честной работы. Что, по факту, и было. В голове вновь вспыхнули сцены этой ночи, и её прекрасное окончание, несмотря на то, что пришлось тащить брюнета в ванную. Но принимать душ вместе было отдельным бонусом к приятностям. Узумаки потянулся, и его нос тут же уловил вкусный аромат, доносящийся из кухни. Блондин сел, скинув одеяло. На полу, аккуратно сложенные, лежали его собственные вещи — красный бархат, штаны. А на стуле рядом висели другие — простые чёрные треники и серая футболка. Учихи. Наруто натянул их. Ткань была мягкой, пахла тем же дорогим кондиционером, что и вся квартира. Штаны сидели свободно, футболка оказалась немного маловата в плечах. Он вышел в коридор, ведомый запахом еды. На кухне, спиной к нему, у плиты стоял Саске. В простой тёмной футболке и трениках. В руке — шпатель. Он помешивал что-то на сковороде, его движения были точными, автоматическими. Поза была прямой, но без привычной стальной скованности. Просто человек, готовящий завтрак. Наруто остановился в дверном проёме, глядя на эту картину. На стриженный затылок, на линию плеч под тонкой тканью. И что-то в его груди сжалось — не больно. Тёпло. Он подошёл сзади, неслышно. Не спрашивая разрешения. Просто обнял его за талию, прижался лбом к его лопатке, вдыхая знакомый, уже свой запах — кофе, чистого хлопка и под ним — тёплую, живую кожу. Саске не вздрогнул. Не отстранился. Он просто замолчал на секунду, потом снова начал двигать шпателем. Его голос, когда он наконец заговорил, был спокойным, ровным, как поверхность озера на рассвете. — С Новым годом, сволочь. За его спиной Наруто улыбнулся. Широко, по-настоящему, чувствуя, как смех разливается теплом по всему телу. Он прижался щекой к его спине, и его ответ прозвучал тихо, для одного уха, полный странной, неподдельной нежности: — С Новым годом, Саске. Завтрак пахнет убийственно. Он не сказал «спасибо». Не сказал «прости». Не спросил «что теперь». Он сказал про завтрак. И в этой простой, бытовой фразе между ними вдруг выросло что-то новое. Хрупкое, как первый лёд. И тёплое, как этот самый первый завтрак в новом, неизвестном году.