The Secrets We Kept

Март 2027-го Шейн всё ещё сидит в своём кабинете, хотя все коллеги уже давно разошлись по домам. Вокруг стоит тишина. Слышно лишь гудение электрических ламп и редкое поскрипывание старой арены перед наступлением ночи. На столе открыт ноутбук, на экране которого проигрывается запись их сегодняшней победной игры против Торонто, но Шейн её толком не смотрит. Взгляд его то и дело соскальзывает на фотографию на рабочем столе. Они сделали её прошлым летом. У озера втроём. Лили здесь четырнадцать, она смеётся, причёска растрепалась после купания. Илья одной рукой обнимает Шейна за плечи. Шейн смотрит прямо в камеру, Илья — на него. Все выглядят счастливыми. И не только выглядят. Шейн берёт фоторамку в руки. Проводит большим пальцем по стеклу. Шестнадцать лет прошло с той судьбоносной ночи в Вегасе. Почти пятнадцать — с рождения Лили. Десять — с тех пор, как они объявили об отношениях. Восемь — со свадьбы. Два — с завершения карьеры Ильи. Иногда кажется, что минула вечность. Иногда — что всё вовсе произошло буквально вчера. Шейну было двадцать, когда всё закрутилось. Беременный, до смерти испуганный, уверенный в том, что делает правое дело, решив умолчать про Лили. Сейчас ему тридцать шесть. Он главный тренер «Оттавских Кентавров». Уже как пятый сезон подряд. Команда уважает его — по-настоящему. Не только потому что когда-то он и сам был в Лиге, но и потому что из него вообще-то получился неплохой тренер. Признаться, тренирует он так же хорошо, как когда-то играл. Шейн нашёл своё призвание. Илья взял его фамилию после замужества. Илья Холландер. Сердце Шейна до сих сжимается от этого факта, стоит ему увидеть новое имя Ильи в каких-нибудь документах. Спустя два года после свадьбы Илья получил канадское гражданство. Расплакался во время вручения. Признался судье на русском, что для него это — словно наконец-то обрести дом. Они замужем. Официально. Все на свете знают, кем они приходятся друг другу. Знают о Лили. Знают об их семье. Просто не было. Каминг-аут в 2017-м вышел напряжённым. Безумие в СМИ. Спекуляции. Вопросы. Чуток поддержки. Чуток ненависти. Но они пережили и это. Более того — стали ещё счастливее. После каминг-аута Илья ещё восемь лет представлял Оттаву. Он завершил карьеру раньше многих, но тело сказало — пора. Слишком много ударов. Слишком много травм. Слишком много ночей они встретили, прижимая лёд к его коленям, плечам, спине. Он мог бы отыграть ещё сезон. Может — два. Но Илья не пожелал. — Я хочу быть здесь, — сказал он. — С Лили. С тобой. Не хочу пропустить ни секунды. Ни одной её игры, ни одной школьной постановки, ни одного… Ничего. Так что он ушёл из профессионального хоккея. Чем он занимается сейчас? Ну, домохозяином его можно назвать с натяжкой. Потому что то, что он делает, — гораздо больше. Волонтёрит у Лили в школе. Тренирует её любительскую школьную команду (потому что, разумеется, их дочь играет в хоккей). Окончил несколько онлайн-курсов по психологии. Иногда комментирует хоккейные матчи на канадском спортивном канале. Занят. Активен. Счастлив. Но по большей части — просто находится рядом. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь. Рядом. Этого он не мог себе позволить, пока был в профессиональном спорте. Взгляд Шейна перемещается к ещё одной фотографии, стоящей на столе. Их свадьба. Маленькая церемония. Только семья и близкие друзья. Родители Шейна. Лили была их цветочной девочкой. На фото ей семь. Она гордо стоит в своём красивом платьице. На Шейне серый костюм. Илья — в тёмно-синем. Оба они расплакались, когда дело дошло до свадебных клятв. Лучший день моей жизни, думает Шейн. Наравне с днём, когда родилась Лили. Его телефон тренькает уведомлением. Он переводит взгляд. Это Джонсон, помощник. Ответил пальцем вверх на план завтрашней тренировки, что ранее скинул Шейн. Он откладывает телефон. В голове всплывает разговор, случившийся несколько лет назад. Они лежали в постели. Лили, которой было десять, уже спала в своей комнате. Шейн притих. Илья выводил пальцем узоры на его плече. — Я тут подумал, — наконец выдал Шейн. — Это опасно, — поддразнил его Илья. — О том чтобы… завестивторогоребёнка. Илья замер. — Что? — Я просто… — Шейн осёкся. — Ты пропустил первые годы жизни Лили. Беременность, рождение. И я подумал, может, нам стоит подумать о втором ребёнке, чтобы в этот раз ты смог пройти этот путь с самого начала? Тишина. И следом: — Нет. Шейн развернулся к Илье. — Нет? — Шейн, — Илья сел, включил свет на тумбочке. — Ты правда хочешь второго ребёнка? Или это потому, что хочешь загладить вину? Шейн открыл рот. Захлопнул обратно. — Я… — начал и сразу остановился. — Я не знаю. Я просто подумал, что ты заслуживаешь пережить такой опыт. Быть рядом с самого начала. — А ты? — спросил в ответ Илья. — Ты готов отказаться от тренерства? Взять декрет на два года? Снова возиться с памперсами бессонными ночами? — Я… — Шейн не знал, что сказать. Потому что — нет. Он не был готов. Не совсем. Он любил Лили. Он бы пожертвовал всем ради неё. Но ещё один ребёнок? Ещё одна беременность? Ещё два года в отрыве от работы? — Нет, — тихо признался Шейн. — Не думаю. — Тогда почему ты спрашиваешь? — Потому что чувствую себя виноватым, — прошептал Шейн. — Я забрал это у тебя. И подумал: может, у меня всё же получится как-то восполнить? Илья обнял его лицо ладонями. — Ребёнок — не какой-то утешительный приз, любовь моя. Не способ исправить ошибки прошлого. — Я знаю. — И я не позволю тебе отказаться от тренерства, — настойчиво продолжил Илья, — ни ради меня. Ни из-за чувства вины. Ты слишком хороший тренер. И слишком любишь свою работу. Глаза защипало. — Но ты столько всего пропустил. — Я знаю, чтó я пропустил, — голос Ильи был строг, но не суров. — И да, это было больно. Но я тоже виноват в произошедшем. Мы не можем изменить наше прошлое. Мы можем лишь жить настоящим. И того, что у нас есть, — Илья взмахнул рукой в воздухе, показал в сторону комнаты Лили, — мне достаточно. Более чем. Шейн медленно кивнул. — Хорошо. Я понял. — А звучишь, как будто не очень. — Нет, ты прав, — Шейн выдавил из себя слабую улыбку. — Я не уверен, что хочу второго ребёнка. Я просто чувствовал себя так, словно должен хотеть этого, если захочешь ты. — Ну что ж, я не хочу, чтобы ты так думал, — уверенно сказал Илья. — Одной идеальной дочери — достаточно. И одного шикарного мужа тренера, который не обижается на меня за то, что я заставил его отказаться ради меня от карьеры, — тоже. Шейн издал тихий смешок. — Я бы никогда на тебя не обиделся. — Я припомню тебе эти слова, когда снова вымою посуду «неправильно», — с улыбкой сказал Илья и потянул Шейна за собой обратно в постель. — Мы можем больше не обсуждать эту тему? Один ребёнок. Одна семья. Всё уже идеально. — Уже идеально, — эхом повторил Шейн. И он правда так считал. Иногда, конечно, его посещает мысль, как это могло бы быть. Ещё один ребёнок. Ещё один маленький человек, у которого глаза Ильи или улыбка Шейна. Но потом он думает о тренерстве. О команде. О карьере, которую удалось построить. И знает, что Илья был прав. Это дело, которое он тоже любит всей душой. Экран телефона снова загорается. На этот раз пишет Илья. Илья: Ты собираешься домой или снова решил заночевать в офисе? Шейн улыбается. Шейн: Уже еду. Тридцать минут. Илья: Хорошо. Я приготовил ужин. Типа два часа назад. Он уже остыл. Шейн: Да неужели ;) Он закрывает ноутбук. Берёт свой плащ. Выдвигается домой.

⨳

Шейн подъезжает к дому в начале девятого, опоздав почти на час, потому что по дороге на выход из арены его остановили миллион раз. Свет в доме ещё горит. Тёплый. Гостеприимный. Но что-то… не так. Шейн руку готов отдать на отсечение. Что-то произошло, пока он был на работе. Он берёт сумку с пассажирского сиденья. Включает сигнализацию и поднимается на крыльцо. — Я дома, — объявляет он, открывая входную дверь. Тишина. Затем с кухни доносится: — Я здесь. Голос Ильи. Напряжённый. Сдержанный. Шейн вешает плащ. Ставит сумку на пол у двери. Направляется на кухню. Илья стоит у стойки, руки сложены на груди, челюсти плотно сжаты. На Шейна он не смотрит. — Привет, — осторожно начинает Шейн, — всё нормально? — Всё просто отлично, — Илья по-прежнему не смотрит в его сторону. — Ты какой-то… напряжённый? — У меня всё отлично. — Илья? — Я сказал, всё отлично, Шейн. Определённо не отлично. Шейн становится у плиты. Прислоняется поясницей к столешнице. Пытается поймать взгляд Ильи. — Что случилось? — Спроси у своей дочери. Своей дочери. Не у нашей. Своей дочери. Значит, Лили что-то начудила. И Илья теперь сердится. — Где она? — спрашивает Шейн. — У себя в комнате. Где она БУДЕТ СИДЕТЬ, пока ей не исполнится тридцать. Несмотря на ситуацию, Шейн едва сдерживает улыбку. — Всё так плохо? — Ужасно. Она нарушила комендантский час. Опоздала на сорок пять минут. Не написала. Не позвонила. Ничего. Шейн морщится. — Да, это… не очень здóрово. — Не очень здорово? Она НАКАЗАНА. На две недели. У Шейна всё внутри обмирает. — Да что произошло? — Мы договорились, что она вернётся в семь. Лили пришла без пятнадцати восемь. Ни одного сообщения. Ни одного звонка, — голос Ильи подозрительно спокоен. — И когда я спросил об этом, она сказала, что ненавидит меня. Шейн хмурится. — Илья… — Я знаю, что она вовсе не имела это в виду, — Илья наконец-то переводит на него взгляд. Белки покрасневшие. — Но сказала именно так. И от этого всё равно, — он прерывается, — всё равно больно. Шейн немедленно подходит к нему. — Ох, прости. — За что ты извиняешься? Тебя здесь даже не было. — Я извиняюсь, потому что знаю, как больно это услышать, — Шейн обнимает Илью со спины. Чувствует его дрожь. Илья прижимается к его груди. Совсем чуть-чуть. — Я просто хотел, чтобы она была в безопасности. Это так плохо? Желать знать, где находится твой ребёнок? — Нет, это не плохо. Это значит быть родителем. — Тогда почему она делает из меня главного злодея? — Потому что ей четырнадцать. Почти пятнадцать. И проверять границы дозволенного — именно то, чем занимаются все подростки, — Шейн целует Илью в плечо. — Она вовсе не считает тебя злодеем. Она думает, что ты её гиперопекаешь. И ты правда это делаешь. Чуть-чуть. — Ничего я НЕ гиперопекаю! — Чуть-чуть, — с нежностью в голосе повторяет Шейн. — Но это потому, что ты любишь её. Потому что тебя ужасает одна лишь мысль, что с ней может что-то приключиться. Илья молчит. — Я хочу назад мою принцессу, — говорит наконец. Едва слышно. — Мою маленькую девочку, которая считала меня героем. Которая хотела, чтобы я читал ей сказки и учил русским словам. А теперь я, видите ли, плохой парень, который ей всё запрещает. Шейн крепче обхватывает его руками. — Ты не плохой парень. Ты её папа. И она любит тебя. Даже когда злится на тебя. Даже когда произносит обидные слова, в которые сама не верит. Она тебя любит. — Точно? — Точно.

⨳

Ранее этим вечером 19:45 Входная дверь открывается. Закрывается. Шаги в прихожей. Илья сидит на диване, скрестив руки на груди, смотрит, как на часах сменяются цифры: 19:46. Лилия появляется в дверях гостиной. Беззаботная. Расслабленная. — Привет, пап. — Ты опоздала, — ровным голосом сообщает Илья. Слишком ровным. Лили смотрит на экран своего телефона. — Всего на сорок минут. — На сорок пять минут, — поправляет её Илья. — Комендантский час начался в 19:00. Не в 19:30. Не в 19:45. Ровно в семь. — Я знаю, мы просто тусовались и… — Ты предупредила меня в сообщении? — Я забыла. — Ты позвонила? Лили переминается с ноги на ногу. — Нет, но, пап, не такая уж это и проблема. Я ведь была у Эммы. — Не такая уж и проблема? — Илья медленно поднимается с дивана. — Я провёл сорок пять минут, не зная, где находится моя дочь. Да, это проблема. — Но я была у Эммы! Ты ведь знаком с ней! — Даже если ты пила чай с самим премьер-министром, это ничего не меняет, — утрирует Илья. — Ты нарушила комендантский час. Ты не сообщила. Это неприемлемо. Несмотря ни на что, на лице Лили на секунду возникает улыбка, когда она слышит про премьер-министра. Однако она быстро берёт себя в руки. — Пап, ты делаешь из мухи слона. — Правда? — Илья наклоняет голову к плечу. — Ну давай, расскажи мне, как я должен был отреагировать? — Ничего же не случилось! Со мной всё в порядке, — повышает голос Лили. Илья в ответ голос не повышает, но в тоне появляется сталь: — В этот раз. И я даже не знал об этом. Потому что ты не посчитала нужным сообщить. Лили скрещивает руки на груди. Полностью отзеркаливает позу Ильи. — Я опоздала на сорок пять минут. Не то чтобы это тянуло на преступление. — О, любопытно. Значит, теперь мы торгуемся. Хочешь, чтобы мы перенесли комендантский час на сколько… На восемь? На девять? На двенадцать? На какой цифре ты захочешь остановиться? — На какой-нибудь адекватной! — Лили топает ногой. — Семь часов вечера в будний день для четырнадцатилетнего подростка — более чем адекватный комендантский час. — Нет, это НЕ ТАК! Все мои друзья… — Мне всё равно, во сколько возвращаются домой твои друзья, — спокойным тоном перебивает её Илья. — У нас с тобой свои договорённости. Лили сжимает челюсти. — Это НЕСПРАВЕДЛИВО! — Жизнь вообще несправедлива. Ты под домашним арестом. — ЧТО? — голос Лили взлетает на целую октаву. — Ты сейчас СЕРЬЁЗНО? — Две недели. После школы сразу домой. Никакого телефона после восьми вечера. — Это же БЕЗУМИЕ! Только за то, что я пришла на сорок пять минут позже? — За то, что нарушила правила и даже не предупредила, — напоминает Илья, всё ещё отлично владея собой. — Иди к себе в комнату. — Это просто НЕЛЕПО! — Лили вскидывает руки. — Ты ведёшь себя абсурдно! — Я веду себя как твой отец. В комнату. Сейчас же. — Я не могу в это ПОВЕРИТЬ! Ты просто НЕВЫНОСИМ! — Меня называли и похуже. — НЕ СОМНЕВАЮСЬ! — Лили поворачивается в сторону лестницы. — Ты ХУЖЕ ВСЕХ! — Услышал тебя. — А-А-А!!! — Лили демонстративно топает по ступеням, с каждым шагом всё громче и громче. Доходит до своей спальни. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ХЛОПОК. Сотрясается весь дом. Илья садится обратно на диван. Даже не вздрогнул. — Если ты сломаешь дверь, будешь сама платить за ремонт! — спокойно предупреждает он. Со второго этажа доносится приглушённый подушкой крик отчаяния. Илья позволяет себе маленькую улыбку. Вот это моя девочка. Потом улыбка сходит на нет. Потому что Лили сказала, что ненавидит его. И даже понимая, что она вовсе так не считает, даже понимая, что это подростковый бунт… Это всё равно ранит. Он хватается руками за голову.

⨳

Настоящее время Комната Лили Шейн стучит в дверь. — Что надо. Он открывает дверь. Лили лежит на кровати. На животе. С телефоном в руке. — Лили. — Я не хочу говорить об этом. — Ну, мы уже об этом говорим, — Шейн присаживается на краешек кровати. — Что стряслось? — Папа ведёт себя просто нелепо, — бубнит Лили в подушку. — Вот что. — Ты опоздала на сорок пять минут. — Ну и что? Я была у Эммы. Не то чтобы я занималась не пойми чем. — Но папа-то об этом не знал. Потому что ты не написала ему. Лили закатывает глаза, вперяется взглядом в потолок. — Я забыла. Это же не конец света! — Лили, посмотри на меня. Она не делает этого. — Лили. С театральным вздохом Лили разворачивается к Шейну. — Ты ведь знаешь, почему папа себя так ведёт? — мягко спрашивает Шейн. Лили кривит лицо. — Потому что он гиперопекающий. — Потому что он пропустил три с половиной года твоей жизни, — исправляет её Шейн. — Не застал тебя совсем малышкой. Не застал момент, когда ты научилась говорить и ходить. Не застал твой первый день в детском саду. Не застал много чего. Теперь Лили молчит. — Поэтому когда ты не приходишь домой вовремя и даже не предупреждаешь, — продолжает Шейн, — его мозг перебирает худшие варианты. Потому что однажды папа уже терял тебя. И одна только мысль о том, что это может произойти снова, что с тобой что-то случится, до смерти пугает его. — Я понимаю это, — тихо отвечает Лили. — Я просто… забыла. — Я знаю. Но у всего есть последствия. Папа хочет знать, что ты в безопасности. Что ты напишешь, если что. Что он не потеряет тебя ещё раз. Глаза Лили начинают блестеть. — Я вовсе не имела это в виду — что ненавижу его. — Я знаю. Но он об этом пока не слышал. Ты должна сказать ему. — Вряд ли он теперь захочет говорить со мной. — Лили, — голос Шейна по-доброму строгий. — Он сидит внизу прямо сейчас, чувствует себя абсолютно разбитым, думает, что дочь его ненавидит. Поверь мне — он очень хочет поговорить с тобой. Лили садится на кровати. Вытирает глаза. — Ладно. — И ещё, Лили… — Да? — Ты по-прежнему наказана. Она стонет. — Па-ап! — Две недели. Твой папа абсолютно прав. — Это несправедливо! — Жизнь вообще несправедлива. Давай. Спускайся.

⨳

Илья сидит на диване. Пялится в пустоту. Он поднимает глаза, когда слышит, как на первый этаж спускаются Шейн и Лили. Лили медлит на последней ступеньке. — Пап? — зовёт тонким голосом. — Да? — Прости меня, — она подходит ближе. — За то, что опоздала. За то, что не написала. Но прежде всего… за то, что я тебе сказала. Илья сидит неподвижно. — Я не имела этого в виду, — продолжает Лили, начиная плакать. — Я тебя не ненавижу. Я просто разозлилась, вот и сказала глупость. Но я тебя не ненавижу. Я тебя люблю. Очень сильно. Илья на секунду прикрывает глаза. Когда он открывает их снова, ресницы мокрые. — Иди сюда, принцесса. Лили подбегает к нему. Илья заключает её в крепкие объятья. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он ей в волосы. — Всегда. Даже когда ты ведёшь себя как ужасный подросток, что нарушает комендантский час. Лили рыдает. — Даже когда ты чересчур меня опекаешь и устраиваешь драму? — В такие моменты — особенно, — он отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза. — Но ты всё ещё наказана. — Я в курсе, — Лили вытирает слёзы. — Но две недели — это же просто смешно. — Услышал тебя. Всё ещё две недели. — Попытка не пытка. Илья едва сдерживает улыбку. — Сходи умойся. Потом домашка. И спать. — Но сейчас только полдевятого! — Ох, как же много у тебя времени, чтобы переделать все упражнения! Лили вздыхает, когда поднимается к себе. Замирает на полпути. Оборачивается. — Люблю тебя, пап. — Люблю тебя, принцесса. Она исчезает на втором этаже. Илья и Шейн сидят несколько мгновений молча. — Это было жёстко, — наконец говорит Шейн. — Да. Весьма, — Илья прижимается к нему. — Но вроде мы справились. — Мы всегда справляемся. — Потому что мы вместе. Шейн целует его в висок. — Вместе. Шейн сдвигается. Садится поближе к Илье. Илья привычно закидывает ему руку на плечо. — Шестнадцать лет прошло, — произносит Шейн, — с ночи в Вегасе. С того момента, как всё началось. — Девятнадцать, если считать с момента нашей встречи, — напоминает Илья. — Чемпионат среди юниоров, 2008-й. — Точно. Девятнадцать лет, как мы знакомы. Лили почти пятнадцать. — И три с тех пор, как я ушёл из команды, чтобы сидеть дома с подростком, который потом заявляет, что ненавидит меня. Шейн смеётся. Прижимается губами к линии челюсти Ильи. — Не скучаешь? По хоккею? Илья раздумывает. — Иногда. Скучаю по льду. Скучаю по соперничеству. Скучаю по команде, — он берёт паузу. — Но вот это я люблю гораздо больше. Быть дома. Проводить каждый день рядом с тобой и Лили. Видеть, как она растёт у меня на глазах. Даже когда она ведёт себя… как ты там сказал? Как соответствующее своему возрасту маленькое стихийное бедствие. — Я такого не говорил. — А стоило. Очень точное определение. Шейн улыбается. И затем тише: — Ты хороший отец. Лучший. — Мы оба хорошие отцы. Вместе. Они сидят в приятной тишине. По телику показывают что-то, на что они не обращают никакого внимания. — Илья, — ласково. — Да? — Если бы ты мог отмотать время назад, зная всё, что произошло, ты бы изменил что-нибудь? Илья не тратит время на раздумья. — Ничего. Ни единой секунды. — Даже те три с половиной года? Илья поворачивается к Шейну лицом. — Даже это. Потому что они привели нас в эту точку. Сюда. Где наказанная на две недели Лили корпит над домашкой, сидя на втором этаже. Где мы с тобой официально замужем. Где мы счастливы. Я бы не изменил ни-че-го. Глаза начинает щипать. — Даже самые сложные моменты? — Тем более их. Они научили нас ценить то, что есть. Научили меня бороться за всё это, — Илья берёт лицо Шейна в ладони. — Сделали нас теми, кто мы есть сейчас. И целует. Медленно и нежно. — Я тебя люблю, любовь моя. — Я тебя тоже люблю. Они обнимаются на диване, пока не слышат, как Лили закрывает дверь и ложится спать. Пока в доме не воцаряется тихая ночь. Только тогда поднимаются к себе.

⨳

Они готовятся ко сну в комфортной тишине. Шейн чистит зубы. Илья переодевается в пижамные брюки. Они передвигаются по спальне с лёгкостью людей, делящих одно и то же пространство много-много лет. Ложатся спать. Шейн устраивается на груди у Ильи. Тот прижимает его к себе. — Тяжёлый выдался день, — бормочет Шейн. — Да. Но мы с дверью выжили. Шейн улыбается, прижимаясь губами к чужой коже. Добавляет тише: — Прости. Ещё раз. За то, что прятал от тебя Лили. За все упущенные годы. — Я всё понимаю, — Илья запускает пальцы в волосы Шейна. — Ты меня тоже прости. За то, что из-за меня ты не посчитал возможным рассказать мне о беременности. За то, что я называл развлечением то, что никогда таковым не являлось. За то, что ты думал, будто у тебя нет выбора. — Мы это уже обсуждали. — Да. Много раз. Но иногда… — голос Ильи смягчается, — иногда нужно проговорить это ещё раз. Шейн приподнимает голову. Всматривается в лицо Ильи в темноте. — Прости, что лгал тебе. — Прости, что угрожал тебе. Это было, — Илья замолкает на миг, — чудовищно. — Мы оба ошиблись. — Ужасно ошиблись, — кивает Шейн. И добавляет тише: — Но теперь мы здесь. — Теперь мы здесь, — Ильи крепче прижимает его к себе. — И я бы ничего не изменил. Ни за что. Шейн снова утыкается носом в чужую шею. — Я бы тоже. Илья целует его. — Вот и отлично. Потому что ты застрял со мной навеки, Холландер. — Ничего не имею против, мистер-тоже-Холландер. Шейн снова укладывается головой на грудь Ильи. В его волосах — пальцы Ильи. На плечах — рука Ильи. Так они и засыпают. Крепко сплетясь друг с другом. Дом.

⨳

Утром Шейна будит запах кофе и блинов. Он потягивается. В постели он один. Половина Ильи уже остыла, значит, тот давно на ногах. Шейн натягивает треники и футболку. Спускается на первый этаж. На кухне тепло. Илья стоит у плиты, переворачивает блин отточенным движением. Не до конца проснувшаяся Лили сидит за столом, проверяет телефон, который ей, по всей видимости, не так давно вручили обратно. — Доброе утро, — приветствует их Шейн. — Доброе утро, — не поднимая головы, бубнит Лили. — Доброе утро, любовь моя, — обернувшись через плечо, отвечает Илья. Шейн пересекает кухню. Целует Илью. — Ты сегодня рано. — Не спалось. Решил приготовить завтрак. — Как нам повезло. Шейн наливает себе кофе. Садится рядом с Лили. Илья приносит тарелку с блинами. Ставит по центру стола. Они завтракают все вместе. Лили продолжает спать на ходу. Илья читает что-то на телефоне. Шейн наблюдает за ними. За своей семьёй. Совершенной в своих маленьких несовершенствах. — Чему это ты там улыбаешься? — спрашивает его Лили. — Ничему. Я просто счастлив. — Ты такой странный. — Вот спасибо. Стопа Ильи прижимается к его под столом. Несильно. Я люблю тебя, означает это прикосновение. После завтрака Шейну пора отчаливать на тренировку. Лили — в школу. Илья подвезёт её позже. Она всё ещё наказана, так что никаких тусовок после школы. Шейн целует дочь на прощание. — Хорошего дня. Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, пап. Потом прощается с Ильёй. Куда более долгим поцелуем. Не совсем уместным в присутствии подростка — просто из вредности. — Фу, это отвратительно, — комментирует Лили. — Снимите себе номер! — Мы уже сняли, — парирует Илья. — Этот дом вообще-то наш. — Ну, тогда вы, кажется, забыли, что я тоже здесь живу и не хочу это видеть. Шейн улыбается. Снова целует Илью, с языком — просто чтобы побесить дочь. Лили изображает рвотные позывы. — Ладно, ладно, — Шейн подхватывает ключи. — Я ушёл. — Правильно, — одобряет Лили. — Пока меня тут не стошнило. — Сколько драмы, — бормочет Илья. — Интересно, и у кого ты этого набралась? — Точно не у меня, — невинно отвечает Шейн. И Лили, и Илья переводят на него взгляд. — Точно у тебя, — говорят они хором. Шейн смеётся. — Возможно. Люблю вас. Увидимся вечером. И идёт к своей машине. Несколько мгновений он просто сидит за рулём, даже не заводя двигатель. Оглядывается на дом. Через кухонное окно можно увидеть Илью и Лили. Илья говорит ей что-то, активно жестикулируя. Лили, хоть и закатывает на это глаза, но улыбается. Его семья. Его жизнь. Всё то, чего, как он считал, никогда у него не будет. Они с Ильёй ошибались. Очень много раз. Шейн прятал Лили от Ильи четыре года. Илья угрожал ему опекой. Они ссорились. Ранили друг друга. Боролись. И теперь они здесь. Вместе. Официально. Замужем. Счастливы. Лили скоро пятнадцать. Она говорит на трёх языках. Умная. Упрямая. В ней воплотилось всё то, чем являются Шейн и Илья. И Шейн… Шейн не изменил бы ничего. Даже самые сложные моменты. Даже самые болезненные. Даже их ошибки. Потому что всё это — каждая секунда, каждая ссора, каждая слезинка, каждая улыбка — вело их к этой точке. К этому моменту. К их дому. К их совершенному несовершенству. К их абсолютному всему.

• F I N •