BURNOUT

Тяжелая герметичная дверь закрылась, оставив их в ели освещенном помещении. Ли не повел Хенджина к дивану. Он чувствовал, что тот держится на одном лишь упрямстве, которое вот-вот треснет. Минхо практически вжал его в ближайшее рабочее кресло, и Хван рухнул в него, чувствуя, как обмякает.  Хенджин откинулся на спинку, затылком глухо ударившись о кожаный подголовник. Его грудь ходила ходуном, разрывая ритм дыхания. В этом свете он выглядел как человек, которого только что вытащили из-под обломков: бледный, как смерть, с влажными прядями волос, прилипшими к скулам. Он смотрел сквозь Минхо, куда-то в темноту своих собственных кошмаров. Ли отошел на шаг, сдирая с себя промокшую куртку. Он швырнул ее на верстак, и тяжелая ткань, задела набор ключей, резкий металлический звук заставил Хенджина вздрогнуть всем телом. Ли замер, в голове беспрерывно били слова Юна о Сынмине, о той старой ошибке, которую он совершил когда-то, и которая теперь, спустя годы, возвращалась к нему, целясь в человека перед ним. Вина была для Минхо чувством непривычным и тошнотворным. Она заставляла его действовать грубее, чем требовала ситуация, просто чтобы не захлебнуться в собственной слабости. Ли резко развернулся к стеллажу, едва не задев плечом край металлической стойки. Он схватил со стола граненый стакан, наполнил его из кулера, нажимая на рычаг с такой силой, что пластик жалобно хрустнул. Струя воды ударила в дно, выплескивая капли на пальцы Ли, но он даже не вытер их, подойдя к креслу в три широких шага. — Вода, пей, — голос Минхо был ледяным.  Он сунул стакан прямо в дрожащие пальцы Хвана, едва не расплескав содержимое. Тот сделал глоток, давясь жидкостью. Вода обжигала горло, немного протрезвляя блуждающее сознание. Ли отставил стакан на верстак и шагнул вплотную, он не стал опускаться вниз, а просто вклинился между разведенных колен Хенджина, заставляя того рефлекторно вжаться в спинку кресла. Минхо резко подался вперед и накрыл ладонями чужие кисти, которые все еще судорожно сжимали подлокотники. Он буквально пригвоздил руки Хвана к креслу, лишая его последней возможности оттолкнуть или закрыться. Теперь Ли нависал сверху, его лицо замерло в паре сантиметров от лица Хенджина, он видел, как бешено пульсирует жилка на шее Хвана, отсчитывая секунды до возможного взрыва. — Тебя все еще трясет, — констатировал Минхо. Его голос, низкий и вибрирующий в такой близости, пробрал гонщика до костей. Ли не разрывал захвата, лишь чуть сместил вес. Он высвободил одну руку и уперся предплечьем в спинку кресла прямо над плечом Хенджина, окончательно забирая у него пространство. Свободными пальцами, он коснулся горячей щеки Хвана. Хенджин не отстранился, напротив, он почти незаметно, повинуясь какому-то древнему рефлексу, склонил голову, прижимаясь к этой холодной ладони. Он чувствовал, как под пальцами Минхо на другом подлокотнике его собственная ладонь непроизвольно сжимается в кулак, пытаясь найти точку опоры. — Пройдет, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Просто тремор или мышцы забились. — Тремор? — Ли подался еще ниже, так что его дыхание смешалось с дыханием Хенджина. — Я видел твой взгляд, когда упал блистер. Что это было, Хван? Кто тебя так выдрессировал? Хенджин резко открыл глаза, в них снова плеснула оборонительная ярость — его единственный щит. Он попытался пошевелить рукой под ладонью Минхо, но тот лишь сильнее надавил на его запястье, молчаливо напоминая, кто здесь контролирует ситуацию. — Не лезь мне в душу, Ли, тебе там не понравится. — Ты думаешь, мне есть дело до твоих проблем? — Минхо усмехнулся. Ли медленно поднял руку от его щеки. Его большой палец с силой надавил на нижнюю губу Хенджина, которую тот исступленно кусал. Чтобы зафиксировать его, Ли обхватил пальцами челюсть Хвана, удерживая его лицо, как дорогую и хрупкую деталь. Прикосновение было властным, почти карающим, но в нем промелькнула неочевидная нежность. Палец Ли скользнул по следу от их недавнего поцелуя в машине. Хенджин шумно выдохнул, а Минхо не отрывался от его губ. Он видел, как Хенджин борется с собой, как его пальцы под ладонью Ли бессильно скребут обивку кресла. В тишине бокса стало слышно, как тяжело и неровно бьются их сердца. — Ты ведь ненавидишь меня, — тихо произнес Хенджин. Это был не вопрос. — Ненавижу, — подтвердил Минхо. Минхо не убрал руку. Его большой палец замер на нижней губе Хенджина, чуть оттягивая ее вниз, обнажая влажную полоску слизистой. Он смотрел на эти губы, припухшие, искусанные, которые так манили поддаться вперед, а взгляд Ли был пустым. Он не видел в Хване человека, он видел проблему, которую не получалось решить привычными методами. Минхо пытался разгадать то, почему же Хван так притягивает. Почему именно на него хочется смотреть и разгадывать? Почему именно он вызывает такой шквал эмоций? Ли хотел разгадать этот магнетизм, разобрать его на части, чтобы наконец перестать чувствовать эту унижающую потребность быть рядом. Каждая клетка его тела, закаленная армией и годами жесткой дисциплины, кричала о том, что нужно отстраниться. Что эта близость — ошибка, которую нужно срочно устранить. Но тело не слушалось собственного хозяина, делая все с точностью до наоборот.  Хван был воплощением всего, что Минхо приучил себя презирать, а на самом деле всего, что он потерял. В этой болезненой бледности, в дерзком взгляде и нежелании подчиняться иерархии… Минхо видел себя прежнего. Мальчишку со сбитыми костяшками, который когда-то вошел в жизнь Чона, перевернув ее на сто восемьдесят градусов. Хенджин был опасным, живым напоминанием о временах, когда сам Минхо умел чувствовать, а не только следовать уставу и бояться прошлого. Армия научила его превращать сердце в пустыню, где доверие — это непозволительная роскошь, а эмоции — балласт, тянущий в небытие. Но сейчас, глядя на Хвана, Минхо чувствовал, как этот балласт превращается в якорь, который намертво цепляет его за реальность и одновременно превращает ее в пустое пространство, в котором нет никого, кроме них. Хенджин был угрозой его идеальному контролю. Он был нестабилен, но в этой нестабильности была сила, которую Минхо, при всей своей дисциплине, больше не мог игнорировать. Он презирал зависимость Хвана от чужого внимания, но в глубине души понимал: это не слабость, а та же самая жажда жизни, которую когда-то разглядел в нем самом наставник. И это равенство: в таланте, в боли, в упрямстве, пугало его сильнее чего-либо еще. Минхо медленно склонился еще ниже. Расстояние сократилось до ничтожного, до одного общего вдоха. Ли замер, его взгляд на мгновение стал осмысленным и пугающе темным. Он ненавидел себя за то, что сейчас, среди проблем и угрозы, единственное, чего он хотел — это стереть болезнь с лица Хенджина своим собственным дыханием. — Ты... — Минхо запнулся, голос прозвучал неестественно. — Ты даже не представляешь, насколько ты не вовремя, Хван. Тишина в боксе стала абсолютной. Гул вентиляции, казалось, отступил куда-то на периферию сознания, оставляя их вдвоем в вакууме, где единственным звуком оставалось чужое рваное дыхание. Хенджин чувствовал тепло чужого дыхания на своих губах. Ровное, в отличие от его собственного, сбитого болезнью и этим безумным, невыносимым напряжением. Хенджин смотрел в глаза напротив, в них не было того безразличия и пустоты, к которой он привык за этот год, там было что-то другое. Что-то, от чего внутри, несмотря на жар, пробежал холодок. Минхо не двигался, но его рука на щеке Хвана вдруг стала не просто опорой, она превратилась в клетку. Большой палец медленно, почти гипнотически провел по скуле, останавливаясь у виска, где бешено пульсировала жилка. — Ты дрожишь, — констатировал Минхо. Голос низкий, без привычного яда. — Я в курсе, — выдохнул Хенджин, не отводя взгляд. — А у тебя руки холодные. Минхо не убирал ладонь, наоборот, он чуть сместил ее, захватывая в полукольцо затылок Хенджина. Пальцы утонули во влажных, темных волосах. Хенджин дернулся, рефлекторно, но не для того, чтобы вырваться, скорее, чтобы проверить границы этой клетки. Минхо не позволил, его пальцы сжались крепче, фиксируя голову Хвана на месте. — Интересно, — протянул Минхо, и в его голосе прорезалась знакомая, язвительная нотка, но сейчас она звучала иначе. Тише, интимнее, — Ты всегда так смотришь на тех, кого ненавидишь? Или это только для меня такая привилегия? Хенджин усмехнулся. — А ты всегда лапаешь тех, кого ненавидишь? Или я особенный? Минхо чуть склонил голову набок, рассматривая Хенджина так, будто видел впервые. Будто из-за лихорадочного бреда и привычной дерзости проступило что-то настоящее. Что-то, что Ли отчаянно пытался не замечать весь этот гребаный год. Минхо вдруг отчетливо осознал, что каждый раз, когда Хенджин появлялся в поле зрения, его взгляд сам находил этого парня. Сначала, чтобы отследить конкурента. Потом, чтобы убедиться, что тот снова где-то оплошался. А потом... потом это превратилось в привычку, от которой тошнило. Он знал, как Хенджин пьет воду после заездов, запрокидывая голову и жмурясь, будто это единственное удовольствие в жизни. Знал, как тот поправляет волосы, когда нервничает, резким и дерганым движением. Знал, какой у него профиль в свете заходящего солнца на трассе. И ненавидел себя за то, что запоминает все эти, казалось бы, неприметные вещи.  Хенджин тоже смотрел, исподлобья, колюче, но не отрываясь. Когда Минхо проходил мимо, Хенджин провожал его глазами, отмечая, как перекатываются мышцы под плотной тканью комбинезона. Когда Ли садился в машину, Хван фиксировал каждое его движение: резкий поворот головы, проверку зеркал, то, как плотно ложились пальцы на руль. Даже то, как Минхо стягивал перчатки после победы, медленно, с каким-то будничным превосходством, заставляло Хенджина замирать. В эти моменты в нем боролись два полярных желания. Первое — ударить, стереть эту самоуверенную гримасу с лица Ли Минхо. Второе, куда более постыдное и глубокое — заставить Минхо обернуться. Хенджин буквально кожей прощупывал пространство между ними. Он выставлял свою дерзость как приманку, намеренно задерживал взгляд на секунду дольше положенного. Ему жизненно важно было подтверждение, что он не просто шум на заднем плане, не просто очередной пилот, а личный раздражитель Ли Минхо. Он хотел быть отпечатком в его памяти, той самой деталью, которую невозможно игнорировать. — Ты так и не убрал руку, — тихо сказал Хван. — А ты так и не оттолкнул, — Он провел большим пальцем по линии челюсти Хенджина, останавливаясь на подбородке. — Мог бы, я не держу. — Ага, конечно, — выдохнул Хенджин. — Держишь и очень крепко. Минхо ничего не ответил, он просто смотрел. Смотрел на то, как расширены зрачки Хвана, как румянец проступает на бледных скулах, как губы, которые он сам же и искусал, приоткрываются в попытке вдохнуть больше воздуха. Воздуха, которого катастрофически не хватало. Хенджин подался вперед сам, всего на миллиметр, почти незаметно. Но Минхо почувствовал это движение каждой клеткой тела. Рука переместилась на затылок и рефлекторно сжалась сильнее, удерживая, не позволяя ни приблизиться, ни отстраниться. В этом действие было столько привычной дерзости, смешанной с отчаянием, что Минхо на секунду прикрыл глаза, а потом открыл, увидя, как Хенджин смотрит на него в упор. Ли молчал. Его рука все еще лежала на затылке Хвана, пальцы сжимали влажные пряди. Он чувствовал, как под кожей пульсирует жар. Хван не отводил взгляда, его глаза, темные, почти черные в этом тусклом свете, смотрели прямо, не мигая. — Долго еще будешь стоять? — голос Хенджина сел до хриплого шепота. — Или так и задумал держать здесь, пока не свалюсь? — А ты держишься неплохо для больного. — Я не больной, я просто... — Горишь, — перебил Минхо, его большой палец снова скользнул по скуле. Хенджин сглотнул, кадык дернулся под тонкой кожей, и Минхо проследил за этим движением взглядом. Коротко и почти незаметно, но Хван заметил. — Ты всегда так внимателен к деталям? — Хенджин чуть склонил голову набок, насколько позволяла хватка Минхо. — Или только когда подозреваешь человека во всех смертных грехах? — Я и не подозреваю тебя. — Ах, верно. Ты уже знаешь, что это не я. Только вот признать это вслух, язык не поворачивается, да? — В голосе Хенджина прорезалась усмешка, но тут же оборвалась коротким вдохом. Его повело, пришлось сильнее упереться в подлокотник, чтобы не сползти. — Ты, конечно, извиняться не умеешь, даже не пытайся. Минхо молчал, его пальцы чуть расслабились, но не отпустили. Он смотрел куда-то в сторону, на стеллаж с инструментами, на капли масла на бетонном полу. Куда угодно, только не в эти глаза. Минхо перевел взгляд обратно.  — Я тот, кто не дал тебе рухнуть лицом в пол. Этого недостаточно? — Недостаточно, — Хенджин дернулся, пытаясь высвободить руку из-под ладони Минхо. Тот не отпустил, и Хван замер, лишь пальцы слабо впились в обивку. — Ты обвинил меня при всех, при Джисоне. Ты дал Юну повод отстранить меня. И теперь ты ждешь, что я скажу спасибо за твою «помощь»? Минхо почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он вдруг увидел себя со стороны, как он стоит и нависает над больным парнем, которого сам же и подставил. Суль учил его совсем другому. А он что сделал? Он позволил своей паранойе, своей слепой ярости стать оружием в руках Юна. В своих собственных руках. — Я не жду благодарности. — А чего ты ждешь? — Хенджин снова попытался податься вперед, но сил не хватило — он лишь качнулся, и Минхо мгновенно придержал его за затылок, не давая упасть. Хван шумно выдохнул ему куда-то в подбородок, собираясь. — Чего ты вообще от меня хочешь, Ли Минхо? Он молчал. — Да что с тобой не так? — Хенджин выдавил это вместе с тяжелым, горячим выдохом, почти ударив словами Ли в подбородок. — Последние полгода ты делаешь то, что не поддается логике. Минхо, что это за цирк? Почему я в нем участвую? Он попытался выпрямиться, сбрасывая оцепенение, но спина лишь плотнее вжалась в кожаную обивку. Болезнь выкручивала суставы, превращая кости в хрупкое стекло, но взгляд Хвана оставался прямым. Минхо замер, пальцы, запутавшиеся в темных прядях на затылке Хенджина, дрогнули. На мгновение тишина в боксе стала вязкой, Ли смотрел в упор, ловя это бешеное, неровное мерцание в глазах напротив. А затем резко, почти грубо, отстранился. Он сделал два шага назад, разрывая дистанцию так стремительно, будто Хенджин был под напряжением, воздух между ними похолодел. Ли подошел к верстаку, где лежала чистая техническая ветошь. Он взял ее и начал медленно, показательно вытирать ладони и пальцы, те самые, которыми только что касался чужой кожи. Движения были сухими, размеренными, подчеркнуто брезгливыми. — Цирк? — Минхо бросил короткий взгляд через плечо, не прерывая своего занятия. — Цирк начался тогда, когда ты переступил порог этого клуба. До твоего появления все было идеально. Никаких подрезанных шлангов, никаких истерик под дождем, никакой лишней возни. Я живу этим клубом. Я поднял его, пока ты учился рулем управлять. — И посмотри, к чему это привело, — Хенджин обвел рукой полутемный бокс. — Ты один. Окружил себя железом и думаешь, что это твое спасение, но когда случается что-то реальное, ты первым делом ищешь врага в том, кто просто стоит рядом. Это не сила, Минхо. Это слабость, самая настоящая слабость. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Время словно растянулось, заставляя Минхо разглядеть каждую деталь: капельку пота, бегущую по виску Хвана, его сухие, покусанные губы, этот невозможный, темный блеск в глазах. Ли почувствовал, как сердце делает тяжелый, неровный толчок. — Ненавижу тебя, — произнес он тихо, но отчетливо. — Взаимно, — мгновенно отозвался Хван. Минхо швырнул грязную тряпку на верстак. Звук удара ткани о металл прозвучал глухо. Он не смотрел на Хенджина, сосредоточившись на собственных ладонях, которые все еще горели от чужого жара. Это физическое ощущение присутствия другого человека под кожей вызывало у него глухое раздражение. Ему хотелось смыть этот запах, спирта, влажной ткани и чего-то сладкого, что исходило от Хвана.  Хенджин сидел неподвижно. Болезнь выматывала, лишая возможности эффектно подняться и уйти, но она не тронула его самолюбие. Он видел каждое движение Минхо, как тот нервно дернул плечом, как старательно обтирал пальцы, словно коснулся чего-то нечистого. В груди Хвана закипала не ярость, а разочарование. Он медленно перевел дыхание, стараясь, чтобы оно не казалось таким загнанным. — Знаешь, — сказал Хенджин. Голос был слабым, но Хван очень старался казаться здоровее, чем есть на самом деле. — Ты так усердно вытираешь руки, будто боишься заразиться. Но дело ведь не в этом, да, Минхо? Ли замер у стола, его спина была напряжена, как натянутая струна. Он медленно повернул голову, глядя на Хвана через плечо. Глаза Минхо сузились, превратившись в две темные точки. — Ты бредишь. — Я соображаю лучше, чем ты думаешь, — Хенджин заставил себя выпрямиться в кресле, хотя каждый позвонок отозвался тупой болью. Он чуть подался вперед, и свет лампы выхватил его бледное лицо с темными кругами под глазами. — Ты пытаешься стереть то, что сам же и спровоцировал. Тебе тошно от того, что ты не смог удержаться и полез ко мне в машине, в боксе, да везде! Тебе противно, что твой хваленый контроль летит к чертям всякий раз, когда я открываю рот. Минхо резко развернулся всем корпусом, его лицо исказилось. Он сделал шаг к креслу, но вовремя остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. — Мой контроль на месте, — процедил он сквозь зубы. — А вот твоя самоуверенность скоро выйдет тебе боком. Ты отстранен, Хван. Ты никто в этом клубе на ближайшие две недели. Иди домой и глотай свои антибиотики, пока Юн не решит избавиться от тебя окончательно. Хенджин коротко усмехнулся. Этот звук перешел в сухой, надсадный кашель, от которого он согнулся пополам. Когда приступ прошел, он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Минхо. В его взгляде была странная смесь жалости и превосходства. — Я уйду. И я выздоровею, но ты останешься здесь один на один со своей паранойей. И каждый раз, когда ты будешь брать в руки руль, ты будешь вспоминать, как дрожали твои пальцы, когда ты касался моей шеи. Можешь хоть кожу с рук содрать, Минхо. Это не поможет. Хван тяжело поднялся. Его качнуло, он на мгновение вцепился в подлокотник так, что костяшки побелели, но тут же заставил себя отпустить опору. Он шел к выходу медленно, по стеночке, но его спина оставалась прямой. Каждое движение давалось ему с трудом, легкие горели, а перед глазами плыли черные пятна, но он не позволил себе обернуться. Минхо стоял у верстака, сжимая края металлической столешницы. Он слушал удаляющиеся шаги, шарканье подошв по бетону, пока звук не стих окончательно. Гул вентиляции снова стал единственным хозяином помещения. Ли посмотрел на свои руки, они были чистыми, сухими, без единого пятнышка масла, но он все еще чувствовал ту фантомную пульсацию на кончиках пальцев. Жар, который не желал остывать.  Он подошел к раковине в углу бокса, включил ледяную воду и долго держал под ней ладони. Вода ломила суставы, кожа покраснела, но ощущение чужого присутствия никуда не исчезало. Оно засело глубже. Там, куда не доставал ни спирт, ни мыло, ни злость. Ли выключил кран, но не убрал руки из раковины. Кожа на ладонях от ледяной воды стала багровой, онемевшей, но фантомное тепло чужой щеки все еще пекло кончики пальцев. Минхо поднял взгляд на зеркало. Лицо в нем было непривычно бледным, а под глазами залегли тени, не от грязи, а от того ядовитого напряжения, которое Хван принес с собой в этот бокс. Ли коснулся пальцами собственной нижней губы, ровно там, где секунду назад давил на губу Хенджина. Он нажал с такой силой, что кожа побелела, пытаясь перебить чужое ощущение своей собственной болью. Но стоило закрыть глаза, как он снова чувствовал рваное дыхание Хвана на своем подбородке. — Тварь, — выплюнул он в отражение. И было непонятно, обращается он к Хвану или к самому себе, не сумевшему вовремя отдернуть руку На полу валялась скомканная ветошь, немой свидетель его минутного поражения. Минхо подобрал ее и резким, точным движением отправил в мусорный бак. Он больше не собирался проигрывать, ни на трассе, ни самому себе. За стенами бокса ливень перешел в монотонную изморозь. Две недели. У него было ровно две недели, чтобы выкорчевать из своей головы все, что мешало ему быть первым. И Сынмина, и Юна, в том числе Хенджина. Его хотелось убрать из головы больше всего 

***

В палате пахло чистым спиртом и хризантемами. Букет стоял на тумбочке у окна, заляпанный каплями дождя, которые кто-то забыл вытереть. Ярко-желтые головки смотрелись неуместно среди белых стен, капельниц и монотонного писка кардиомонитора. Джисон лежал на спине, уставившись в потолок. Левая рука была зафиксирована в шине, грудь стянута эластичным бинтом, под которым ныли ушибленные ребра. Каждое дыхание отдавалось тупой, ноющей болью в правом боку, там, где ремень безопасности вдавил его в кресло в момент удара. Врач сказал:  «Трещина в седьмом ребре, растяжение связок плечевого сустава, обширная гематома на бедре. Могло быть хуже, намного хуже».  Хан вспомнил обвинения Минхо в сторону Хвана. Его голос, обычно спокойный и холодный, тогда звенел от ярости. Джисон видел сквозь пелену, как Ли буквально навис над Хенджином, как его пальцы впились в воротник чужого комбинезона. Хан закрыл глаза, пытаясь отогнать это воспоминание. Он знал Минхо. Знал его паранойю, его привычку первым делом искать виноватого, чтобы заглушить собственный страх. Но видеть, как его друг втаптывает в грязь Хенджина, пока тот стоит, бледный, мокрый и, кажется, окончательно сломленный, было почти так же больно, как удар о бетон. — Ты же не дурак, Ли, — прошептал Джисон в пустоту палаты. — Ты же видел, что он не при чем. Так почему ты так орал? Он вспомнил лицо Хвана в тот момент, он не оправдывался. Он просто смотрел на Минхо с такой тихой, выжженной ненавистью, что Джисону на мгновение стало не по себе. Джисон осторожно потянулся здоровой рукой к тумбочке, чтобы взять стакан воды. Он старался казаться бодрым, старался шутить. Но внутри, под сломанными ребрами, ворочалось нехорошее предчувствие. Клуб всегда был для него домом, но сейчас этот дом начал пахнуть гарью и скелетами в шкафу, которые Минхо так усердно пытался похоронить. Дверь палаты тихо скрипнула. Хан вздрогнул, мгновенно натягивая на лицо привычную беспечность. Он не хотел, чтобы кто-то видел, как он на самом деле прокручивает в голове тот момент, когда педаль тормоза ушла в пол.  — Господи, какие лица, — Джисон скривился, пытаясь принять более бодрый вид. От движения ребра отозвались резкой болью, и он на мгновение замер, дожидаясь, пока отпустит. — Выглядите так, будто я уже одной ногой в морге. Живой я, живой! Не умер же. Чанбин подошел к кровати, тяжело опустился на стул. Он долго молчал, рассматривая друга: синяк, расползшийся от скулы к виску, зафиксированную руку, капельницу, влитую в вену. — Трещина в ребре, сотрясение и бла-бла, — перечислил Джисон, видя его взгляд. — Плечо, правда, недели две не подниму, но это ерунда. Я еще легко отделался. — Легко, — повторил Со глухо. В его голосе не было облегчения. — Ты в стене был на скорости сто пятьдесят, Хан. На мгновение, я подумал, что это конец. Джисон отвел взгляд. Он тоже помнил это ощущение, когда время растягивается, а мысли становятся кристально чистыми. Он успел подумать о том, что не попрощался с матерью. Потом о том, что Хенджин так и не вернул его любимую толстовку. А потом о том, что резина на задней оси была свежая и почему-то это казалось самым важным. — Вы меня долго хоронить собираетесь? Я, вроде как, живой, — сказал он, возвращая на лицо привычную усмешку. — Маршалы быстро сработали. Кто мне плечо фиксировал? Толковый парень. Чанбин не поддержал шутку. — Тормозные шланги перерезаны, — сказал он прямо. — Чисто и профессионально. Давление в контуре упало мгновенно, ты ничего не мог сделать. — В курсе, — выдохнул Хан, — Камеры смотрели? — Смотрели, но там ничего. Кто-то знал слепые зоны, расписание смен охраны. Юн сказал FIA, что это из-за проблемы с покрытием асфальта. Джисон фыркнул, и тут же пожалел об этом, ребра снова прострелило болью. — Проблемы с покрытием асфальта? — Повторил Хан, он посмотрел на Чанбина в упор. — Покрытие, блять, конечно. Суен поставил пакет на тумбочку рядом с хризантемами, подвинув букет, чтобы освободить место. Движения у него были нервными и дерганными. Его взяли в клуб полгода назад. Самый младший, самый зеленый, но с каким-то бешенным, необъяснимым чувством трассы. Он не был виртуозом, как Хенджин, не имел стального контроля, как Минхо, но в нем была та самая искра, которую сложно объяснить словами. Суен не лез на рожон, уважал старших, говорил только на «вы» даже с Джисоном, который был всего на пару лет старше. Это раздражало, но одновременно вызывало уважение. Парень знал свое место и при этом не был безвольным. На трассе он вел себя отважно, иногда до безумия, но всегда держал голову холодной. Его результаты росли с каждым заездом, и в клубе поговаривали, что через год-другой он сможет составить конкуренцию даже Минхо.  Чо пришел в клуб с горящими глазами и пачкой распечатанных логов заездов Минхо пятилетней давности. Оказалось, что для Суена Ли был не просто старшим товарищем, а настоящим кумиром. С раннего детства он пересматривал записи его гонок, анализировал, как Минхо входит в апекс, как работает с торможением в пол. Эта преданность была видна в каждом маневре Суена на трассе, он почти неосознанно копировал резкий, но выверенный стиль Ли, перенимая его технику контроля веса болида. Другие пилоты в боксах часто подшучивали над этим, говоря, что Суен превзойдет их с Хенджином, над чем сам Минхо лишь посмеивался. Он относился к новичку подчеркнуто нейтрально. Ли, который обычно не терпел конкуренции и за милю чуял угрозу своему лидерству, в случае с Суеном был на удивление спокоен. Он видел в нем потенциал, видел искру, которую не загасишь парой неудачных заездов, но не воспринимал его как соперника. Скорее, как племянника, за которым нужно время от времени следить, говоря на его успехи очевидные и простые комплименты.  Ли никогда не признался бы вслух, но ему льстило это подражание. Когда он видел, как Суен в точности повторяет его траекторию в сложном повороте, в углу губ проскальзывала едва заметная, почти одобрительная усмешка. Это не оскорбляло его мастерство, наоборот, подтверждало его исключительность. Он знал, что парень учится у лучшего, и позволял ему эту роскошь. — Я спрашивал у Минхо, — сказал Чанбин после паузы. — Он сказал... Странно ответил. Сказал, что Юн разбирается. Черт его знает, он стал еще мрачнее, чем был до этого. Хан прикрыл глаза, в голове пульсировало, мысли путались, но одно он понимал четко. Если Минхо что-то знает и молчит, значит, есть причина. И вряд ли эта причина хорошая. — А Хенджин?  — Ушел, — коротко ответил Чанбин. — Сказал, что вызовет такси, я предлагал отвезти, а он отказался. Джисон попытался повернуться на бок, чтобы лучше видеть собеседника, но тело не слушалось. Боль сковала движения, напоминая о себе тупой, ноющей волной. — Он как выглядел? — спросил он, глядя в потолок. — Паршиво, но стоял на ногах. Сказал, что вернется, когда разрешат. — Разрешат? — повторил Джисон с горечью. — Его отстранили? Чанбин кивнул. Суен, стоявший до этого молча, переступил с ноги на ногу. Джисон заметил, как парень сжимает и разжимает пальцы, будто пытается что-то сказать, но не решается. — Что там с трассой? — спросил Джисон, чтобы перевести тему. — Помимо того, что ты сказал про покрытие. — Закрыта на две недели, — ответил Чанбин. — Юн сделал заявление для комиссии. Все тихо, без шума, как он любит. — Он умеет, — Джисон усмехнулся и снова поморщился от боли. — Он всегда умел заметать следы. В палате повисла тишина, нарушаемая только писком монитора и далекими звуками коридора. Суен, наконец, решился подойти ближе, он сел на край стула рядом с Со, выпрямив спину, как на экзамене. — Хен, — обратился он к Джисону, и голос его звучал непривычно серьезно для парня, который еще пару месяцев назад боялся подойти к гоночному болиду. — Я хотел спросить... Что вы будете делать?  — Делать будем то, что всегда, — ответил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Гонять по треку, доказывать, что мы лучшие. А то, что кто-то решил поиграть на человеческих жизнях... это пройдет. — Не пройдет, — тихо сказал Чанбин. — Пока мы не найдем того, кто это сделал. — Очень странно, что именно в этот раз перед заездом ничего не проверили, вам так не кажется? — Проговорил почти про себя Суен. В палате повисла тишина. Слова Чо прозвучали тихо, но Джисон услышал их так отчетливо, будто парень прокричал их ему прямо в ухо. — Что значит «ничего не проверили»? — спросил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В палате стало слишком тихо. Гул кондиционера и ритмичный писк монитора начали давить на ушные перепонки. Джисон не сводил взгляда с Чо Суена. Младший пилот стоял у края кровати, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Суен, — повторил Джисон, подавшись вперед, шипя от боли в ребрах. — Что значит не проверили? У нас регламент. Чанбин или механики осматривают узлы перед каждым выездом. Нарушать правила теперь в моде?  Чанбин наконец поднял голову. Его лицо казалось серым от усталости и плохо скрываемого самобичевания. Со не был просто пилотом, он был тем редким типом гонщика, который понимал физику процесса до мельчайшего винтика. До клуба он всерьез учился на инженера-механика, и Юн, зная о его дотошности, часто позволял ему контролировать подготовку болидов. В условиях вечной нехватки квалифицированных рук в частном клубе, Чанбин стал вторым страховочным контуром для всей команды. — Ночью была пересменка, — глухо заговорил Чанбин. Он сцепил пальцы в замок, так что костяшки побелели. — Юн распорядился усилить охрану периметра из-за спонсоров, и основную группу техников перекинули на настройку телеметрии для трансляции. Я зашел утром, проверил давление в шинах, прогрел двигатель... Но я не лез под днище к тормозным магистралям. Мне и в голову не пришло, что за несколько часов в закрытом боксе кто-то может... — Кто-то свой, — закончил за него Джисон. — Потому что чужой не пройдет через три кордона и не будет знать, где именно резать, чтобы тормоза отказали не сразу, а на третьем жестком торможении. Суен кивнул, подтверждая догадку. — Когда мы загоняли вашу машину после аварии, я видел старшего механика. Он был... очень бледным. Сказал, что ключи от вашего бокса ночью лежали на посту, но в журнале выдачи — пусто. Никто не заходил, понимаете? Но шланги не могли лопнуть сами так ровно. В этот бред поверит только глупый. Джисон откинулся на подушки. В голове стоял туман. Он знал, что Юн дорожит клубом больше жизни, ведь для директора клуб был не просто бизнесом, а личным проектом, его репутацией. Юн лучше бы застрелился, но не допустил бы саботажа, который ставит под удар лицензию и контракты. Если бы он знал, кто это сделал, то этот человек уже давно бы забыл, как дышать или сидел за решеткой. Но Пак молчал, выдумывая версии про асфальт.  — Чанбин, ты ведь копался в системе после того, как Минхо устроил истерику из-за своей машины? — Джисон посмотрел на друга. — Копался, — Со кивнул. — Царапина была странной. Глубокая, но без стружки, будто резали чем-то очень острым и тонким. Тогда я списал это на случайность, думал, может, Хенджин задел чем-то в пылу ссоры... Но теперь картинка не складывается. Суен внимательно слушал, переводя взгляд с одного старшего на другого. — Значит, нам нельзя доверять даже своим? — тихо спросил он. — Если в боксы заходят ночью и делают такое... Это ведь может повториться с любым из нас. Чанбин встал и подошел к окну. Дождь все еще барабанил по стеклу, скрывая очертания города. — Суен, слушай меня, ты сейчас самый чистый среди нас. Ты новенький, у тебя нет старых врагов. Присматривайся к механикам, да ко всем, особенно к тем, кто задерживается после смены. — Я понял, Чанбин-хен, — Чо выпрямился, и в его взгляде появилась холоднокровность, которую он обычно показывал только на треке. — Я буду следить. Джисон смотрел, как Суен кивает, принимая на себя эту странную, не предназначенную для новичка роль детектива. В груди, под ушибленными ребрами, ворочалось неприятное чувство. Клуб всегда был для него местом, где можно было спрятаться от всего: от требований матери, от серости универа, от собственной неуверенности. А теперь здесь пахло предательством. — Не надо ни за кем следить, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем он себя чувствовал. — Вы двое будете делать вид, что ничего и не было. Чанбин, ты проверяешь технику, как проверял всегда, но теперь ты проверяешь ее дважды. — А ты? — Чанбин обернулся от окна. — А я буду лежать здесь и притворяться, что восстанавливаюсь. — Джисон криво усмехнулся, но улыбка вышла болезненной. — У меня будет время подумать. Кто приходит ночью, знает расписание, имеет доступ к ключам и очень хочет, чтобы мы начали грызть друг друга. Суен переступил с ноги на ногу. — Вы думаете, это кто-то из своих? Из пилотов? — Не знаю, — честно ответил Джисон. — Но Минхо с Хенджином уже перегрызлись. Юн отстранил одного, второй как всегда. Если это был план, он сработал идеально. Со отошел от окна и тяжело опустился на стул. Он потер лицо ладонями, и в этом жесте было столько усталости, что Джисону захотелось сказать что-то ободряющее, но слова застряли комом в горле. — Я должен был проверить, — снова повторил Чанбин, и в его голосе чувствовалась вина. — Я знаю, что должен был. — Перестань, — Джисон дернулся, чтобы коснуться его плеча, но боль прострелила бок, и он замер, только сжав здоровую руку в кулак. — Ты не можешь быть везде и сразу, никто не может. Чо стоял рядом, не зная, куда деть руки. Его молодое лицо было бледным. Он смотрел на старших, впитывая каждое слово, каждую интонацию. — Что мне делать, если я что-то замечу? — спросил он. — Ничего, — ответил Джисон. — Ты запоминаешь, говоришь мне. Только мне, понял? Суен кивнул, в палате снова повисла тишина. Где-то в коридоре зазвенела тележка медсестры, послышались приглушенные голоса. Мир за пределами палаты продолжал жить своей обычной жизнью, и это казалось Джисону почти оскорбительным. — Я сбился с мысли, что с Хенджином?  — спросил он, возвращаясь к тому, что не давало покоя. — Ты говорил, он уехал. Куда? — Сказал, что домой. — И ты его отпустил? — в голосе Джисона прорезалась резкость. — А что я должен был сделать? — Со поднял голову, — Связать и увести силой? После всего произошедшего ему самое то отлеживаться дома. Джисон закрыл глаза. Он Знал, как Хенджин умеет отключаться, когда больно или страшно. Как он замыкается в себе, превращаясь в колючий, неприступный ком, как он предпочитает справляться сам, даже если это его медленно убивает. — Я могу съездить, — неуверенно предложил Суен. — Проверить, как он. — Не надо, — Джисон покачал головой. — Он не откроет. Или откроет, но нахамит, он не любит, когда его жалеют. Чанбин хмыкнул, и в этом звуке слышалось что-то похожее на понимание. — Они с Минхо стоят друг друга, — сказал он. — Оба не выносят, когда кто-то видит их слабость. — Минхо тут ни при чем, — отрезал Джисон. — Минхо сделал все, чтобы Хенджин оказался в этой яме. И теперь он будет сидеть в своем боксе, надраивать поршни и убеждать себя, что поступил правильно. — А ты злой, — заметил Чанбин. — Я в больнице с трещиной в ребре, моего лучшего друга вышвырнули, а в клубе кому-то стало очень скучно. Да так скучно, что режет тормоза. — Джисон открыл глаза и смотрел в потолок. — У меня есть все основания быть злым. Чанбин еще медлил, не убирая руки. Он смотрел на Джисона, и в этом взгляде было непривычное для него, всегда сурового механика и пилота, смятение. — Помнишь наш первый сезон? — тихо спросил Со, едва заметно улыбнувшись краем губ. — Ты тогда так же лежал, только не в больнице, а на полу в гараже, потому что у тебя ноги дрожали после первого дрифта. Мы тогда тоже думали, что все, приехали. Джисон слабо выдохнул, и это было похоже на смешок. — Помню, но это совершенно разные ситуации. Джисон хотел что-то ответить, его губы уже разомкнулись для очередного «но», когда дверь палаты открылась во второй раз. Медсестра больше не стояла в дверях, вошла уверенным шагом, неся в руках лоток с лекарствами, она не стала тратить слова на приветствия, а просто подошла к стойке капельницы. — Молодые люди, вы меня не услышали? — она строго посмотрела на Чанбина поверх очков. — Сказано же, покой. Каждое ваше слово сейчас — это вред здоровью пациента! Она ловко ввела препарат в порт капельницы и повернулась к Чанбину, буквально вытесняя его от кровати своим присутствием. — Все, прощайтесь. Чанбин увидел, как веки Джисона начали тяжелеть, а хватка на его руке ослабла. — Мы уходим, — сдался Со, поднимая ладони вверх. — Отдыхай, все будет хорошо. Чанбин сам не понял, верит ли он в свои же слова, но сейчас ложь казалась единственным лекарством, которое он мог предложить.