Глава вторая
7 января 2026 г., 17:14
В военном лагере пахло жареным мясом, человеческим потом и сталью. Чуть поодаль, на пологом подъёме на холм возвышался главный шатёр Батыя, вид с которого охватывал весь лагерь и равнины вокруг.
Жизнь между маленькими шатрами кипела, наполненная голосами, звонами и ржанием лошадей. Перед новым походом люди отсыпались, устраивали пиры и давали лошадям отдохнуть. Лагерь замер в радостном предвкушении — с захваченных земель везли новых рабов и скот. Уставшие всадники уже много месяцев не видели женщин.
Длинная цепочка пленников, привязанных друг к другу и подгоняемых плетями, неровным строем приблизилась к широко раскинувшемуся лагерю. Молодых девиц везли в телегах, они безостановочно выли и рыдали — у многих из них отняли грудных детей, погубили родителей стариков. Каждая из них понимала, какая судьба их ждёт в плену.
Шатёр Батыя распахнулся, Батый спустился с холма к людям. Каждый, кто видел его, падал ниц, уткнувшись меховой шапкой в промёрзшую землю. Батый был молодым мужчиной огромного роста, широк в плечах, с недельной щетиной на лице и чёрными ясными глазами.
Батый — сын Джучи, внук Чингисхана, на деле казался куда внушительнее, чем его описывали в легендах. Он сам с нетерпением ждал вестей, после того как послал разорить несколько маленьких деревень перед тем как взять Владимир.
Первым приблизился молодой вороной, ещё вчера жеребёнок. Его наездник был подстать своему жеребцу — такой же скорый и пылкий мальчишка с двумя тугими косами. Камиль спешился на ходу, прыгая в снег, вызвав этим снисходительную улыбку на лице Батыя. Воплощение Казани казался ему занимательным мальчишкой с большим будущим, который схватывал всё на лету. Камиль относился к мужчине с огромным уважением, но никак не мог побороть свой шкодливый и пылкий характер, так что слушаться Батыя выходило через раз.
— Их Хааны мэндчилгээ. — перед ними натянули поводья Субэдэй и Есугей, тем самым останавливая всю вереницу. Вокруг них столпились остальные прибывшие монголы, на которых пленницы с телег смотрели с нескрываемым ужасом.
— Ямар мэдээ вэ?
Субэдэй — опытный полководец, был намного старше Батыя, но не уступал ему в силе и скорости, не смотря на зрелый возраст и огромное множество травм, полученных в бою. Он разглядел в молодом наследнике Чингисхана огромный потенциал и мудрость, потому сразу же поддержал его Западный поход.
— Алдагдалгүй — полководец тоже спешился. — Yesugei та нарт бэлэг болгон эмэгтэйчүүдийг авч.
Батый удивлённо взглянул на Есугея:
— Та өөрөө татвар эм хэрэггүй юу?
— Би өөр боол хайж байсан.
Сначала Батый решил, что на крупе его лошади висит бесформенный мешок. Но Есугей схватил непонятную ношу за шкирку, скинул на землю. Мешок взвизгнул и зашевелился, оказавшись худым светловолосым мальчиком с поразительными светлыми глазами. На нём была одна рваная ночная рубашка, он дрожал от боли, весь покрытый ожогами.
Что-то нечеловеческое было в его правильном светлом личике и детской пухлости щёк, будто это его описывали в славянский сказках, когда говорили о юности и ангельской красоте. Даже пузырящиеся страшные ожоги не могли спрятать его прелести.
— Мишенька! — завопила какая-то девица с телеги, узнав мальчика. — Звери! Хоть детей не трогайте!
Её крик уже через секунду потонул в булькающем хрипе — Есугей легко отсёк ей голову, не моргнув и глазом. Он не любил бессмысленные бабьи крики и плачь.
— Это Москва. — Есугей потянул за верёвку, привязанную к шее мальчика. — И он будет моим.
— Не-е-ет! — как бешеная кошка взвился мальчонка. — Проклятые басурмане! Пусти! Пусти!
Сопротивлением он лишь сильнее натянул петлю, начав почти задыхаться. Он попытался пнуть Есугея по ноге босой пяткой, но сопротивление оказалось напрасным.
— Любопытная скотинка. — рассмеялся Батый, так, чтобы Миша его понял.
— Дикий он. — цыкнул Есугей. — Ни слова по-нашему не понимает.
— Аав аа, би түүнийг ташуурдаж болох уу? — подскочил к взрослым Камиль, до этого вьющийся рядом.
Миша пытался сорвать с себя верёвку, пока басурмане решали его судьбу. Он старался не смотреть на лежащую в снегу отрубленную голову женщины, на её печальные пустые глаза. Её тело безвольно висело на краю телеги, со среза на шее капала алая кровь в снег, бледная тонкая рука раскачивалась. Она любила свой дом, свою деревянную Москву и часто разговаривала с Мишей.
Иногда он казался беспризорником, но люди были к нему очень добры, любили приласкать по светлой голове и угостить пряником.
Мише было так жаль своих людей и себя самого, но он не мог ничего сделать, кроме как сдерживать слёзы.
Митя, где же Митя? До него дойдут проклятые монголы? Может, его уже сожгли? Он тоже где-то в плену, или ему уже отсекли голову, как несчастной Марфе за её слёзы и сердечную доброту?
Как любой мальчишка, Миша всегда считал военные походы благородным делом и любил играть с деревянными мечами. Кто же знал, что на деле у войны такое лицо? Кто же знал, что он будет биться в агонии, привязанный к лошади, пока его город, его деревянные дома, его люди и его тело горят заживо?
Почему эти взрослые мужчины в доспехах смеются, стоя над ним, говорят между собой так беззаботно и спокойно?
Что с ним станет?
Никто его не защитит, понял Миша.
Ни Киев, ни Владимир сами не спаслись, не спасут и его. Что ему, вчерашней деревне, до этих могущих княжеств? Что ему до монгольских горящих стрел и доспехов?
Что ещё у него осталось? Пленённые жители его города? Несколько дворов, которые оставили, только бы он не исчез совсем, ведь такой пленник им нужен живым?
У маленького Миши осталась лишь его большая гордость. Её он лишаться не собирался.
— Ты пойдёшь со мной. — Есугей закончил переговоры о распределении рабов, да потянул за собой верёвку, привязанную к тоненькой детской шее. Он устал и собирался отдохнуть в своём шатре.
Камиль любопытно мельтешил рядом, будто пытаясь на фоне забитого диковатого мальчонки показаться сильным и здоровым, его нагловатые глаза смотрели насмешливо сверху вниз.
— Нет! — завопил Миша как резанный, пусть и начал задыхаться. И без того раздражённый, Есугей помрачнел. Ему не хотелось снисходить до простого избиения ребёнка на глазах у военного лагеря, так что он просто поволок его, игнорируя яростное сопротивление.
— Его придётся высечь. — решил Есугей.
Батый проводил взглядом «любопытную скотинку», которую теперь ждала очень незавидная судьба. Как много было ярости в этом маленьком теле!
— Камиль. — остановил он уже побежавшего следом Казань. — Оставь их, ты пойдёшь помогать мне и Субэдэю.
Молодой татарин раздосадованно заворчал, но не воспротивился — Батыя отец велел уважать. Пусть его жгло любопытство посмотреть, как будут пороть пленника, он пошёл с полководцем к лошадям.
