Песни Улуса

      Миша вскоре начал разбираться в монгольской иерархии — очень строгой по мнению мальчишки, не знавшего прежде ни господ ни хозяев.       Абсолютную власть имел лишь Батый и само воплощение набирающей силу Золотой Орды — Есугей. Но Батый был лишь человеком, сильным, волевым и умным, поставивший перед собой цель создать что-то великое, покорить себе огромные территории и стать величественнее своих предков. Что Мише до его громких целей? Он никогда раньше не касался мыслями человеческой природы и не пытался её понять.       Батый стоял на вершине всех людей, но он с почтением слушал всё то, что ему говорил Есугей. Есугей говорил мало, но ему подчинялся каждый, от павшего и униженного Владимира до мудрого наставника ханов Субэдэя, под чьим руководством монголы взяли сотни городов. Когда его ноги ступали по земле, когда он шёл отдыхать в свой шатёр, люди боялись поднимать на него глаза, падали ниц и не отрывали от земли головы до тех пор, пока широкая спина Есугея не скрывалась за плотными полами шатра.       Камиль, раздражавший Мишу сильнее всех прочих, казался ему надоедливой злой собачонкой. С ним Есугей был разве что немного строг, но никогда не наказывал плетьми или голодом, а Батый со своим воеводой смотрели на мальчишку снисходительно, с теплом. Он был быстрым, вёртким, как хорёк, сильным и наглым. Есугей давал ему лучших коней, лучшие доспехи и стрелы, будто заменял такими подарками отеческую любовь, на которую не был способен.       Были в лагере и другие бессмертные воплощения, с которыми Мишутка не был знаком, а им и вовсе не было до него дела. Монгольские города подчинялись одному лишь Есугею, а захваченные и павшие — булгары, мордовы и русские — вынуждены были падать ниц и перед ним, и перед его вассалами.       Хуже всего приходилось пленным смертным. Счастливицами были девушки, попавшие на ложе Батыя или его ближайших слуг. Кому повезло меньше, жили в лагерях для пленных, где царил голод, тяжёлый труд и болезни. Люди умирали от туберкулёза и недоедания, отовсюду слышался непрекращающийся плач, пахло разложениями от тел, которые никто не собирался хоронить.       Миша бы и сам плакал от жалости к ним, но ведь ему было не лучше. Он сильно ослабел, от того что Москва выгорела почти дотла. Плети впервые разбили его спину в кровь, он кричал и плакал так громко, что сорвал голос.       Есугей хлестал его не своими руками, он стоял в нескольких метрах от эшафота, на котором разложили непослушного мальчишку, да наблюдал со стороны, совсем не меняясь в лице. Чёрные глаза его были прикованы к Мише, и взгляд этот был страшнее ран.       Миша смотрел перед собой, распластанный, а под эшафотом была вырыта яма, в которой бесчисленно лежали отрубленные головы. Топор тоже был рядом, и Миша очень боялся, что он коснётся и его шеи.       Он плакал, а бесчисленные пустые глаза сотен голов смотрели на его боль молча, белея зрачками в опускающейся на лагерь темноте.       Миша постоянно слышал, как рявкали ему монголы одно повторяющееся слово: «бөхийж!» , и за шею его пытались ткнуть головой в землю. Миша был один, никто кроме басурманей проклятых с ним не разговаривал, так что он и не знал, как же ему поступить правильно. Поклониться, или продолжать упрямиться?       Три дня подряд его пороли по спине, гнули к земле, три дня подряд на него смотрели мёртвые головы из ямы, и три ночи ему снились их пустые глаза, но он упрямо старался разогнуться, не прекращая при этом рыдать. Взгляд Есугея, наблюдавшего за поркой, становился уже не безразличным, а вдумчивым, серьёзным.       Миша не замечал, не представлял даже, что же пришло его мучителю в голову.       — Хангалттай. — так сказал он по истечению третьего дня, когда десятый удар плети впился в худую мальчишескую спину. — Одооноос эхлэн би түүний хүмүүжилд өөрөө хариуцлага хүлээх болно.       Палачи тут же сами пали ниц, и ползком покинули их. Тяжело дышащий Миша, всё ещё распластанный по скамье эшафота, скосил на него красные от слёз глаза.       Есугей подошёл медленно, рассматривая его спину. Некоторые раны затягивались на глазах, оставались лишь следы подсыхающей крови.       — Встань.       Миша постарался, не падая на колени, подняться на дрожащие ноги. Он шатался, но не смел упасть, не под взглядом этих чёрных ледяных глаз.       — Идём со мной.       Миша замер как вкопанный.       Есугей снял с пояса приготовленную грубую верёвку, просто накинул мальчишке на шею, покрепче затянул. Через минуту весь лагерь наблюдал за тем, как упрямого мальчишку, о котором с момента его появления ходили слухи, тащили как барана на удавке.       Мишу втолкнули в шатёр с такой силой, что он упал на спину, тут же утопая в разложенных по коврам подушках. За спиной Есугея закрылся шатёр, оставляя их с Мишей наедине в глухой темноте.       Единственными источниками света были редкие прорехи в войлочной крыше шатра, в которые заглядывали яркие звёзды и круглолицая луна, поднимающаяся на небо. Миша не видел ничего, пока его глаза не привыкли к темноте, но ясно услышал, как с шорохом упал тяжёлый меховой плащ и золотые наплечники.       Миша почувствовал неясную тревогу, от голода и стресса затошнило, к горлу подкатил тяжёлый ком. Все пути к побегу были отрезаны, Есугей снова потянул кончик верёвки к себе, не позволяя мальчику отползти.       — На колени.       — Аааа! Неет! — запаниковав раньше времени, завизжал Миша.       Сопротивляться Есугею оказалось куда сложнее. Москву вдавило в ковры с невиданной силой, он попытался дёрнуться, но тяжёлая рука нажала на лопатки до хруста тонких ребёр. Миша продолжал трепыхаться, пока с него не сорвали его грязные лохмотья, тогда он настороженно замер и попытался обернуться, но всё равно ничего не разглядел. Тёплое ароматное масло полилось на худые бёдра и сжавшиеся от неожиданного прикосновения ягодицы.       Этой ночью он узнал, что такое боль на самом деле, и до утра не вставал с колен.       На следующий день, с рассветом, Есугей выволок его на белый свет, но небо больше не увидело Мишу прежним. Закутанный в великоватую ему басурманскую одежду, перед шатром стоял будто другой мальчик, совсем не Мишенька.       Не потухли его глаза, не потемнели волосы, не посерела кожа. Что-то неуловимо тонкое в нём сломалось, и теперь он больше не кричал и не отбивался, его лицо кривилось, но он падал на колени, когда Есугей дёргал верёвку и певучим голосом приказывал: «бөхийж!».       — Посмотри на меня.       Миша опустился на колени и несмело поднял взгляд.       — Ты будешь на моей стороне. — гипнотические чёрные глаза заставили мальчишку задержать дыхание. — Ты научишься жечь, ты привыкнешь гореть.       Надев басурманские меха, он не хотел надевать ещё и басурманскую волчью шкуру.       — Камиль! — громко он подозвал к себе сына.       Казань, точивший свой кинжал на пне у шатра, резво поднял голову. С утра он ещё не заплёл свои косы, так что его тёмная густая грива колыхнулась, когда он резко повернул голову.       — Покажи ему.       Камиль послушно подскочил, и бросив на Мишу самодовольный уничижительный взгляд, вынул из своего колчана одну стрелу. Монгольский лук натянул тетиву, Камиль прищурил один глаз, выбирая цель для положенной стрелы. У Миши сжалось сердце от вида огня, он дёрнулся было отвернуться, но его плечо каменно стискивала рука Есугея, всё ещё удерживая на коленях.       Лагерь с больными, замученными пленниками, с холма был виден как на ладони. Взгляд юного басурманина оказался прикован к сухим шалашам, которые соорудили себе несчастные, чтобы хоть как-то согреваться ледяными ночами.       Стрела полетела далеко и точно, Миша зажал рот ладонью, чтобы не закричать, когда шалаш вспыхнул, как только в него воткнулось смертоносное пламя. Мише показалось, что Камиль выстрелил ему в грудь.