Любовь по соседству

      Гермиона Грейнджер наконец добралась до вершины своей пирамиды Маслоу. Если у обычного человека на её вершине находилась самореализация, то у нашей Грейнджер вершину гордо украшала надпись «собственная шикарная квартира с видом на Лондон».              Она всю жизнь жила по чьим-то правилам. В детстве — родителей. Их правила были просты и логичны: будь умной, учись на отлично и иди только вперёд. Так началось её упорное карабканье по пирамиде.              Потом был Хогвартс, когда правила стали важнее жизни. Гарри с Роном до сих пор с ужасом вспоминают ту её фразу про возможную смерть. И про то, что исключение из школы, безусловно, было бы худшим из вариантов.       Её приоритеты были… своеобразными.              Во время войны правила свелись к минимуму, но их соблюдение имело преобладающее значение для жизни: прячься, если можешь прятаться; беги, если спрятаться невозможно; бей, когда другого варианта нет.              И венцом этой чётко упорядоченной жизни стала работа в Министерстве. Правила здесь, к великому неудовольствию Гермионы, притворились карьерой. Молчи, где нужно, улыбайся чаще и никогда не забывай, где именно твоё место.              Но эта квартира стала местом, в котором правила устанавливала Гермиона. Её собственный Карфаген, где никакие варвары не могли пробить стены цитадели.              И вот она здесь, упивающаяся собственным счастьем, болтала ногами в воздухе и потягивала вяжущее красное вино из широкого бокала на тонкой синей ножке. Мама когда-то подарила ей целый набор со словами, что вот когда Гермиона всё же найдёт квартиру своей мечты, то обязательно должна взять их с собой в новый дом.              Что ж.              Она нашла квартиру своей мечты.              Целый год Гермиона копила. Целый год отказывала себе в новых книгах (ну, почти), походах в ресторан (совсем) и новых офисных мантиях (те три, что висели сейчас в её гардеробной, собственной, прошу отметить, всё ещё имели достойный вид и прочную ткань). И вот теперь, развалившись на диване цвета слоновой кости — слоновой кости! — в квартире с высокими потолками, огромными окнами в пол (должно быть, они составляли столько квадратных метров стекла и давали столько солнечного света, что могли бы вылечить от сезонной лондонской депрессии всё Министерство магии), кухней, где можно было разложить книгу рецептов, не опасаясь, что она упадет в раковину, Гермиона позволила себе то, что психологи называют «редким эпизодом эмоциональной конгруэнтности», а обычные люди — «глупой ухмылкой на всё лицо».              Её полусонный довольный взгляд задержался на идеально широких, идеально наполненных книжных шкафах цвета бургунди. Того самого, что сейчас плескался в её бокале.              — Выглядишь так, будто тебя снова приняли в Хогвартс, — заметила Джинни Поттер, устроившись в кресле у окна с таким же, как у Гермионы, бокалом.              — Это квартира моей мечты, — Гермиона торжественно обвела гостиную бокалом, стараясь не расплескать вино на мебель. Её мебель. — Я мечтала о ней с детства. Помню, как часами листала журналы вроде «Дом и сад», «Уютный очаг», которые мама хранила штабелями, представляя себе свою идеальную квартиру.              Едва слышный звук между восторгом и начинающейся истерикой сорвался с её губ. Джинни приподняла одну бровь.              — Вместо того чтобы представлять себе идеального мужчину, который мог бы оплачивать половину аренды.              Гермиона сузила глаза и метнула на подругу Взгляд. Тот самый, которым она когда-то останавливала Рона и Гарри на полуслове в школьные годы и которым сейчас строила целый Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними. Но на Джинни Взгляд не действовал. У неё был своего рода иммунитет — годы жизни с Гарри Поттером, а до этого с шестью братьями, приучили её саму бросать взгляды разной степени испепеляемости.              — Я не настолько разборчива, — возразила Гермиона.              — Ты отказала Эрни Макмиллану только потому, что он шмыгал носом.              — Ты бы видела, как он это делает. — Гермиона состроила брезгливое лицо и слегка передёрнула плечами.              — Хорошо. А что насчёт Кормака Маклаггена?.. Хотя... он полнейший идиот. — Джинни на мгновение задумалась. — Дин Томас? Слишком часто моргал. Серьёзно, Гермиона?              — У него был нервный тик. Я бы с ума сошла!              — А чем провинился тот красавчик из Отдела тайн? Кажется, тем, что… цитирую, «у него были слишком белые зубы, это подозрительно».              — И я оказалась права! — торжествующе воскликнула Гермиона, сверкая глазами. — Он использовал отбеливающие чары каждые два часа! Каждые! Два! Часа!              Джинни отхлебнула вина, явно наслаждаясь моментом. Вот же чертовка.              — Гермиона, милая, если бы ты не была такой... разборчивой... в мужчинах, ты бы уже давно жила с кем-нибудь и делила бы счета пополам. А не копила бы целый год, питаясь, судя по твоему виду в последние месяцы, исключительно воздухом.              — Я ела овсянку, — с достоинством ответила Гермиона. — Очень питательную овсянку. И морковь. И я не сожалею. Эта квартира стоила каждого галлеона. Видишь эти окна? Они выходят на юг! Естественное освещение! А ванная... О, Джинни, в ванной есть отдельная душевая кабина и ванна на ножках! Ты можешь себе это представить?              Конечно, Джинни могла себе это представить, ведь она была уже четыре года как счастливой обладательницей собственной ванной на ножках, в которой иногда, по настойчивому приглашению Джинни, Гермиона бултыхалась в тысячах воздушных мыльных пузырей.              — Которую ты будешь наполнять в гордом одиночестве, — подытожила Джинни, резко увернувшись от увесистой пушистой подушки. Инстинкты спортсмена всё ещё были живы у этой рыжей фурии. — Ладно, ладно. Я счастлива за тебя. Правда. Просто не забывай иногда вылезать из этого дворца и общаться с живыми людьми. Желательно мужского пола. Желательно неженатыми.              Гермиона закатила глаза и встала со своего мягкого тёплого местечка, чтобы ещё разлить вина.              Джинни не понимала. Никто не понимал. Это было не просто жильё. Это было место, которое Гермиона выбрала сама, за которое заплатила сама, которое было её — без компромиссов, без уступок чужим вкусам, без необходимости заделывать дыры на стенах от очередной трещины или слышать соседские сексуальные игрища за стеной.              Её собственный маленький рай.              На целый год, а дальше, возможно, ещё на один. И потом ещё на один…              Рай.              Абсолютно. Безусловно. Её.