Семь лет тишины

Дома было хорошо. Здесь воздух был густым, тёплым, пропитанным запахом эвкалипта, морской солью и воспоминаниями. Каждая минута, прожитая здесь, не просто текла, а вплетала в душу Чана новую, золотую нить спокойствия, распуская узлы многолетнего напряжения. Два дня назад их самолет приземлился в Сиднее. Встреча с семьей стала водоворотом из объятий, сдавленных от радости всхлипов и громких, перебивающих друг друга вопросов. После дороги, ощущая приятную истому в теле, Чан и Хан изъявили единодушное желание: зарыться в подушки и провалиться в сон без сновидений. А вечером того же дня отец Чана затеял шашлыки. На заднем дворе зашипели угли, защелкал жир, а по саду поплыл гипнотический запах жареного мяса, аромат праздника и простого, земного счастья. Из открытых дверей кухни доносился смех и звон посуды: мама с Ханной и Лукасом колдовали над салатами. А Чан с Ханом расположились в плетёных креслах неподалёку от мангала, наблюдая, как его отец с сосредоточенным видом полководца переворачивает шампуры. — Так рассказывай, сынок, — начал отец, не отрываясь от своего дела. — Кого ты себе в команду набрал? Хоть фотки бы прислал. Чан потянулся, чувствуя, как скрипят уставшие мышцы. — Команда… Сложно пока так назвать. Но ребята хорошие. Минхо танцор от бога. Пришёл недавно, но уже всех заткнул за пояс. Хенджин тоже силён в танцах, серьёзный такой, молчаливый. Внешность у обоих… Ну, знаешь, как у будущих айдолов. С этим проблем нет. - Он помолчал, глядя на огонь. — А вот младший, Чонин… С ним тревожно. Мальчишка старается, глаза горят, но опыта мало. Отец кивнул, щипцами аккуратно двигая угли. — Понимаю. Но вот что я думаю, Чан. — Он наконец посмотрел на сына. — Ты их там, в этой казарме, вместе оставил? Одних? — Ну да. Чанбин с ними, он всё… — Чанбин не ты, — мягко, но твёрдо перебил отец. — Ты их альфа. Ты их нашёл, ты их выбрал. А теперь уехал на край света. Они там, в стрессе, без своего главного, друг на друга смотрят и не знают, как общаться. Чан нахмурился. Эти мысли и ему приходили в голову, особенно ночью. — Я знаю, пап. Это было… не самое умное решение. — Решение? — Отец фыркнул. — Это был порыв. Устал ты, сбежал. Я понимаю, но можно было всех взять с собой. Дом большой, места хватило бы. Познакомил бы их с нами. Чан вздохнул, чувствуя нарастающую тяжесть вины. — Я думал об этом. Но, пап, это же наглость. Да и кто-то мог отказаться. Хенджин или Минхо, они гордые. Могли решить, что я давлю на них, заставляю влезать в мою личную жизнь. Тишину, повисшую после его слов, нарушил Хан. Он говорил тихо, глядя на свои руки. — А я… я наоборот рад, что мы одни. Отец и Чан повернулись к нему. — Здесь… это твой настоящий мир, Чан, — продолжил Хан, подбирая слова. — Здесь ты не наш лидер, не доминантный альфа, за которого все держатся. Здесь ты просто сын и брат. Тебе отдых нужен. И мне… — он смущённо замолчал на секунду, — мне нужно это время с тобой без них. Чтобы всё улеглось в голове. А ребята… Они не пропадут. У них же Чанбин. Он, как скала. Он их не даст в обиду и не даст передраться. Пусть привыкают друг к другу без нас. Иногда это даже полезно. Отец внимательно посмотрел на Хана, и строгость в его глазах растаяла, сменившись пониманием. — Может, ты и прав, Джисон. — Он ухмыльнулся. - Вижу, у моего сына не только сильные танцоры в команде, но и мудрая поддержка рядом. В этот момент с порога кухни донёсся голос матери: — Мужчины, вы там заснули? Мясо-то не сгорит? Иди уже, неси! Отец поднял бровь. — Командирский тон — вот он где настоящий, — пошутил он, снимая готовые шампуры на большое блюдо. — Пошли, а то нам тут самим не достанется. За большим деревянным столом во дворе было шумно и уютно. Лукас взахлёб рассказывал о том, как их футбольная команда чуть не выиграла чемпионат района. Ханна, смеясь, поправляла его и подкладывала всем салат. Мама расспрашивала Хана о самых обычных вещах: понравился ли полёт, не мёрзнет ли он по ночам, какие цветы ему нравятся. Чан откусил кусок горячего, ароматного мяса и закрыл глаза на секунду. Здесь, в этом смехе, под этим тёплым небом, все проблемы, стая, дебют, давление компании, казались далёкими и не такими уж неразрешимыми. Он посмотрел на Хана, который улыбался, слушая какую-то историю Лукаса, и почувствовал, как что-то тяжёлое и скованное внутри него потихоньку отпускает. Может, отец и Хан были правы каждый по-своему. Нужно было и дать им пространство, и не забывать о них. Но сейчас, в этот момент, нужно было просто быть здесь.

***

Неделя в Австралии текла медленно. Они успели всё: объелись маминой выпечкой, нарыбачились с отцом до боли в мышцах, и даже съездили в город, где Хан впервые попробовал австралийское мороженое и скривился от его странной сладости. В один из последних дней после обеда вся семья отправилась гулять в большой парк у залива. Лукас и Ханна бежали впереди, показывая Хану то гигантского попугая лорикета, то необычное кривое дерево, по которому можно было лазать в детстве. Родители шли чуть сзади, спокойно беседуя. Чан шёл рядом с Ханом, и впервые за долгое время его шаг был неспешным, а плечи расслабленными. — Здесь хорошо, — тихо сказал Хан, глядя на воду, мерцавшую вдали сквозь листву. — Да, — просто ответил Чан. Этого слова было достаточно. Они дошли до смотровой площадки, с которой открывался вид на бескрайний Тихий океан. Сидели на скамейке, пока Лукас с отцом спорили о том, парусник или катер виднелся на горизонте. Мама с Ханной кормили с рук наглых какаду. Потом, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в персиковые тона, Чан почувствовал внезапное, острое желание остаться с этим тихим вечером наедине. Он посмотрел на Хана и понял, что тот думает о том же. — Мам, пап, — обратился Чан к родителям. — Мы, пожалуй, немного ещё пройдёмся. Вдоль берега. Вернёмся к ужину. Они отделились от семьи и свернули на узкую тропинку, ведущую прямо к длинному, почти безлюдному пляжу. Шум голосов и смеха быстро остался позади, сменившись ровным, убаюкивающим грохотом прибоя. Песок под ногами был ещё тёплым от дневного солнца. — Я даже забыл, каково это, — наконец сказал Чан, останавливаясь и глядя на воду. — Ни о чём не беспокоиться. Они снова пошли, уже босиком, по самой кромке воды, где прохладная пена облизывала им ступни. Они говорили о мелочах, о том, что океан здесь пахнет иначе, чем море в Корее, о том, как смешно кричат чайки, о воспоминаниях Чана из детства, связанных с этим пляжем. Но когда краски на небе начали блекнуть, и они собрались возвращаться, Чан вдруг замер. Посреди безмятежного вечера его будто ударило током. Всё его тело напряглось разом. Альфа внутри, дремавший всё это время, взвился с резким, тревожным гулом. Это было то самое безошибочное и инстинктивное чувство. Здесь. Кто-то свой. Близко. Чан резко обернулся, его взгляд метнулся по пустынному пляжу, по променаду, по силуэтам редких прохожих вдалеке. Ничего, ни одного знакомого лица, ни одного намёка. — Чан? — обеспокоенно дотронулся до его плеча Хан. — Что-то не так? — Чувствовал… — пробормотал Чан, всё ещё вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Кого-то… из стаи здесь. Хан насторожился, тоже огляделся. — Здесь? Ты уверен? — Абсолютно. — Чан сжал кулаки, чувствуя, как адреналин заставляет сердце биться чаще. Это был тот же сигнал, что и с Хенджином, с Минхо. Ясный и неоспоримый. Но… мимолётный. Как эхо. Они ещё полчаса ходили по пляжу, заглядывали в кафе на набережной, но тщетно. Ощущение исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив после себя лишь щемящее чувство потери и тревоги. Оставшиеся дни поездки Чан ловил себя на том, что вглядывается в лица на улицах, принюхивается к запахам в толпе, надеясь снова уловить тот самый зов. Но ничего, только обычная городская суета, смесь парфюма, кофе и океанского бриза. Тревога стала его тихим спутником. Он пытался скрывать её от Хана, но тот всё замечал по тому, как Чан замолкал посреди разговора, как его взгляд становился отсутствующим, будто он слушал что-то далёкое. — Может, это была ошибка? — тихо спросил Хан в последнюю ночь, когда они лежали в темноте. — Померещилось от усталости. — Нет, — твёрдо ответил Чан, глядя в потолок. — Он был здесь. Я чувствовал, но… он исчез. И в этих словах была не только досада, но и что-то пугающее. Что, если этот новый член стаи… не хочет быть найденным? Или не может? Или он так далеко, что встреча с ним вопрос не месяцев, а лет? На следующий день они летели обратно в Корею. Чан смотрел в иллюминатор на удаляющийся зелёный континент. Самолёт набрал высоту, и под крылом растеклось бесконечное море облаков. Возвращение в Корею встретило Чана не просто стеной влажного сеульского воздуха, а ледяным, тошным прозрением. Он вышел из аэропорта, и его накрыло волной полного, ошеломляющего понимания. Тот, кого он чувствовал, чье отсутствие вызывало зудящую, неослабевающую тревогу в самой глубине его существа был не здесь, он остался в Австралии. Там, где пахло эвкалиптом и солью, где закат окрашивал океан в багровые тона. Этот последний, решающий кусочек мозаики его стаи, затерялся на другом конце света. И это знание парализовало. Оно было хуже, чем если бы потерянный был здесь, в Сеуле. Тогда его можно было бы искать, рыскать по улицам, метро, кафе, доверяясь слепому, но настойчивому инстинкту. Была бы надежда, азарт охоты. Сейчас же была только бессильная, давящая тяжесть. Его альфа скулил внутри тихим, непрекращающимся воем разлуки с частью самого себя. Он понимал, что не сможет просто взять и полететь обратно. Дебют висел над ними дамокловым мечом. В ближайшие месяцы, а то и год, поиски невозможны. Но Чан старался не утопать в этом, ведь их, теперь уже официально обозначенных как дебютную группу, выделили в отдельный поток. Расписание, выданное менеджером, было монолитным, заполняющим каждую минуту светового дня с военной точностью. Утро начиналось не с будильника, а с лязга замка в тренировочном зале в шесть утра. Первая хореография. Здесь не было места раскачке. Тренер, суровый мужчина с глазами, видевшими каждую микроскопическую ошибку, гонял их по три-четыре часа без перерыва. Повторение одной связки по пятьдесят раз. Работа над синхронностью, когда малейший сбой взгляда или угла согнутого локтя у одного заставлял начинать всю группу сначала. Пол, их главный враг и союзник, был скользким от пота уже через полчаса. Минхо и Хёнджин двигались с врождённой, почти пугающей точностью, их тела запоминали паттерны с первого показа. Чанбин схватывал быстро, но его мощная, рэперская энергия иногда мешала пластичности. Чонин выкладывался до дрожи в коленях, его лицо было маской предельной концентрации. Хан ловил настроение, эмоцию танца, но страдал на технически сложных связках. А Чан, разрываясь между необходимостью следить за собой и видеть картину всей группы, ловил каждое слово тренера, пытаясь потом, уже вечером, разобрать сложные моменты с каждым по отдельности. После короткой, в пятнадцать минут, передышки начинался блок вокала и рэпа. Атмосфера менялась: вместо грохота басов и резких команд была тишина учебных классов, фортепиано и микрофоны. Здесь царил Чанбин, чей голос, низкий и уверенный, идеально ложился на ритм, а дикция была безупречной. Чан работал над сложными вокальными партиями и писал тексты, которые потом раздавал другим. Хану давались эмоциональные, напевные моменты, но он постоянно боролся с дыханием на подвижных танцах. Минхо и Хёнджин, с их нейтральными, пока ещё не разработанными вокальными данными, отрабатывали базовую поддержку и учились не бояться своего голоса в микрофоне. Чонину же преподаватель по вокалу мягко, но настойчиво ставил голос заново, уча его опоре и чистоте звука. Обед был не отдыхом, нужно было затолкать в себя достаточно калорий, чтобы не рухнуть вечером. Ели быстро, почти не разговаривая, уставившись в стены или в экраны телефонов. А после, пожалуй, самый психологически трудный блок: актёрское мастерство и сценическое присутствие. Тут их учили не что делать, а как быть. Как выйти на сцену не шестеркой нервных стажёров, а единым, магнетическим целым. Как продавать песню не только голосом, но и взглядом, поворотом головы, едва уловимой улыбкой в последнем ряду. Как работать с камерой, чтобы каждый кадр был выигрышным. Упражнения казались странными и неловкими: изображать разные эмоции только глазами, импровизировать диалоги на абсурдные темы, удерживать зрительный контакт с преподавателем, не отводя взгляда, пока не потекут слёзы от напряжения. Это был конвейер, который должен был превратить их из талантливых индивидуумов в отполированный, бесперебойно работающий механизм группы. И это невероятно, до слёз, тяжело, когда тело отказывалось, голос садился, а в голове стоял белый шум от усталости и непроходящей тоски о том, кто остался за тысячи километров. Именно в этой раскалённой топке бесконечных повторений и предельной усталости тлеющий конфликт между Ханом и Хёнджином вспыхнул с новой, едкой силой. Это были не громкие скандалы, а ежедневное, изматывающее трение. На танцах Хёнджин превращался в безжалостного критика. Его взгляд, холодный и аналитический, ловил каждую микроскопическую заминку. Он мог остановить отработку связки, не повышая голоса: — Хан. Твой выход на полтакта позже. Голос его был ровным, как диктовка, без намёка на злость, что злило Хане ещё больше. — Ой, извини, что у меня сердце бьётся, а не метроном тикает! — взрывался Хан, смахивая пот со лба. — Может, тебе сначала своё отражение в зеркале до идеала довести, прежде чем меня учить? Хёнджин в ответ лишь поджимал губы, будто констатируя неоспоримый, но досадный факт и возвращался на свою позицию. Эта холодная снисходительность была для Хана хуже любого крика. На актёрском мастерстве роли менялись. Здесь Хан расцветал. Он легко входил в предложенные обстоятельства, импровизировал, заражал своей искренностью. Хёнджин же, чьё тело в танце было оружием точности, здесь становилось его тюрьмой. Любое движение выглядело у него вымученно и скованно. А Хан, видя эту борьбу, не выдерживал и громко вздыхал, закатывая глаза, или отпускал шутку, которая резала, как бритва: — Да ему, наверное, даже во сне счет «восемь» снится. Какая уж там эмоция. Чан, разрываемый между необходимостью сохранить мир и собственной, глухой тревогой о том потерянном, австралийском звене, вмешивался грубо и неуклюже. Его терпение, истощённое внутренним воем его альфы, было на нуле. — Хватит! — его голос, хриплый от недосыпа и напряжения, раскалывал воздух резче, чем планировалось. — Прекратите это детсадовское выяснение отношений! У нас нет на это времени! Но хуже были моменты, когда слова казались недостаточными. Инстинкт, слепой и властный, диктовал ему одно: прекратить угрозу целостности стаи. И тогда Чан, с лицом, окаменевшим от внутренней борьбы, резко вставал между ними. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользил с одного на другого, не столько угрожая, сколько... требуя подчинения силе более древней, чем их ссора. Воздух вокруг него сгущался, становясь тяжёлым для дыхания. После таких эпизодов Хан отворачивался первым. Он не спорил, но его спина, уходящая в раздевалку, говорила об обиде и непонятой боли громче любых слов. Он ждал поддержки, понимания, а получал рычание альфы. А Хёнджин просто замирал. Он кивал и молча возвращался к работе, но в его движениях появлялась новая, почти механическая отстранённость. Вмешательство Чана он воспринимал не как попытку помирить, а как подтверждение того, что недостаточно эмоциональный, недостаточно гибкий, раздражающий элемент, который приходится усмирять силой. И с каждым таким разом стена вокруг него росла, становясь выше и толще. Отлично, вот продолжение с акцентом на тревогу Чана и начало бытового сосуществования. Но одна новость, которая должна была бы принести облегчение, легла на плечи Чана новой, тяжелой ношей. Компания, видя, что группа хоть и со скрипом, но формируется, приняла решение переселить их в отдельную квартиру в том же тренировочном общежитии. Чан поблагодарил, но внутри его альфа насторожился. Он понимал логику. Им нужно было пространство, чтобы перейти из разряда «коллег по несчастью» в статус «соседей», а в идеале «семьи». Но он также видел в этом огромную ловушку. Теперь его территория ответственности расширялась со студий и залов на кухню, ванную и тонкие стены между спальнями. Конфликты, которые можно было оставить за дверью зала, теперь будут жить с ними под одной крышей, тихо тлеть в общем холодильнике и на общей полке в ванной. Это была не свобода, а новая клетка. Квартира оказалась просторной, но с аскетичным ремонтом: белые стены, линолеум, стандартная мебель. Большая, пустая гостиная-столовая, крошечная, но функциональная кухня и несколько одинаковых спален с минимальным набором мебели. Сам переезд, однако, стал неожиданным глотком свежего воздуха. Общий хаос с коробками, пакетами и вещами, сваленными в центре гостиной, на время стёр иерархию и обиды. Споры о том, кто в какой комнате будет жить, решились с лёгкостью. Чан, без лишних слов, взял свою сумку и отнёс в одну из комнат, обозначив её тем самым как свою. Никто не оспаривал — статус старшего и лидера был негласным, но непререкаемым. Чанбин, оглядев остальных, ткнул пальцем в сторону Хана. Бета, уставший и довольный, что вопрос решён без нервов, просто махнул рукой. Минхо, стоя посреди хаоса, оценивающе посмотрел на Хёнджина и поднял вопросительную бровь. Тот, не отрываясь от распаковки своей коробки с книгами, коротко кивнул. Всё было решено. Чонин, смотревший на них щенячьими, полными надежды глазами, получил от Минхо кивок в сторону свободной койки в их будущей комнате и просиял. Вечером первого дня они сидели на полу пустой гостиной, за пиццей, купленной вскладчину. Чан откусил кусок пиццы, глядя, как Чанбин и Хан спорят о лучшем соусе, как Минхо молча, но точно разбирает коробку с аудиоаппаратурой, как Хёнджин, отвернувшись к стене, листает книгу, а Чонин старается не пролить колу на новый линолеум. И его альфа, который целый день был на взводе от новой территории, чуть успокоился. И тут же, как ледяная волна, накатила мысль: а тот, другой? Тот, кто должен был бы сидеть здесь с ними, делить эту пиццу и этот неловкий первый вечер? Он сейчас один. Где-то там, за океаном. И от этого уюта внезапно повеяло горечью предательства, которого он не совершал, но чувствовал всей своей сущностью. Эта квартира была не только новым началом, но и вечным напоминанием о том, кто отсутствует. И Чан понял, что его главная битва теперь будет происходить не только на сцене, но и здесь, в этих белых стенах, где ему предстояло быть лидером, соседом и альфой, который тоскует по потерянному своему. Дни в новой квартире начали налаживаться с трудом, как скрипящий механизм. Появились первые бытовые ритуалы: утренняя очередь в ванную, немые войны за ванну, тихие вечера, когда кто-то репетировал на кухне, а кто-то тушил свет в своей комнате, пытаясь выспаться. Напряжение между Ханом и Хёнджином никуда не делось, но в стенах квартиры оно приобрело форму молчаливого игнорирования, что было, пожалуй, даже хуже открытых стычек. Однажды Чан задержался в студии допоздна. Он пытался подогнать демо-трек, но мысли путались, а звуки не складывались в нужную картину. Всё упиралось в то же чувство пустоты, в недостающий голос, недостающую энергию в треке, которую он слышал внутренним слухом, но не мог воспроизвести. Когда он наконец выключил свет и вышел, в здании было уже пустынно и тихо, только гул системы кондиционирования нарушал тишину. Он шёл по длинному, слабо освещённому коридору к выходу, погружённый в свои тяжёлые мысли, когда это случилось. Резкий, болезненный толчок где-то под рёбрами, заставивший его остановиться, схватившись за стену. Его альфа взревел внутри не яростью, а чистым, ослепляющим узнаванием. Здесь. МОЙ. Прямо здесь. Это был не дальний, тоскующий зов из Австралии. Это было острое, жгучее присутствие где-то рядом, в этом же здании, может, в метре от него за поворотом. Адреналин ударил в виски, смывая всю усталость. Чан рванулся вперёд, почти не осознавая своих движений. Он вылетел через вращающуюся дверь главного выхода как пуля. Ночной прохладный воздух ударил в лицо. На противоположной стороне улицы, у тротуара, стоял чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Задняя дверь была открыта, и в её свете мелькнула фигура. Высокий, стройный парень, опускавшийся на сиденье. Лицо было скрыто тенью и расстоянием, но силуэт, поворот головы было достаточно для того, чтобы всё внутри Чана кричало в унисон. Машина мягко тронулась с места. — Стой! — хриплый крик вырвался из его горла сам по себе. Ноги, забитые за день, горели, но он мчался по тротуару, пытаясь угнаться за удаляющимися красными огнями. Он видел, как машина замедлилась на повороте, и на мгновение в его сердце ударила бешеная надежда. Но затем она плавно завернула за угол и исчезла в ночном потоке машин. Чан замер посреди пустынного тротуара, согнувшись, держась за колени, задыхаясь. Воздух со свистом врывался в лёгкие. Он выпрямился, сжав кулаки так, что костяшки побелели. В груди бушевала буря, а в ушах стоял оглушительный рёв его альфы, требовавшего вернуть своё. Это был не тот, австралийский, потерянный куда-то в далёком Сиднее. Это был новый, тот, кого он не чувствовал раньше. Он был в Сеуле, в этой же компании. И он только что ускользнул. Чан не смог заставить себя уйти. Возвращаться в пустую, хоть и обжитую, квартиру, когда где-то тут рядом бродил тот, кто должен был в ней жить, было немыслимо. Он остался в здании, запершись в студии, где провёл остаток ночи в полной темноте. Не лёг, не попытался уснуть. Просто сидел, прислушиваясь к гулу внутри себя. К тому дикому, неконтролируемому гулу своего альфы, который теперь звучал иначе, не тоской по далёкому, а яростным, обжигающим ревём по упущенному. Он нашёл ещё одного. И позволил ему исчезнуть. Перед самым рассветом, когда окна стали алеть, он взял телефон. В общем чате, где обычно писали о тренировках и бытовых мелочах, он оставил короткое, сухое сообщение: «Я нашёл ещё одного. Опоздаю. Начинайте без меня». Через секунды экран начал мигать, посыпались вопросы, удивлённые эмодзи, но Чан выключил уведомления. Сейчас ему было не до объяснений. Ровно в девять утра он уже стоял у кабинета Хансоля. Менеджер, только что пришедший с кофе в руке, удивлённо поднял брови, увидев его. — Чан-щи? Что-то случилось? Ты выглядишь… — он не договорил, оценив бледное, сосредоточенное лицо стажёра. — Мне нужен доступ к записям с камер наблюдения у главного выхода. Вчера вечером, с двенадцати до часу, — сказал Чан прямо, без предисловий. Голос его звучал низко и ровно, но в глазах горел тот самый неприкрытый, дикий огонь, который Хансоль видел лишь раз в день проявления. Хансоль хотел было задать вопрос, но встретив этот взгляд, лишь вздохнул и кивнул. — Хорошо. Пойдём в отдел безопасности. В небольшой, тускло освещённой комнате с множеством мониторов охранник, по указанию Хансоля, отыскал нужную запись. На чёрно-белом экране было видно, как пустой тротуар, как из здания выбегает Чан, его отчаянный спринт и бессильная остановка. Охранник прокрутил запись назад, к моменту, когда машина только подъехала. На экране была видна чёткая, хоть и мелкая фигура. Высокий парень в тёмной одежде, с прямыми плечами и уверенной осанкой. Когда он повернулся, садясь в машину, камера на мгновение поймала его профиль. — Увеличьте лицо, — тихо потребовал Чан. Охранник щёлкнул мышью. Пикселизованное, но узнаваемое лицо заполнило монитор. Чан замер. Это был он. — Знаете его? — спросил Чан, не отрывая взгляда от экрана. Хансоль, до этого молча наблюдавший, прищурился, вглядываясь в экран. — Это… Ким Сынмин, — произнёс он наконец, и в его голосе было неподдельное, почти шокированное удивление. Он перевёл взгляд с монитора на Чана, изучая его лицо. — Ты уверен, Чан-щи? Это точно… он? Чан медленно повернул голову. Его глаза, тёмные и бездонные, встретились с взглядом менеджера. В них не было ничего, кроме абсолютной, неопровержимой уверенности. — Да, — сказал он всего одно слово. Но в нём была вся сила его природы, всё обещание и вся неизбежность. — Это точно он. Чан и Хансоль вышли из отдела безопасности обратно в яркий коридор. Воздух здесь казался гуще после тусклого света мониторов. Чан шёл, не замедляя шага, произнёс: — Он тоже член стаи. За его спиной Хансоль замер на секунду. Когда Чан обернулся, он увидел на лице менеджера не просто удивление, а полнейшее, оглушающее недоумение, смешанное с попыткой быстро пересобрать картину мира. — Сынмин?.. — Хансоль провёл рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли он. — Чан-щи, ты уверен? — Менеджер запнулся, подбирая слова. — Ладно. Пойдём ко мне. Нужно понять, где он сейчас. В кабинете Хансоль сел за компьютер, его пальцы быстро застучали по клавиатуре. Чан стоял у окна, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, но всё его существо было сфокусировано здесь и сейчас, на информации, которую вот-вот получат. — Вот его актуальное расписание, — сказал Хансоль, разворачивая монитор. — Он… стажёр. После обеда у него начинаются занятия. В половине второго. Теперь настала очередь Чана удивиться. Его брови недоверчиво поползли вверх. — Стажёр? — переспросил он, и в его голосе впервые за утро прозвучала нотка чего-то, кроме решимости. Хансоль усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. — Сынмин не совсем обычный стажёр. У него… особые условия. — Менеджер посмотрел на Чана. — Так что да, он будет здесь сегодня. Информация обрушилась на Чана, заставляя его быстро перестраивать своё понимание. Не таинственный незнакомец из чёрной машины, почти что коллега. Тот, кто ходит по тем же коридорам, дышит тем же воздухом. И он всё это время был так близко. Оставшееся до обеда время тянулось для Чана мучительно медленно. Он механически прошёл утреннюю тренировку, но его мысли были далеко. Взгляд постоянно скользил к часам на стене, а внутренний альфа, вместо того чтобы утихомириться, лишь наращивал нетерпеливое, требовательное гудение. Во время коротких перерывов ребята, получившие его странное сообщение, подходили с вопросами. — Хён, а кто этот новенький? Ты его раньше видел? — спрашивал Чонин с живым любопытством. — Вечером расскажу, — отрезал Чан, не в силах выдать больше. Его ответы были краткими, почти грубыми: «Узнаете», «Позже». Даже Хан, попытавшийся поймать его взгляд, получил лишь короткое покачивание головы и сжатые губы. Воздух вокруг Чана был настолько плотным от сосредоточенного напряжения, что даже Чанбин предпочёл отступить. После урока вокала Чан первым выскочил из класса. Он не пошёл в столовую. Вместо этого он спустился на первый этаж, в холл у главного входа, то самое место, где вчера всё и произошло. Он выбрал позицию в стороне от основного потока, прислонившись к колонне, откуда ему был виден и вход, и коридоры, ведущие к тренировочным залам. Он стал тенью, недвижимой и наблюдающей. И вот, ровно в половине второго, дверь вращения пропустила внутрь высокую, знакомую по записи фигуру. Дорогая и практичная спортивная одежда, наушники на шее, сосредоточенное, слегка отстранённое выражение лица. Он шёл уверенно, точно зная, куда направляется. Чан оттолкнулся от колонны и пересёк холл прямым, не оставляющим выбора маршрутом. Он встал на пути Сынмина, заслонив его собой. Сынмин остановился, его взгляд, ясный и оценивающий, поднялся на Чана. В нём не было ни страха, ни раздражения, только лёгкое, холодное любопытство. — Извини, — сказал Сынмин первым, его голос был ровным, без эмоций. — Мне нужно на репетицию. Чан не сдвинулся с места. Его собственный голос прозвучал тише, чем он ожидал, но с такой неоспоримой уверенностью, что это было сильнее крика. — Твоя репетиция подождет. Я всех предупредил о том, что ты задержишься. На лице Сынмина впервые мелькнуло лёгкое, почти неуловимое недоумение, смешанное с нарастающим недовольством. Его брови чуть сдвинулись. — Ты меня извини, но я тебя не знаю. И моё расписание не в твоей компетенции. Отойди, пожалуйста. Он сделал шаг в сторону, пытаясь обойти Чана. Но альфа был быстрее. Он снова оказался перед ним, и на этот раз смотрел ему прямо в глаза, позволяя тому, что бушевало внутри, проступить наружу, в напряжении плеч, в твёрдом, не мигающем взгляде. — Теперь узнаешь. Меня зовут Бан Чан. И нам нужно поговорить. Сынмин замер. Его холодное любопытство сменилось настороженным интересом. Он медленно снял наушники, не сводя глаз с Чана. — О чём? — спросил он коротко, и в этом вопросе не было ни страха, ни готовности подчиниться. Чан понял, что здесь, в шумном холле, где мимо них уже начали оборачиваться другие стажёры, говорить нельзя. — Не здесь, — сказал он, кивая в сторону коридора. — В мою студию, там тихо. Сынмин колебался секунду, его взгляд скользнул по лицу Чана, будто считывая невербальные сигналы. Что-то, возможно, та же самая неуловимая связь, что и у Чана, заставило его коротко кивнуть. Они молча прошли по знакомым Чану коридорам до его студии. Как только дверь закрылась, отсекая внешний шум, Чан почувствовал, как его собственное напряжение чуть спало. Здесь он был на своей территории. — Садись, — предложил он, но сам остался стоять, опершись о стол. Сынмин занял стул, его поза была прямой, но не скованной. И Чан начал. Он сказал о своей природе, о стае, о том, что его альфа безошибочно узнал в Сынмине своего, о группе, которую они собирают, о дебюте, который не за горами. Он говорил о том, что это шанс, семья, будущее. В его голосе звучала неподдельная уверенность и та самая магнетическая сила, которая уже собрала вокруг него остальных. Пока Чан говорил, Сынмин слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, таких же ясных и аналитических, мелькали искры то удивления, то быстрой оценки, то… чего-то похожего на тревогу. Когда Чан закончил, в студии повисла тишина, густая от невысказанного. Сынмин медленно поднялся. Он не выглядел напуганным или обрадованным. Он выглядел… решительным. — Нет, — сказал он. Чан моргнул, словно не расслышал. — Что? — Я сказал, нет, — повторил Сынмин, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Я не хочу быть частью вашей «стаи». И не хочу дебютировать в вашей группе. — Ты… ты не понимаешь, — начал Чан, чувствуя, как у него подкашиваются ноги от неожиданности. Его альфа внутри завыл от протеста. — Это не просто предложение. Это… судьба. Ты почувствуешь, когда будешь с нами… — Я уже всё почувствовал, что мне нужно, — холодно парировал Сынмин. — Я чувствую, что у меня есть свои планы. И они не включают в себя внезапное погружение в коллектив по зову природы с кем-то, кого я вижу впервые в жизни. — Он сделал шаг к двери. — Извини за беспокойство. И удачи с вашим… проектом. И с этими словами, прежде чем Чан успел опомниться, найти аргументы, удержать, Ким Сынмин развернулся и вышел из студии, оставив Чана в ошеломлённой, оглушительной тишине. Отказ был настолько категоричным, настолько спокойным и рациональным, что он обезоружил сильнее любой истерики. Впервые его альфа столкнулся не со страхом, не с сомнениями, а с железной, неприступной стеной чужой воли.