Семь лет тишины

На следующий день Чан направился прямиком к кабинету Хансоля. Дверь была приоткрыта, менеджер сидел за столом, уткнувшись в бумаги. — Хансоль-ним, можно на минуту? — Чан постучал в косяк. Хансоль поднял голову, и на его лице тут же расплылась знакомая, слегка усталая улыбка. — Чан-щи, входи. Опять что-то стряслось? Или пришёл просто поболтать? — он отодвинул папку, жестом приглашая сесть. — Нет, всё в порядке, — Чан остался стоять. — Мне нужно найти одного стажёра, Ли Минхо. Вы не знаете, где он может быть сейчас? Хансоль прищурился, его пальцы забарабанили по столу. — Ли Минхо… А, да-да, тот новенький танцор. У него сейчас должна быть вокальная практика на третьем этаже, — он посмотрел на Чана с внезапной заинтересованностью. — Отличный вариант, кстати, если ты ищешь кого-то для группы. Он один из самых перспективных всё схватывает на лету. — Хансоль усмехнулся, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти отцовская шутливость. — Ты у меня тут, кстати, как дома бываешь. То одного стажёра заберёшь с расписания, то другого ищешь. Не заскучаешь. Чан лишь кивнул, не вдаваясь в объяснения. Слова Хансоля о перспективности Минхо лишь усилили неприятное чувство соперничества в груди. — Спасибо, — бросил он на ходу, уже поворачиваясь к выходу. Коридор до третьего этажа показался ему бесконечно длинным. Каждый шаг отдавался эхом в его пустой голове. Он не строил планов, что скажет. Дверь в кабинет была прикрыта. Чан уже собрался постучать, как вдруг его тело отозвалось раньше сознания. Всё внутри него резко натянулось, как струна. По спине пробежали мурашки. Альфа, до этого дремавший где-то на глубине, взвился с тихим, мощным гулом распознавания. Это было не так, как с Хенджином, не спокойное воркование, а резкий, почти электрический разряд. Чувство было мгновенным и безошибочным: здесь кто-то свой. Сердце Чана ударило тяжёло, один раз. Он даже не осознал, как рука сама потянулась к ручке. Он резко толкнул дверь и вошёл, почти ворвался внутрь. Небольшое помещение, фортепиано у стены, зеркала, и люди. Преподаватель, несколько стажёров с листами в руках. Но его взгляд, отточенный инстинктом, пронёсся по комнате и остановился на парне у окна. Тот стоял, прислонившись к подоконнику, держа в руках бутылку с водой. Высокий, с идеальной осанкой, в простой чёрной футболке и тренировочных штанах. А его лицо… Чан на секунду потерял дар речи. Резкие, чёткие черты, высокие скулы, прямой нос. Но больше всего заинтересовал тёмный, пронзительный взгляд. Он смотрел на Чана без страха, с холодным, острым любопытством, будто сканируя его на предмет угрозы или потенциала. Чан, не отводя глаз, сделал шаг вперёд. Голос его прозвучал громче, чем он планировал, чуть резко, перекрывая тихий разговор в комнате. — Мне нужен Ли Минхо. В воздухе повисла пауза. Стажеры переглянулись. А тот самый красавец у окна медленно выпрямился. Его губы тронула едва заметная, почти невесомая улыбка. — Я Ли Минхо, — сказал он. Голос был низким, ровным, без тени нервозности. — Чем могу быть полезен, Чан-сонбэним? И в этот момент что-то внутри Чана, и его альфа, и он сам, столкнулось с невероятным, почти нелепым открытием. Этот парень. Этот красивый, острый, пахнущий силой и независимостью парень… И есть Ли Минхо. Секунды, пока они молча смотрели друг на друга в затихшем кабинете, растянулись в вечность. Воздух между ними был густым от невысказанного, от взаимного распознавания, которое не нуждалось в словах. Альфа Чана бушевал внутри — не в ярости, а в смятении. Свой. Сильный. Слишком сильный? Соперник? Минхо первым нарушил тишину. Он не отвел взгляда, но слегка склонил голову, жест не подчинения, а скорее формального признания старшинства. — Вы что-то хотели, сонбэним? — переспросил он, и в его ровном голосе не было ни вызова, ни страха. Чан сглотнул. Слова, которые он планировал казались теперь мелкими и неважными перед лицом этого простого, оглушительного факта: Минхо тоже его стая. И Чан не был к этому готов. — Да, — наконец выдавил он, и голос прозвучал чуть хрипло. — Но не здесь. Он окинул взглядом кабинет, где остальные стажёры уже старались делать вид, что не подслушивают, но их взгляды скользили по ним с нескрываемым любопытством. Чан почувствовал, как запах кофе от него стал чуть плотнее, он тут же попытался взять под контроль. — Собирай вещи, — сказал Чан, уже поворачиваясь к двери — Мы идём в мою студию. Разговор будет… долгим. Он не стал ждать ответа, вышел в коридор, но не ушёл. Встал у стены, скрестив руки, и закрыл глаза, делая глубокий, медленный вдох. Ему нужно было успокоить своего альфу, который сейчас метался между желанием загнать этого нового, сильного члена стаи в чёткие рамки и странным, почти болезненным облегчением, что ещё один член стаи нашелся. Из кабинета послышался лёгкий шум. Минхо вышел через пару минут, с спортивной сумкой через плечо. Он закрыл за собой дверь и остановился напротив Чана. В свете коридорных ламп его черты казались ещё более резкими, а взгляд всё таким же непроницаемым. — Я готов, — просто сказал Минхо. Чан кивнул и, не говоря больше ни слова, повёл его по коридору к лифту. Шаги их отдавались эхом в пустынной в это время суток части здания. Молчание между ними было не неловким, оно было напряжённым. Чан чувствовал на своей спине оценивающий взгляд Минхо. И его собственный альфа отвечал тем же, впитывая каждый аспект присутствия нового человека. В лифте они стояли плечом к плечу. Чан смотрел прямо перед собой на блестящие двери, но боковым зрением видел спокойный профиль Минхо. «Что я ему скажу? — думал Чан, чувствуя, как ответственность давит на плечи с новой силой. — Как объясню про стаю? Как расскажу про Хана, про конфликт? Как… приму его?» Но где-то в самой глубине, под слоем тревоги и сомнений, зрело другое понимание. Сильный танцор, тот, кого Хан уважает. Возможно именно то, чего не хватало их формирующейся группе. И возможно именно тот, кто сможет понять Чана без лишних слов. Двери лифта открылись. Чан вышел первым. — Идём, — сказал он, уже направляясь к знакомой двери в конце коридора. Студия встретила их тишиной и полумраком, только свет от настольной лампы на пульте освещал небольшой круг. Чан щёлкнул выключателем, зажглись тусклые потолочные светильники. Он сбросил куртку на стул и повернулся к Минхо, который остановился у порога, оглядывая скромное пространство, но явно обжитое, с наушниками на стойке, разбросанными листами с нотами и парой гитар в углу. — Присаживайся, — Чан кивнул на второй стул у стола. Минхо молча выполнил просьбу, поставив сумку рядом. Чан сел напротив. Он смотрел на Минхо несколько секунд, чувствуя, как его альфа внутри затих, переключившись с инстинктивного сканирования на более осознанное наблюдение. — Как ты познакомился с Ханом? — спросил Чан прямо, опуская все светские прелюдии. — И много ли вы времени вместе проводите? Минхо слегка приподнял бровь. В его тёмных глазах мелькнуло неподдельное недоумение. — Я думал, разговор будет о дебюте в группе, сонбэним, — сказал он ровно. — Об этом потом поговорим, — отрезал Чан, не повышая голоса, но в его тоне прозвучала та самая альфа-твёрдость, которая не допускала возражений. — Но сначала ответь на мой вопрос. Минхо замер на секунду, как бы переключаясь. Он не стал спорить. — В кафетерии. Месяц назад, наверное. Но тогда мы только поздоровались. А общаться начали… недавно. Это произошло само собой, мы в одной танцевальной группе у хореографа Пака. Иногда остаёмся после, отрабатываем сложные моменты. Он… помогал мне с адаптацией. Чан слушал, не сводя глаз. Его внутренний зверь притих, анализируя каждое слово, каждый микрожест. — Ты знал, что Хан дебютирует вместе со мной? — спросил Чан, пристально глядя на Минхо. На этот раз недоумение в глазах Минхо сменилось лёгкой, почти снисходительной усмешкой. — Конечно знаю, сонбэним. Об этом знают все стажёры. Хан Джисон, Чанбин и… Чонин, кажется. — Он сделал крошечную паузу, и его взгляд стал чуть острее. — Хотя насчёт Чонина многие удивляются. Есть более опытные кандидаты. Чан молчал. Слова Минхо не несли в себе ни злорадства, ни намёка на интригу. И в этот момент тяжёлый, давящий камень ревности и подозрений, который он нёс в груди с прошлого вечера, будто начал крошиться. Этот парень… он не был угрозой. Он был просто сильным, наблюдательным новичком, который видел то же, что и все. Тишина в студии затянулась. Чан чувствовал, как его альфа успокаивается, переходя из режима «угроза» в режим «оценка». А Минхо, видя, что Чан не продолжает, решил проявить инициативу. — Почему Чонин? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало искреннее любопытство, а не просто вежливость. — Если не секрет. Он старательный, но есть стажёры с большим стажем, лучшей техникой. Чан вздохнул. Он понимал, что дальше скрывать смысла нет. — Потому что я доминантный альфа, — сказал Чан тихо, но чётко, глядя прямо в глаза Минхо. — И так вышло, что все, кто сейчас в группе… они часть моей стаи. И Хан, и Чанбин, и Чонин. — Он сделал паузу, позволяя словам достигнуть сознания собеседника. — И, кстати, в группе теперь есть ещё и Хенджин. Вы, наверное, знакомы, раз вы с Ханом и Хенджином в одной танцевальной группе. Минхо медленно кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнуло быстрое осмысление. — И ты, Минхо, — продолжил Чан, и его голос приобрёл новую, почти официальную интонацию, — теперь тоже один из них. Ты часть стаи. И если ты захочешь… ты можешь дебютировать с нами в группе. Наступила тишина. Но на этот раз ошеломлённая. Минхо сидел совершенно неподвижно. Его острый, собранный взгляд, который секунду назад анализировал ситуацию, теперь стал пустым, направленным куда-то внутрь себя. Его обычно бесстрастное, почти холодное лицо вдруг стало полем для целой бури микровыражений: брови слегка приподнялись, губы чуть разомкнулись, глаза сузились, потом снова расширились. Он выглядел так, словно ему только что сообщили, что он на самом деле пришелец, и предложили полететь домой на ближайшей ракете. И Чан, наблюдая за этой внезапной, почти комичной потерей контроля у собранного Минхо, не выдержал. Из его груди вырвался короткий, хрипловатый смешок, который тут же перешёл в настоящий, громкий смех. Смех облегчения, нелепости ситуации и странной, неожиданной радости. — Боже, — выдохнул Чан, потирая переносицу. — Твоё лицо… Я думал, ты всегда будешь ходить с одним выражением лица. Минхо моргнул, словно возвращаясь в реальность. И тогда на его губах, впервые за весь разговор, дрогнули уголки и растянулись в медленную, невольную, слегка ошеломлённую улыбку. — Предполагаю, что нет — не вариант? — спросил он наконец. Чан перестал смеяться, но улыбка не сошла с его лица. — Вариант всегда есть, — сказал он серьёзнее. — Но мой альфа уже тебя признал. А я… я думаю, нашей группе нужен кто-то вроде тебя. Он откинулся на спинку стула, изучая Минхо, уже не как угрозу, а как возможного союзника. Возможно, самого неожиданного и самого нужного. — Так что скажешь, Ли Минхо? Минхо медленно выдохнул, и его взгляд снова стал собранным, острым, но теперь в нём читалось не настороженное изучение, а принятое решение. — Я согласен, — сказал он просто, без пафоса. — Дебют в группе это то, ради чего я здесь. Но затем его брови слегка сдвинулись. Он наклонился вперёд, поставив локти на колени. — А Хан? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но заметная озабоченность. — Он как отнёсся к тому, что Хенджин тоже будет в группе? Чан почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Он отвёл взгляд на мгновение, к гитаре в углу. — Я… ещё не говорил ему, — признался он тихо. — Планирую сделать это сегодня вечером. Минхо кивнул, как будто что-то понял. Он не стал комментировать, но его молчание было красноречивее слов. — А он… — Чан заколебался, но вопрос нужно было задать. — Он говорил с тобой что-нибудь… про меня? Или про других? Про то, как у нас в группе дела? Минхо покачал головой. — Нет. Мы говорили только о танцах — Он сделал паузу, как бы взвешивая, стоит ли добавлять. — Но он… кажется, много думает. Иногда выглядит отстранённым. Чан лишь кивнул. Это совпадало с тем, что он видел сам. — Понятно. — Он поднялся со стула. — Ладно. Сейчас нужно подписать контракт о неразглашении. Пойдём к Хансоль-ниму. Подписание контракта прошло ещё быстрее, чем с Хенджином. Менеджер, увидев Минхо рядом с Чаном, отложил папку и широко улыбнулся, но в его глазах читалось неподдельное изумление. — Неужели опять? — воскликнул он, качая головой. — Чан-щи, да ты просто магнит какой-то! Совсем недавно Хенджина привёл, сегодня уже Минхо! — Он смотрел на Чана, будто впервые его видел. — Я, конечно, знал, что ты серьёзно настроен, но чтобы так быстро… За неделю почти полноценный состав собрал. Это же… — он развёл руками, не находя слов, — рекорд какой-то. Он протянул уже знакомый бланк Минхо, всё ещё покачивая головой от удивления. — Вот и отлично, — бормотал он, пока Минхо читал документ. — Собираешь настоящую команду, Чан-щи. Хан, Чанбин, Чонин, теперь Хенджин и Минхо… — Он посмотрел на Чана с искренним, почти отцовским одобрением, смешанным с лёгкой тревогой. — Я рад, что у тебя получается. И что компания даёт тебе этот шанс. Когда Минхо поставил подпись, Хансоль взял документ, пробежался глазами по списку имён, и вдруг его брови поползли вверх. Он посмотрел на Чана, потом на Минхо, потом снова на список, его лицо выразило полнейшее недоумение. — Подождите-ка… — он прищурился, проводя пальцем по строчкам. — Вы все… — он поднял глаза на Чана, — за исключением Хана… все альфы? Чан встретил его взгляд, чувствуя, как углы его губ сами тянутся вверх от нелепости ситуации. — Да, Хансоль-ним. Кажется, так и получается, пять альф и одна бета. Хансоль медленно опустил бумагу на стол и провёл рукой по лицу, издав долгий, шумный выдох. — Господи… — прошептал он. — Чан-щи, ты понимаешь, что делаешь? Это же… — он искал слова, — это же гремучая смесь! Альфы сами по себе сложные, а пятеро в одной группе? Да ещё с доминантным во главе? — Он посмотрел на Чана, и в его глазах смешались восхищение, профессиональная тревога и капля суеверного страха. — У тебя будет самая непредсказуемая и потенциально самая сильная группа во всей компании. Но — его голос стал серьёзнее, — только смотри, чтобы они друг друга не перегрызли. Альфы они такие… гордые, своенравные. Удержать их вместе это титаническая работа. Чан кивнул, понимая каждое слово. — Я знаю, Хансоль-ним. Хансоль посмотрел на него ещё секунду, потом вдруг коротко рассмеялся. Вечер опустился на общежитие тяжёлым молчанием. Чан попросил Чанбина приютить на ночь Чонина, сказав, что ему нужно наедине поговорить с Ханом. Чанбин лишь кивнул, всё понимая без слов, и увёл слегка растерянного Чонина с собой. Оставшись один в полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой, Чан сидел на своей кровати, спиной к стене. Его пальцы нервно перебирали край простыни. В голове прокручивались десятки вариантов начала, все они казались неправильными — слишком резкими, слишком мягкими, слишком официальными. Его альфа, обычно такой шумный в моменты напряжения, сейчас притих, будто тоже ждал. Чувствовал приближение чего-то важного. «С чего начать? С Хенджина? С Минхо? С того, что я скучаю? С того, что мне больно от этой стены между нами?» Время тянулось мучительно медленно. Каждый скрип за дверью, каждый отдалённый смех в коридоре заставлял его вздрагивать. Он почти начал думать, что Хан решил не приходить, когда наконец услышал быстрые шаги. Затем щелчок в замке. Дверь открылась, и в комнату впорхнул Хан. Он был в тренировочном костюме, с наушниками на шее. Он на ходу сбросил кофту на свой стул, его взгляд скользнул по комнате, мимо пустой кровати Чонина, мимо разбросанных вещей, и остановился на Чане. Движения Хана замерли. Воздух в комнате мгновенно сгустился. Он увидел одного Чана, сидящего в ожидании, пристальный, неотрывный взгляд, полный невысказанного. Увидел намеренно освобождённое пространство. И понял. Его лицо, секунду назад расслабленное, стало каменным. Глаза, всегда такие живые и выразительные, сузились, стали осторожными, оборонительными. Он медленно снял наушники, положил их на стол. Чан не встал. Он просто смотрел на Хана, чувствуя, как в груди заходится что-то тяжёлое и колючее. — Привет, — сказал он тихо, и его голос прозвучал хрипловато от долгого молчания. Хан не ответил на приветствие. Он перевёл дух, скрестил руки на груди. — Чонин где? — спросил он вместо ответа, голос ровный, без интонаций. — У Чанбина остался на ночь. — Понятно, — произнёс Хан. Он сделал шаг вперёд, но не сел, остался стоять посреди комнаты, будто готовый в любой момент развернуться и уйти. Чан больше не мог откладывать. — Нам нужно поговорить обо всём — Он оторвал спину от стены, сел ровнее, глядя прямо на Хана. И в его взгляде, и в тоне звучало не требование альфы, а просьба друга. Просьба, от которой, как он знал, сейчас зависело слишком многое. — Почему, Джисон? — голос Чана прозвучал тише, но в нём слышалась вся накопленная боль. — Почему ты отдалился? Откуда взялась эта… ревность? Что я сделал не так? Вопросы висели в воздухе, будто раскалённые камни. Хан стоял неподвижно, его сжатые пальцы побелели. Казалось, он пытался собрать последние остатки самообладания, но они рассыпались, как песок. — Ревность? — его голос вырвался сдавленным, горьким смешком. — Это не ревность, Чан! Это… — он задохнулся, глаза загорелись мокрым, отчаянным огнём. — Я не хочу, чтобы у нас была стая! Слова ударили Чана с такой силой, что физически отозвались в груди. Он отшатнулся, будто получив удар. Внутри него альфа взревел чистой, животной болью, царапаясь изнутри, требуя обнять своего, успокоить, исправить эту чудовищную ошибку. Воздух в комнате мгновенно стал густым и горьким от запаха пережжённого кофе. Хан, увидев побелевшее лицо Чана, с широко раскрытыми глазами, полными неподдельного ужаса, сам испугался. Он понял, что его слова были слишком резкими, слишком жестокими, вырванными из самой глубины страха, который он так долго носил в себе. — Я… я не это… — он залепетал, отступая к двери, чтобы скрыться от последствий своего же взрыва. — Мне нужно… Но инстинкты Чана сработали быстрее. Прежде чем Хан успел дёрнуть ручку, Чан был уже рядом. Его движение было стремительным, он схватил руку Хана, развернул его от двери и усадил на край своей кровати. Сам же Чан встал перед ним, оперевшись спиной о дверь, блокируя выход. Не давая убежать тому, кто только что нанёс рану, но кого он всё равно должен был защитить. — Сиди, — сказал Чан, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он дышал тяжело, пытаясь взять под контроль и свою боль, и бушующего внутри альфу. — Ты не убежишь от этого разговора. Он смотрел на Хана, который сидел, сгорбившись, не в силах поднять взгляд. — Почему, Джисон? — повторил Чан, и в его голосе уже не было упрёка, только растерянность и просьба объяснить. — Объясни мне. Ты… ты же изначально был этому рад. Даже больше, чем Чанбин. Ты говорил, что это счастье. Что изменилось? Он произнёс последние слова почти шёпотом, как будто боялся, что они снова ранят их обоих. Хан сидел, уставившись в свои колени. Его плечи тряслись. Когда он заговорил, голос его был сломанным, а глаза влажными от слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. — Это не просто ревность, — выдохнул он, голос дрогнул. — Я… я услышал один разговор. Когда ты ещё был в палате. Чан насторожился. — Какой разговор? — Доктора Джин Мина и… директора Ук Чона. — Хан говорил быстро, слова вырывались наружу, как из прорвавшейся плотины. — Они обсуждали стаи. Говорили, что это не всегда… про чувства, про любовь. Что альфа выбирает стаю по совместимости, по потенциалу, а не по… — он сглотнул, — не по тому, как он смотрит на тебя. И тогда я понял. Он поднял на Чана взгляд, и в его глазах была такая незащищённая боль, что у Чана перехватило дыхание. — Я понял, что ты, возможно, никогда не посмотришь на меня так, как я смотрю на тебя. Для тебя я мог быть всего лишь… удобной бетой. В комнате повисла гулкая тишина. Слова Хана медленно доходили до сознания Чана, складываясь в страшную, обидную картину. Его альфа внутри заскулил от непонятной ему человеческой боли. И тогда до Чана дошло. — Я… я тебе нравлюсь? — спросил он шёпотом, сам не веря, что произносит это вслух. Хан замер. Он смотрел на Чана, и в его глазах было всё: страх, надежда, стыд и та самая правда, которую он так долго носил в себе. — Да, — прошептал он, голос почти не слышный. — С самого начала. И я… я был так безумно рад, когда узнал про стаю. Потому что я всего лишь бета с не самой выдающейся внешностью, с кучей проблем. А ты… ты выбрал меня. Объект моей влюблённости выбрал меня в свою стаю. Это было… как подарок судьбы. Он говорил, и слёзы, наконец, потекли по его щекам, но он даже не пытался их смахнуть. — Но потом я услышал тот разговор. И начал замечать. Ты ни разу не посмотрел на меня… как на своего парня. Все эти ухаживания, забота, защита, это был твой альфа. Твоя природа. А не… не ты, Чан. И когда в тот вечер я увидел Чонина… — его голос сорвался, — такого маленького, симпатичного, испуганного мальчика… и как ты отреагировал на него, как твой альфа сразу признал его своим… я понял, что таких, как он, будет много. Красивых, талантливых, тех, кого ты будешь защищать. И я… я заревновал. Не к нему. К мысли, что для тебя я всего лишь один из многих. Что мои чувства… никогда не будут нужны. Он закончил, опустив голову, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он выложил всё. Самую уязвимую, самую болезненную правду. Чан стоял, прислонившись к двери, и чувствовал, как мир переворачивается. Всё вставало на свои места: отстранённость Хана, его резкость, его боль. Это было не отвержение стаи. Это был крик души, которая боялась, что её любовь останется без ответа. Что она будет любить в пустоту. — Я… — его голос сорвался. Он провёл рукой по лицу, ощущая странную пустоту в голове. — Я не знаю, что сказать. Хан горько усмехнулся, не поднимая глаз. Слёзы всё ещё катились по его щекам. — Это я и боялся услышать, — прошептал он, и в его голосе звучало полное, сокрушительное поражение. Но эти слова заставили пошевелиться что-то внутри Чана. Его альфа заскулил, но и сам Чан почувствовал резкий, болезненный укол. Видеть Хана сломленным, уверенным в своей ненужности, было невыносимо. — Подожди, — сказал Чан, делая шаг вперёд. Его голос был тихим, но уже не потерянным. — Я не… не отвергаю твои чувства, Джисон. Они… они для меня важны. Твои чувства, ты сам… Ты для меня главная опора. Без тебя всё это… всё это не имело бы смысла. Он говорил искренне, вытаскивая слова из самой глубины, где смешивались благодарность, зависимость и та самая, ещё не названная привязанность. Но Хан лишь покачал головой. — И это меня ни капельки не успокаивает, хён. «Главная опора»… Звучит как работа. А не как… Он не договорил, но Чан понял. «А не как любовь». И тогда Чан снова заговорил, медленно, подбирая слова, будто шёл по тонкому льду. — Ты для меня семья, Джисон. Ты… — он глубоко вдохнул, — да, я, возможно, пока не испытываю к тебе тех… глубинных чувств, о которых ты говоришь. Но всё впереди. Мы только начали. И… — он посмотрел прямо в глаза Хану, желая, чтобы тот увидел правду, — и из всех в стае, я этого пока не чувствую ни к кому. — Он сделал паузу, переводя дыхание. — То, что я испытываю ко всем вам… это пока не любовь. Это желание быть рядом, защищать своё, заботиться. Это моя природа и моё решение. Но ты… — его голос смягчился, стал почти нежным, — ты не просто бета в этом списке, Джисон. Ты… самый лучший и самый близкий человек для меня. Тот, чьё мнение важно. Чью боль я чувствую здесь. — Чан прижал руку к своей груди. Он не знал, были ли это правильные слова. Не знал, смогут ли они залечить такую рану. Но это была правда. Он не обещал любви, которую не мог дать сейчас. Но он обещал место. Особое, уникальное место. Не из долга, а из… чего-то, что было больше, чем инстинкт, но ещё не успело стать словом. — Я не прошу тебя перестать чувствовать. Я прошу… дать мне время, дать нам время. И позволить мне быть рядом. Чан аккуратно, почти невесомо обнял Хана, чувствуя, как тот вздрагивает, но не отталкивает. — Всё будет хорошо, — прошептал Чан ему в волосы. — Я обещаю. И я никогда больше не позволю никому, даже тебе самому говорить или думать о тебе так. Они просидели так несколько минут, пока дыхание Хана не выровнялось, а тишина в комнате перестала быть тяжёлой, стала просто тихой, почти мирной. Чан почувствовал, как напряжение медленно покидает плечи Хана, и сам позволил себе расслабиться, не отпуская его. Его альфа внутри тихо мурлыкал, ведь угроза миновала, его бета был в безопасности, под защитой. Когда Чан наконец осторожно отодвинулся, он всё ещё держал Хана за плечи, смотря ему в глаза. В них ещё стояла влажная пелена, но уже не было отчаяния, только усталость и хрупкая, осторожная надежда. — Дыши, — сказал Чан тихо, сам делая глубокий вдох, будто приглашая его последовать примеру. — Просто дыши. Мы никуда не торопимся. Хан кивнул, вытер лицо тыльной стороной ладони и счастливо улыбнулся, первый раз за долгое время. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что выслушал. За то, что… не прогнал. — Никогда, — твёрдо ответил Чан, и его пальцы чуть сильнее сжали плечи Хана. Они помолчали ещё немного, давая тишине залечить острые края. Потом Чан медленно отпустил его, откинулся назад, опершись на стену у кровати. Он смотрел на Хана, и в его голове, наконец прояснившейся после бури эмоций, начали выстраиваться мысли. — Знаешь, — начал он осторожно, его голос был мягким, но уже с лёгкой, практичной ноткой. — Мне кажется, нам нужно… потихоньку всё приводить в порядок. Хан посмотрел на него, ожидая продолжения, и в его взгляде уже не было прежней оборонительной стены, было только внимание. — Во-первых, — сказал Чан, — насчёт Чонина. Мальчик до сих пор немного напуган после того вечера. Думаю, ему бы не помешало услышать от тебя пару слов. Не обязательно грандиозные извинения. Просто… дать понять, что всё в порядке. Хан слегка поморщился, но кивнул. — И во-вторых, — продолжил Чан, чувствуя, как разговор плавно перетекает в нужное русло, — раз уж мы начали собирать эту нашу… своеобразную семью, тебе стоит познакомиться с двумя новенькими в нашей группе. Он сделал паузу, давая Хану осмыслить. Парень вытер глаза рукавом и смотрел на Чана с лёгким недоумением. — Двумя? — переспросил он. — Чанбин вчера говорил, что ты нашел только одного. Чан кивнул, уголки его губ дрогнули в полуулыбке. — Да, двумя. Второго я встретил сегодня. Это Ли Минхо. Глаза Хана округлились. — Минхо? Как… как это случилось? Ты же с ним даже не был знаком! — А вот так, — Чан вздохнул, вспоминая утреннюю бурю эмоций. — Чонин рассказал, что видел тебя с каким-то Минхо в кафе. Что вы оживлённо обсуждали танцы. Я… разозлился и полез выяснять, кто это такой. Хан слушал, и постепенно его удивление сменилось пониманием, а затем тихой, смущённой радостью. Уголки его губ поползли вверх. — Ты… ты из-за меня разозлился? Из-за того, что я с кем-то обедал? Чан покраснел и отвёл взгляд. — Да, из-за тебя. Мой альфа с ума сходил. Думал, ты ищешь замену. Но оказалось… — он посмотрел на Хана, — оказалось, Минхо тоже часть стаи. И, кажется, неплохой парень. Хан тихо рассмеялся, впервые за много дней смех прозвучал по-настоящему, без горечи. — Ну надо же… Так ты за меня заступился, даже не зная, что защищаешь от будущего члена своей же стаи. Иронично. — Очень, — сухо согласился Чан. Но он был рад видеть эту улыбку. — Ладно, — сказал Хан, выпрямляясь. — С Минхо понятно. А кто второй? Чан почувствовал, как в воздухе снова натягивается струна. Он сделал глубокий вдох. — Второй… ты будешь не особо рад. Это Хенджин. — Что?! — Хан вскочил с кровати, глаза снова вспыхнули, но теперь скорее от шока, чем от боли. — Ты взял в стаю Хенджина?! Хван Хенджина!? Чан встал перед ним, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Спокойно. Да, того самого. Но он тоже наш, Джисон. Мой альфа признал его сразу. И ему тоже нелегко. Он же не враг. Просто такой же запутавшийся, как и мы все. Хан замер, переваривая это. Его лицо выражало целую гамму эмоций: недоверие, досаду, сопротивление, но где-то в глубине проблеск понимания. Если Чан принял его, если это часть стаи… Значит, придётся как-то уживаться. — Ладно, — наконец выдохнул Хан, снова плюхнувшись на кровать. — Ладно. Раз уж так… попробую. Но только попробую! — Этого пока и достаточно, — мягко сказал Чан. Он сел рядом. — И ещё кое-что. Через пару дней мне нужно лететь в Австралию. Отдохнуть, навестить семью перед тем, как вся наша жизнь с дебютом начнётся по-настоящему. — Он посмотрел на Хана. — Поедешь со мной? Вопрос повис в воздухе. Поездка за границу, на другой континент. Вдвоём. Без группы, без тренировок, без всей этой суеты. Хан смотрел на него, и в его глазах медленно таяли последние остатки льда, сменяясь чем-то тёплым и неуверенно-счастливым. — В Австралию? — переспросил он, и голос его стал тише. — Серьёзно? — Серьёзно. — Конечно поеду. С тобой куда угодно. И в этот момент Чан почувствовал, как что-то тяжёлое и колючее наконец отпускает его грудь. Они сидели плечом к плечу в тишине своей комнаты, и впервые за долгое время будущее не казалось им неподъёмной горой, а просто дорогой. Дорогой, которую они пройдут вместе.