Grow old or die young

Чонгук и не помнил, как дошёл до дома. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, пока голова была занята одним: воспроизведением сегодняшнего дня, кадр за кадром. Особенно – той последней прогулки. Неловкий вопрос о «побеге», тихий разговор о Пусанe, и самое главное – улыбка Тэхена в конце. Та самая, настоящая, не натянутая. От этой мысли он снова неосознанно улыбался, разогревая ужин. Он принял душ, смывая с себя школьную пыль и остатки дневного напряжения. Вода была горячей, а в голове – непривычно спокойно и светло. Вытеревшись, он швырнул полотенце на стул и потянулся за телефоном, чтобы поставить музыку. Экран ярко вспыхнул, и сразу же, поверх всех уведомлений, он увидел новое сообщение.

@j.m_sunny добавил @kimtae в чат

Увидев имя в строке уведомления, Чонгук не раздумывал ни секунды. Палец сам потянулся к кнопке «Добавить в друзья». Заявка улетела, и только тогда он осознал, что действовал на чистом импульсе, как мальчишка. Он бросил телефон на кровать, будто тот стал горячим, и провёл рукой по волосам. «Идиот, – пронеслось у него в голове. – Надо было сначала написать. Или подождать. Теперь он подумает, что я…» Телефон тихо, но выразительно вибрировал раз, а затем ещё раз. Чонгук наклонился, снова подбирая его. На экране горели два уведомления: @kimtae принял(а) вашу заявку в друзья. Новое сообщение от @kimtae. Он открыл чат. Сообщение было на удивление простым и прямым, без эмодзи или лишних слов. @kimtae: ты дома? Чонгук выдохнул. Его паника улеглась, сменившись тёплой, спокойной волной. Он ответил так же просто, без затей, но с той самой лёгкостью, которая появлялась только с Тэхеном. @jk: да, уже принял душ @jk: а ты? не замёрз, пока дошёл? Он отправил и закусил губу, сразу же пожалев о втором вопросе. Показалось слишком навязчивым? Но отменить было уже поздно. Три точки «пишет...» замигали в ответ почти мгновенно, заставив его сердце сделать ещё один глупый, предательский скачок. @kimtae: немного замерз 🤏🏻 Чонгук фыркнул, представив, как Тэхен ёжится от ветра и всё равно присылает этот крошечный, смущённый смайлик. @jk: а я говорил тебе, чтобы взял мою куртку Он отправил это с лёгким, шутливым укором, но сам знал – отдал бы свою куртку, свитер и последнюю футболку, лишь бы тот не мёрз. Ответ пришел почти мгновенно. @kimtae: ты бы сам замерз( И вот это – этот короткий ответ, эта открытая скобка вместо смайлика, эта простая забота о нем – заставила широкую, глупую улыбку расплыться по лицу Чонгука. Он уронил телефон себе на грудь и засмеялся тихо, в подушку. Не потому что было смешно. А потому что было тепло. Он поднял телефон снова и начал печатать, уже не скрывая этой теплоты в словах. @jk: переживаешь за меня, Тэ-тэ?) Чонгук отправил сообщение, и на его губах застыла не глупая, а скорее хитрая, довольная улыбка. Он специально добавил это «Тэ-тэ» – уменьшительно-ласкательное, фамильярное, чуть выходящее за рамки. Он хотел смутить его. Хотел увидеть (или хотя бы представить), как тот на другом конце провода замирает, краснеет, теряет дар речи. Смущённый Тэхен был невероятно мил, и Чонгук не мог удержаться от того, чтобы подразнить его, проверить границы. Он устроился поудобнее, ожидая реакции. Не ответа, а самой реакции – этой паузы, этого замешательства, которое будет читаться даже в цифровом молчании. Прошло несколько секунд. Никаких трёх точек. Просто тишина. И затем – холодная метка: «Прочитано». Улыбка с лица Чонгука не сошла. Она стала другой – более сосредоточенной, оценивающей. Он не почувствовал паники. Он почувствовал азарт. «Интересно, – подумал он, медленно проводя пальцем по экрану. – Ты просто не знаешь, что ответить? Или делаешь вид, что не заметил? Или… тебе это не понравилось?» Вместо того чтобы отступать или извиняться, он положил телефон на грудь и уставился в потолок, продолжая улыбаться. Он давил на границу, и Тэхен отступил. Это была не неудача. Это была информация. Игра только начиналась. Он не стал писать ничего больше. Пусть повисит в воздухе. Пусть Тэхен думает об этом сообщении. Пусть гадает, что оно значило. Ведь иногда самое мощное сообщение – это то, на которое не получаешь ответа. Оно продолжает звучать в тишине. Чонгук выключил свет. В темноте его улыбка всё ещё светилась. Он получил то, что хотел: реакцию. Даже такую, молчаливую. И это было даже лучше, чем какой-нибудь смайлик в ответ. Потому что это значило, что его выпад достиг цели. Тэхен был смущён. И Чонгуку это нравилось. Очень. Уведомление на телефоне осветило тёмную комнату. Чонгук, уже предвкушая, тут же схватил гаджет. Увидев имя отправителя, его лицо озарила не просто улыбка, а настоящая, хищная ухмылка игрока, который только что вытянул нужную карту. @kimtae: меня отвлекли, поэтому не смог сразу ответить, извини @kimtae: будет плохо, если ты заболеешь «О-хо-хо, — мысленно пропел Чонгук, растягивая улыбку ещё шире. — Поймался». Первое сообщение – чистой воды отмазка. Второе – провальная попытка скрыть заботу под маской практичности. И оба – идеальная мишень. Его пальцы полетели по клавиатуре. @jk: отвлекли? ужасно невежливо с их стороны. я тут всё сердце извёл в ожидании 💔 @jk: а если я всё же заболею? придёшь меня отпаивать чаем с лимоном? или будешь читать вслух скучный учебник, пока я лежу в бреду? Он отправил, наслаждаясь тем, как представлял себе панику Тэхена на другом конце. Подождал пару секунд для драматизма и добавил: @jk: ладно, ладно, не пугайся. я железный. ни одна хворь не пройдёт @jk: но если ты простудишься из-за своей тонкой рубашки, я лично буду за тобой ухаживать. со всеми вытекающими. подумай об этом, когда будешь выбирать завтра утром одежду 😉 @jk: можешь сбросить мне пару вариантов, помогу выбрать) @jk: доброй ночи, Тэ-тэ) Он отправил последнее сообщение, поставив жирную, игривую точку. Чонгук выключил экран и закинул руки за голову, довольно глядя в потолок. Флирт – это как танец. И он только что сделал Тэхену чёткое, неотразимое приглашение на паркет. Осталось ждать, сделает ли тот ответный шаг или смущённо отступит в тень. Оба варианта сулили нескучный завтрашний день.

***

Тэхен сидел за учебниками, но строки в них расплывались, превращаясь в белый шум. Весь его мир сузился до яркого экрана телефона, лежащего рядом. Сообщения Чонгука горели на нём, как угли, обжигая его сознание. «...будешь читать вслух скучный учебник, пока я лежу в бреду?» «...я лично буду за тобой ухаживать. со всеми вытекающими.» «подумай об этом... 😉» Щёки Тэхена пылали. Он провёл по ним тыльной стороной ладони – кожа была горячей, почти болезненной. И это был не просто стыд. Это была... сладость. Острая, запретная, головокружительная. Ему нравился такой Чонгук. Игривый, настойчивый, слегка опасный в своей уверенности. Но потом, медленно, как холодная истина, пришло другое понимание, от которого перехватило дыхание. Нет. Ему нравился Чонгук. Любой. Тот, что серьёзно предлагал помощь. Тот, что молча стоял стеной против ветра. Тот, что сейчас флиртовал с ним через экран. Весь. Каждый его взгляд, каждое слово, каждый оттенок улыбки. И разум, освобождённый этим признанием, понёсся вперёд с пугающей скоростью. Он больше не представлял абстрактную заботу. Он видел картины. Чонгук, снимающий с себя тёплую, пахнущую им самим куртку и накидывающий её на его плечи, пальцы ненадолго задевающие шею. Чонгук, стоящий рядом с ним у шкафа, бормочущий что-то насчёт «ну нельзя же ходить в этой тонкой ткани» и выбирающий для него свитер. Чонгук... видящий его. Не сквозь одежду, а без неё. Его взгляд, скользящий по коже, не осуждающий, а... заинтересованный. Горячий. Чонгук, наклоняющийся... и его губы, касающиеся его губ. Сначала осторожно, потом — увереннее, сильнее, требуя ответа... Он вскочил со стула, как ошпаренный. По телу прошла волна такого интенсивного жара, что ему показалось, будто он загорится изнутри. Дыхание стало частым, прерывистым. Он рванулся к окну, с трудом откинул раму и высунулся в темноту, жадно глотая ледяной ночной воздух. Ему было стыдно. Горячо, мучительно стыдно за эти ясные, детальные фантазии. За то, что он посмел не просто думать о друге так, а хотеть этого. За эту слабость, за эту потребность, которая вдруг вырвалась на свободу и оказалась такой всепоглощающей. Но под слоем стыда, как под пеплом, тлел другой огонь – волнение. И страх. И предвкушение. Потому что теперь он знал. И это знание меняло всё. Завтра, глядя в глаза Чонгуку, он будет видеть не просто друга. Он будет видеть объект своего желания. И ему придётся жить с этим знанием, пряча его за привычной маской застенчивости, в то время как внутри будет бушевать целая вселенная новых, пугающих и прекрасных чувств. Стук в дверь – не просто звук, а удар, сухой и жёсткий, как выстрел. Он врезался в тишину комнаты, разбивая хрупкий мысленный мир Тэхена на тысячи острых осколков. Всё прекрасное и пугающее, что только что переполняло его, испарилось в одно мгновение. Жар на щеках сменился леденящим холодом, который пробежал по позвоночнику и сжал внутренности в тугой, болезненный узел. Сердце, секунду назад бешено колотившееся от волнения, теперь замерло, а потом гулко, тяжело ударило где-то в горле. – Ты там что, оглох? – донёсся из-за двери хриплый, нетерпеливый голос отца. – Свет до сих пор горит! Деньги на электричество я что ли, печатаю? Фантазии о чьих-то тёплых руках, о заботе, о поцелуе – всё это показалось теперь нелепой, опасной иллюзией. Прямо за тонкой дверью была его реальность. Грубая, шершавая и требовательная. – Сейчас... выключу, – выдавил Тэхен, и его собственный голос прозвучал странно тонко и испуганно. Он поймал себя на том, что инстинктивно прикрыл телефон грудью, как будто отец мог увидеть сквозь дверь те самые сообщения, что сводили его с ума. За дверью что-то пробурчали, и тяжёлые, неуверенные шаги поплелись прочь. Тэхен не дышал, пока звуки не затихли в дальней комнате. Он медленно опустил взгляд на телефон. Экран погас от бездействия. Теперь это был просто тёмный прямоугольник стекла, отражающий его собственное бледное, испуганное лицо. Все те сладкие, крамольные мысли теперь казались не просто стыдными, а роскошью, которую он не мог себе позволить. Игрушкой, которую у него могут в любой момент отнять и разбить об стену. Он дрожащей рукой потянулся и выключил свет настольной лампы, погружая комнату в темноту. Только холодный свет из окна падал на стол. Он сжал телефон в ладони, чувствуя, как последние остатки тепла от фантазий уступают место знакомому, тоскливому одиночеству. Завтра ему снова придётся быть просто Тэхеном. Тихим, незаметным, ни о чём не мечтающим. А сегодняшние мысли... сегодняшние мысли он запрёт в самом дальнем и тёмном уголке своей души, куда не сможет добраться даже его собственное сердце. Тэхен лежал в темноте, прижимая телефон к груди. Сообщения Чонгука будто горели сквозь экран, прожегшись прямо в сознании. «Со всеми вытекающими...» Он зарылся лицом в подушку, но это не помогало. Щёки горели, в ушах стучало. Каждая фраза Чонгука – шутливая, но такая чёткая – крутилась в голове, обрастая безумными догадками. А вдруг?.. Нет, не может быть. Но если вдруг?.. Эта надежда была крошечной, острой занозой под кожей. От неё хотелось и кричать, и прятаться. Он не ошибся. Чонгук в своей комнате отложил телефон, и довольная ухмылка не сходила с его лица. Он почти физически чувствовал, как на том конце провода Тэхен сейчас краснеет, ёжится, не знает, куда деться. И это было идеально. А потом начались сны. Тэхен просыпался среди ночи от собственного жара. Не от крика – от тихого, удушающего пыла, который поднимался откуда-то из глубины живота и разливался по всем конечностям. Простыня казалась грубой, одеяло – невыносимо тяжёлым. Во сне был Чонгук. Не такой, как днём – не защитник и не друг. Ближе. Гораздо ближе. Его руки, тёплые и твёрдые, на его талии. Дыхание на шее. Голос, низкий и небрежный, что-то говорящий прямо в ухо – слов не разобрать, только интонация, от которой по спине бежали мурашки. Тэхен дёргался, просыпался в поту и сразу же замирал, прислушиваясь к тишине квартиры. Сердце колотилось, будто выпрыгнуть хочет. В темноте эти образы казались ещё наглее, ещё реальнее. Он стыдился. Стыдился дико, до тошноты, сжимая кулаки. Но под слоем стыда, глубоко-глубоко, таился смутный, пугающий восторг.

***

Утром Тэхен не мог встать. Не просто не хотел – физически не мог. Тело, измотанное бессонной ночей и нервной дрожью под одеялом, было ватным и тяжёлым. Единственным островком безопасности казалось гнёздышко из скомканных простынь, куда он зарылся с головой, оставив снаружи только нос для ледяного воздуха. Хотелось раствориться, исчезнуть в этой душной, тёплой тьме. Дверь в его комнату не распахнулась. Её вышибли – резким, сильным ударом ноги ниже ручки. Дерево треснуло, ударившись о стену. Тэхен вздрогнул так, что сердце провалилось в пятки, а потом ударило в висках. Он замер, не дыша. В проёме стоял отец. Не просто недовольный – наполовину пьяный, наполовину злой. Глаза мутные, но зрачки острые, как лезвия. От него волной потянуло перегаром, дешёвым табаком и потом. Он шагнул в комнату, пошатнувшись, и его тяжёлая тень накрыла кровать. – Ты вставать, блядь, собираешься? Или я тебе ногами поднять должен? Голос был хриплым, срывающимся, но громким. Каждое слово – как плевок в лицо. Тэхен рванулся, чтобы вскочить, но одеяло опутало его ноги. Он свалился с кровати на колени, ударившись локтем о холодный линолеум. Боль пронзительная и резкая. – Встаю! Я встаю, – выдохнул он, голос предательски сдавленный, почти шёпот. Отец подошёл ближе. Тэхен видел его стоптанные тапки в сантиметре от своего колена, пятна на брюках. – Что? Не слышу, – отец наклонился. Перегар стал ещё гуще. – Говори, когда к тебе обращаются. Или уже совсем обнаглел? – Встаю, – Тэхен заставил себя говорить громче, поднимая голову. Его взгляд упёрся в отцовский живот, в расстёгнутую ширинку. Он не смел поднять глаза выше. – Прости. Проспал. – «Проспал», – передразнил отец, голос наполнился фальшивой, злобной игривостью. – У папаши, значит, голова с похмелья раскалывается, а ты, сука, нежишься тут. Удобно. Очень удобно. Он сделал шаг, и его нога нечаянно, но сильно толкнула разбросанную на полу школьную сумку Тэхена. Учебники рассыпались с глухим стуком. – Прибери это свинство. И чтобы через пять минут ты был одет и у парадной. Понял? Тэхен кивнул, быстро, как марионетка. Пальцы его дрожали, когда он стал собирать книги. Он чувствовал на себе тяжёлый, мутный взгляд. Отец не уходил. Он стоял и смотрел, как сын ползает на коленях по полу, и в его молчании была ещё большая угроза. – И смотри у меня, – наконец произнёс он тише, но от этого стало только страшнее. – Если ещё раз опоздаешь или учителя жаловаться начнут… Я тебе такую взбучку устрою, что ты спать захочешь как миленький. Постоянно. Он развернулся и, пошатываясь, вышел, оставив дверь широко открытой. Тэхен остался сидеть на полу среди разбросанных учебников. В локте пульсировала боль от ушиба. В ушах – гул от собственного страха. Он медленно поднял голову. В зеркале напротив он видел себя – бледного, с огромными глазами, сидящего в позе загнанного зверька. Тепло кровати, утренняя слабость – всё это казалось сейчас роскошью из другой жизни. Реальность была вот эта – холодный пол, разбросанные книги, запах перегара в воздухе и сжатые в комок нервы под рёбрами. Он быстро, на автомате, собрал вещи, натянул форму. Его движения были резкими, чёткими – движениями того, кто знает: любая медлительность может стоить дорого. Школа, с её сложными взглядами Чонгука и своей собственной тревогой, вдруг показалась не крепостью, а передовой. Но хотя бы там не было этого пьяного, тяжёлого дыхания за спиной и хлопающих дверей. Он вышел из комнаты, стараясь ступать бесшумно, и замер в коридоре, прислушиваясь. Из кухни доносилось тяжёлое сопение и звон бутылки о край стола. Тэхен выскользнул из квартиры, как тень, и только на лестничной клетке, в холодном подъездном полумраке, позволил себе сделать первый глубокий, дрожащий вдох. Тэхен ворвался в класс за мгновение до звонка, едва не влетев в дверь плечом вперёд. Сердце колотилось, в горле пересохло от короткого, но стремительного бега по коридорам. Он с ходу швырнул рюкзак на пол возле своей парты и плюхнулся на стул, пытаясь отдышаться так, чтобы это не было заметно. Рядом Чимин, уже вовсю раскладывавший учебники, тут же повернулся к нему. Его взгляд, всегда такой живой и любопытный, на этот раз был пристальным, слегка щурящимся – он заметил неестественную бледность Тэхена, мелкую дрожь в пальцах, когда тот пытался расстегнуть молнию на сумке. – Ты чего опаздываешь? – спросил Чимин, понизив голос, чтобы не привлекать внимания учителя, уже стоявшего у доски. – Чонгук обыскался тебя уже. В коридоре торчал, как часовой, пока не прозвенело. Спрашивал, видел ли я тебя. Имя, как удар током. Тэхен вздрогнул и, не глядя на Чимина, уткнулся в рюкзак, делая вид, что яростно ищет ручку. – Я… проспал, – выдавил он, и голос прозвучал хрипло, неестественно глухо. Слишком простое объяснение для такого состояния. Чимин не отворачивался. Он видел, как напряглась спина Тэхена, как тот почти инстинктивно подобрал плечи, будто защищаясь от удара. И дело было не в опоздании. Чимин мельком заметил вчера – как Тэхен шарахнулся от случайного касания, как его глаза потемнели от какого-то внутреннего, невысказанного ужаса. Это не было просто смущением. – Серьёзно? – Чимин сказал это не с подозрением, а с мягкой, но настойчивой озадаченностью. Его собственная маска весёлого беззаботного парня на миг сползла, показав искреннее беспокойство. – А то выглядишь так, будто не спал вовсе. Или… будто от кого-то бежал. Он не настаивал, просто констатировал факт, который лежал на поверхности. Тэхен замер на секунду, его пальцы сжали найденную ручку так, что костяшки побелели. Он так и не поднял глаз. – Просто… не выспался, – повторил он, уже почти шёпотом. Это была стена. Та самая гладкая, без единой зацепки стена, за которую он прятался каждый раз, когда мир становился слишком опасным. Чимин медленно кивнул, отворачиваясь к доске. Но его обычная лёгкость не вернулась. Он украдкой наблюдал, как Тэхен судорожно листает учебник, его дыхание всё ещё не ровное. Урок прошёл как в тумане. Тэхен сидел, уставившись в одну точку на учебнике, но видел лишь размытые строки и отголоски утреннего крика в ушах. Звонок с урока прозвенел, и класс мгновенно взорвался гомоном, скрипом стульев, хлопаньем учебников. Он потянулся к рюкзаку, желая лишь одного – стать невидимым. – Чимин! Голос учителя Кана, обычно ровный, сейчас звучал устало и раздражённо. Он стоял у своего стола, роясь в груде бумаг, и не смотрел ни на кого конкретно. – Не убегай. Подойди. Чимин, уже поднявшийся со своего места рядом с Тэхеном, замер на полпути к двери. Легкая тень досады промелькнула по его лицу – перемену крали. Он развернулся и подошёл к учительскому столу. – Видишь эти коробки? – Учитель ткнул пальцем в две пыльные картонные коробки, заботливо обмотанные скотчем и пылящиеся в углу кабинета уже не первую неделю. – Старый архив, макулатура. Всё надо отнести в кладовую. Ключ возьмёшь в учительской у секретаря. Сдашь ей обратно, когда разгрузишь. Желательно до конца перемены. Он говорил так, будто избавлялся от проблемы, которая мозолит глаза. Чимин взглянул на коробки, потом – на оживлённый коридор за дверью, где уже вовсю кипела жизнь. Вздохнул внутренне. – Хорошо, учитель Кан, – сказал он вслух, голос ровный, без обычной игривой нотки. Он наклонился, взвалил более тяжёлую коробку с книгами на сгиб одной руки, а вторую, с бумагами, прижал к груди. Пыль ударила в нос. Разворачиваясь, он на секунду встретился взглядом с Тэхеном. Тот уже стоял у своего стола, будто не решаясь уйти первым, и его лицо было всё таким же бледным, а взгляд – отсутствующим, будто он всё ещё там, в том утреннем кошмаре. Чимин почувствовал знакомый, тягостный укол в груди – желание помочь, натыкающееся на глухую стену. Но сейчас у него в руках был пыльный, конкретный груз. Он вышел в коридор. Шумная волна перемены обрушилась на него, но прошла сквозь, не задев. Ключ он взял в учительской быстро – секретарь, не глядя, сунула ему в руку холодный железный брелок с потёртой биркой. «Сдашь сразу, как закончишь», – бросила она ему в спину. До кладовой далеко идти не приходилось – неказистое низкое строение из синего шифера ютилось в дальнем углу школьного двора, за спортивной площадкой. Но коробки в руках Чимина с каждой минутой становились всё тяжелее. Края картона впивались в пальцы, мышцы предплечий горели от непривычного напряжения. Он шёл, сгорбившись под грузом, и пыль с коробок мелкими облачками взлетала ему в лицо при каждом шаге. Дверь кладовой – покосившаяся, выкрашенная когда-то в зелёный, теперь облупившаяся до ржавого металла – была прикрыта, но не заперта. Чимин, кряхтя, упёрся в неё спиной, оттолкнул, и, пятясь задом, ввалился внутрь. Едва переступив порог, он резко развернулся и с облегчением швырнул обе коробки на цементный пол. Те глухо шлёпнулись, подняв целое облако пыли, которая закружилась в узких лучах света, пробивавшихся через запылённое окошко под потолком. Чимин выпрямился, потирая затекшие руки, и сделал первый глубокий вдох, намереваясь насладиться тишиной и покоем заброшенного места. Резкий, громкий полу-стон раздался слева. Чимин инстинктивно повернулся на звук – и мир для него остановился. В другом углу, на старой, грязной парте, лежала девушка с бледным, испуганным лицом. А над ней, нависая всем телом, был парень. Не просто парень – он выглядел опасно. Короткие, выгоревшие на концах мятные волосы, расстёгнутая рубашка, и взгляд... Взгляд, как у дикого кота – сосредоточенный, абсолютно чуждый. Одной рукой он прижимал её запястье к столешнице. Парень заметил Чимина. Но вместо того чтобы остановиться или смутиться, его губы растянулись в медленной, вызывающе спокойной ухмылке. В ней не было ни злобы, ни стыда – только холодное, почти научное любопытство к реакции зрителя. – Что, никогда не видел, как люди занимаются сексом? – его голос прозвучал ровно, даже лениво, и это прозвучало в тысячу раз отвратительнее крика. Он намеренно, демонстративно медленно, наклонился и впился губами в губы девушки. Жест был властным, почти агрессивным. Парень, бросив на Чимина последний оценивающий взгляд, продолжил. Он двигался быстро, демонстративно стонал. Он знал, что его видят. И, кажется, ему это нравилось. Вот тогда Чимина и накрыло волной немого, леденящего шока. Пак отшатнулся, споткнулся о собственные коробки и, не помня себя, вырвался из кладовки на слепящий дневной свет заднего двора. Дверь захлопнулась за ним, но образ – бледное лицо девушки, эта ухмылка, эти мятные волосы – выжегся у него на сетчатке. Он стоял, прислонившись к стене, и давился воздухом, как будто его лёгкие забыли, как работать. В голове гудело. Чимин прислонился спиной к прохладному, шершавому шиферу стены, зажмурился и выдохнул, чувствуя, как дрожь от шока пробегает по всему телу. – Блядь, что за нахер... Слова вырвались хриплым шёпотом, больше для самого себя. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть ощущение липкой пыли и этого тяжёлого, чуждого взгляда. Чимин, сжав ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь, почти бегом направился обратно к зданию школы. Каждый шаг по асфальту двора отдавался в висках глухим стуком. Солнце светило слишком ярко, слишком обыденно, контрастируя с липким мраком, осевшим где-то под рёбрами. Как же ему хотелось домой. Не на шумную перемену, не в столовую к ребятам – а именно домой. Забраться в душ и смыть. Смыть липкую кладовочную пыль, въевшуюся в поры. Смыть ощущение того взгляда – спокойного, оценивающего, насмешливого. Смыть сам факт того, что он это видел. Стереть, как грязную плёнку с глаз.

***

Парень с мятными волосами стоял у подоконника, заделанного грязной плёнкой. Он достал из кармана смятую пачку, ловко выбил одну сигарету и закурил. Дым, едкий и дешёвый, медленно пополз к потолку, смешиваясь с пылью. – А если он расскажет? – спросила девушка, её голос был ровным, без намёка на страх, просто констатация возможности. Он сделал медленную затяжку, не глядя на неё, наблюдая за кольцами дыма. – Будто тебе было дело до этого, – его голос прозвучал плоским, почти скучающим. – Постоянно трахаешься со всеми подряд. Чем он хуже других свидетелей? Она фыркнула, подошла ближе. Её пальцы, с чёрным лаком, скользнули по расстёгнутой рубашке, коснулись твёрдого пресса под тонкой тканью футболки. – Юнги, – её голос стал слащавым, заигранным. Имя повисло в воздухе, грязное и интимное, как отпечаток пальца на месте преступления. – Но мне ведь всегда хотелось именно тебя. Все эти другие... это просто так, скука. Он наконец перевёл на неё взгляд. Его глаза, тёмные и с хищным, кошачьим разрезом, сузились. В них не было ни желания, ни даже презрения. Только ледяное, аналитическое равнодушие. – А мне – нет, – отрезал он просто, отстраняясь от её прикосновения, как от надоедливой мухи. Он снова затянулся, глядя в запылённое окно, будто вспоминая что-то. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, странной улыбке. – Мне нравятся... рыженькие. Он выдохнул дым, и в клубах его лицо на миг стало почти мечтательным. Образ того, испуганного, яркого парня с рыжими волосами, который выбежал отсюда, вспыхнул в его памяти. Этот шок в широко раскрытых глазах, эта мгновенная, чистая реакция... Он улыбнулся. Шире, откровеннее, чем когда-либо при этой девушке. Взгляд того «милого» парня он запомнит надолго. Девушка нахмурилась, её игривость испарилась. – Ты вообще ебанутый, Юнги, – бросила она, натягивая на плечи куртку, вкладывая в имя теперь уже оттенок брезгливости. – С тобой лучше не связываться. – Правильно думаешь, – согласился он совершенно спокойно, даже не оборачиваясь. Он слышал, как она уходит, хлопая дверью. Он остался один в тишине, нарушаемой только его собственным дыханием и тихим треском тлеющей сигареты. Он потушил и швырнул бычок в угол. Его мысли уже были далеко от кладовки, от этой девушки, от всего этого унылого цирка. Они вертелись вокруг рыжих волос и взгляда, полного неподдельного, живого ужаса. Это было интересно. Гораздо интереснее всего, что было у него до этого.