Aestas non semper durabit: condite nidos

Сумерки медленно сгущались над краем, постепенно заполняя своим мраком свободу изумрудных крон могучих деревьев. Былую свежесть лесного воздуха, оттенявшую пахучими мхами и смолистыми нотами сосен, омрачал терпкий запах пыли и запекшейся прижженной крови.  Посреди небольшой опушки, расположившейся в углублении на просторах мелкосопочника, заросшего лесистой местностью, стояло около двух десятков тенториев, представляющих собой две пары наспех обработанных деревянных опор, а сверху – ткань грязновато-землистого оттенка, защищающую от знойной дневной жары и сохраняющую спасительное тепло в холодную ночь. Люди в доспехах то и дело сновали из палатки в палатку, словно не могли найти себе места.  Весь военный лагерь превратился в муравейник, жители которого как трудяги муравьишки в одном только им понятном танце готовились к чему-то, что тяжелой судьбой висело у них на плечах. Легкий гомон перебивал только приглушенный хруст костра, наспех сложенного из пары-тройки бревен, сверху застланных неряшливо сложенными комьями высохшей травы. Лекари, сидящие подле него, осторожно прижигали и залатывали чистыми кусками ткани рваные раны, полученные от стрел при попытке осады. Солнце, до этого момента с нещадной силой пылающее на небосводе и посылающее жар к пропитанной пылью сражений земле, окончательно зашло за горизонт, оставив на своем месте лишь черноту с едва прослеживающейся рябью звезд, проливающих свой блеклый свет на военный лагерь. –Капитан, все готово, мы должны приступить к осуществлению начатого. Деревянный макет льва полностью закончен, мы можем выдвигаться. – стройная фигурка одного из воинов скользнула в сторону главного шатра, от других отличающегося лишь едва заметным при первом осмотре обилием внутреннего убранства, все еще недостаточно роскошного даже для названия жалкого сельского домишка. Пару тючков, начиненных вяленым мясом, сооруженный из подручных материалов столик, поверх которого лежала пара смятых чертежей, лампадка и склянки с неизвестного рода жидкостью, смутно напоминающей затхлую воду. В углу, на состряпанной из лоскутья лежанке, восседала в задумчивости своей тень крепко сложенного человека. Блики от слабого огня весело плясали на лице главнокомандующего, придавая ему определенное очарование и даже какую-то невинность. Лицо юного предводителя слегка напряглось, мышцы, словно высеченные из камня незатейливым скульптором, явно имеющим чувство прекрасного, перекатились под смуглой от сражений кожей, и, привстав, тот обратил взор, полный немой решимости на вошедшего. Слегка кивнув и проделав пару шагов к выходу, юноша легким взмахом кисти отодвинул полы палатки и сошел на воздух, полной грудью вдыхая смешанные ароматы лекарственных трав, осевшей пыли и едкие ноты дыма.  Воины, до того суетившиеся и копошащиеся в подсчете оставшихся припасов, снаряжения и медикаментов, обратили взоры на появившегося лидера. На лицах не было и тени страха или сомнений, лишь ледяная решимость и полная преданность своему командующему. Затяжная война оставила неоправимый отпечаток как на их телах, так и на душах, но крепкую веру в того, кто не беспокоясь за собственную жизнь доблестно вел их в бой раз за разом и занимал место в первых рядах, сломить не смогла. Осада Коринфа длилась уже бесконечно долгие десять лет, каждый год из которых был окрашен в багряную вязкость пролитой на жахлую траву крови под стенами нерушимого города. Стрелы противника меткими молниями сражали Кремноссцев одного за другим, но их дух был сильнее, чем мимолетный ужас от поджидающей где-то близко смерти. Их руки не слабли от осознания, что далеко не всем суждено вернуться к собственным семьям, преданно ожидающим на родине.  –Жители Кремноса, я далеко не силен в напутственных речах, да и в целом ораторское мастерство мне чуждо. Я предпочитаю доказывать свою преданность, защищая спины соратников в бою, свою силу – в честной схватке, свой прыткий ум – в искусной военной стратегии. Но сейчас я все же искренне желаю сказать вам пару слов. За годы, проведенные вместе, каждый из вас стал мне близок как брат, мы не раз помогали друг другу в тяжелый момент, когда смерть уже держала острие своей косы подле наших шей. Каждый из тех, кто слышит меня, заслужил уважения за свою силу духа, как и заслужил вернуться в целости и невредимости к собственным матерям, женам, дочерям и сыновьям. Вспомните своих близких, вспомните то, за что вы подняли пилумы и встали на защиту чести Кремноса и его жителей. Вспомните то, ради чего сражаетесь и поднимите же свои копья во имя победы великого войска, благословленного Никадором. Воодушевленное роптание волной прошлось по присмиревшим мужчинам. Их взоры, как один, устремились к командиру. Мидеймос, принц Кремносса и по совместительству следующий наследник престола, возглавил военный поход на недружественный бастион, именуемый Коринфом. Его пыльно-бежеватые волосы, отросшие за годы войны и неосторожно остриженные до средней длинны, опали на сильные от бесчисленных сражений и тренировок плечи.  Вновь собравшись с силами, он втянул в себя горьковатые нотки от едких струй дыма воздуха, смакуя привычный за проведенные на поле брани месяца привкус копоти. Грудь вздымалась и вновь опускалась назад, вторя шумным выдохам. Он вспомнил то, что когда-то оставил во имя столь желанной победы, эфемерно подпитывающей жизненные силы и стойкость духа, но кажущейся настолько далекой и привлекательной, что сводит челюсть. Царица Горго, не хотевшая отпускать сына во что бы то не стало, словно понимающая то, насколько долгим будет это неминуемое расставание и насколько сильные изменения в характере претерпит ее сын. Мальчишке, обладавшему излишним любопытством, умением радоваться сущим мелочам и, несмотря на свой еще до конца не сформировавшийся характер, благородством, было суждено возмужать, преисполниться непоколебимостью и самообладанием на чужбине, вдали от родной колыбели.  Тот, кто в детстве был обделен излишествами и взрощен как настоящий воин, лишенный высокомерия, заносчивости и всякой кичливости, сохранил эти качества через года, презирая спесь, наигранность и претенциозность. Горго, хоть и растила своего сына в строгости и суровости, бесконечно любила маленького мальчика, старательно не показывая ему этого из страха распустить мальца и позволить ему осознать свою власть единственного наследника престола и безнаказанность. Вместо разноцветных игрушек, высеченных из стволов кипариса, оливы и красного дерева, у ребенка были уменьшенные копии щитов, ксифосов и горячо любимая самим мальчиком копия настоящей спаты – подарок на один из дней рождения. Мидеймос был благодарен сильной духом матери за столь блестящее воспитание, ведь вместо того, чтобы повторить судьбы всех беспечных наследников, увешанных с ног до головы златом, благами и пурпуром, он стал настоящим борцом, которого страшились враги и уважали соратники. Но несмотря на все свое хладнокровие и показную непоколебимость он не мог не скучать по родному дому. Высокие стены Кремноса хранили в себе воспоминания о детстве и проведенных за их строгой защитой годах. Мидеймос страстно любил свой родной край, любил свой народ, но больше всего на свете он пылал любовью к своей матери. Отцовская фигура никогда не казалась ему значимой или хотя бы на йоту имеющей вклад в его воспитание или взросление. Евприпон представал пред ним холодным примером эгоистичного и самовлюбленного правителя, не испытывающего симпатии ни к сыну, ни к жене. Его интересовал лишь трон и собственное благополучие, эгоцентризм кормил гордыню и любовь к бессмысленным смертельным боям, дабы доказать свое физическое превосходство и царское господство пред простыми смертными. Несущий волю Никадора, божества раздора и войн, он олицетворял легион, преданный сражениям, лязгам стали и жару солнца, высоко стоящего подобно бессмертному надзирателю в час побоищ. И юный наследник соврал бы, если бы сказал, что он не унаследовал от отца горячую любовь к адреналину, питающему жилы в разъяренных схватках. Он жил чувством замирания сердца в минутах от неминуемой смерти, в стынущей крови от осознания, насколько близко смерть была в их замысловатом танце, пахнущем порохом, стонами и сталью. Но несмотря на все вышеперечисленное – он был сыном своей матери. Не маменькиным сыночком, сладострастно пожирающим преподнесенные ему дары в виде виноградных ягод, вина и плакунтоса, с упоением секущим слуг за малейшую оплошность и намеки на усталость во взгляде. Он не носил пурпура, расшитого золотыми драпировками, не заявлял о своем статусе. От пышных церемоний ему было душно, его вольная соколиная душа требовала свободы, боя и неотесанной простоты, красивой в своей незамысловатости. Он был сыном своей матери. Воином, достойным почтения и заслужившим его не слащавым словом, а делом. И, наконец, он тосковал по дому, по суровым, но скрывающим в себе искреннюю материнскую гордость наставлениям Горго, по ремеслинникам Кремноса, к которым он лично являлся для помощи в выковке оружия, по алым знаменам, реющим с высоких стен. И это было тем, за что он боролся, за что готов был положить жизнь так, будто бы она совсем ничего для него значила. –Сегодня же, в этот знаменательный день, лучшие воины будут спрятаны внутри статуи резного льва, которого мы сотворили из стволов этой рощицы. Мы инсценируем свое отступление и сделаем вид, словно эта статуя – знак нашего поражения и мы вымаливаем возможность мирно отчалить к родным берегам. Но, не беспокойтесь, соратники! С первым же лучом солнца наши бравые воины рассекут брюхо искусственного животного и дадут бой изнутри непобедимого и нерушимого Коринфа.  От длительной речи во рту пересохло. Шумно переведя дыхание, Мидеймос, окидывая взглядом увлеченные лица, продолжил. –Наша честь будет осквернена, – на скулах неумелого оратора проявились желваки, потерять репутацию и оказаться трусами, бежавшими с поражением звучало самым страшным из всевозможных исходов, разочаровать царицу горго недостойностью означало потерять репутацию в лице самого себя. Во взгляде алых глаз вспыхнул огонь решимости – но этого не продлится долго, ведь уже к утру мы выйдем победителями и принесем славу великому Никадору!  Почувствовав некое облегчение от того, что необходимость ободрить товарищей теперь не стояла над его душой, услужливо намекая на скудные познания в искусстве дипломатии, командир принял решение перейти непосредственно к озвучиванию плана. –Пердиктион, ты, как один из искуснейших лекарей, будешь своеобразным тылом войска. Все раненые должны будут группироваться подле него. Птолемей, проскользни к воротам и впусти наших солдат, вернувшихся с инициации поражения. Леон, в мое отсутствие ты будешь возглавлять отряд. Товарищи, вспомните же то, за что вы боролись. То, что заставило вас пройти через пережитое. Во имя этого сегодня мы должны взять непоколебимый Коринф. Да поможет вам Никадор! Толпа мгновенно пришла в движение. Кто-то прикрыл глаза в задумчивости и мечтаниях о скором возвращении, кто-то преисполнился мужества, гордо расправив могучую спину, словно показывая всю свою мощь и силу. Врачеватели начали собирать походную сумку, воины, воодушевившись, отправились натачивать клинки и готовить броню.  Военный лагерь словно наполнился какой-то одному божеству раздора известной силой, превратившись в единый слаженный механизм, работающий как по цепочке. Все шесть сотен человек, как один, участвовали в подготовке, не находя себе места на ложе для отдыха.  Сладковатый вкус предвкушения, витавшего в воздухе, перебил горьковатый вкус скорби по погибшим ранее. *** Тишина внутри изваяния нещадно пожиралась пренебрежительным смехом из вне. Пара Коринфских генералов с явной насмешкой глядя на льва обсуждали позорное отступление греческой армии, скрывшейся из поля зрения городских башен после преподношения в виде огромной фигуры животного.  Коринфцы, хоть и отнеслись к внезапному презенту с настороженностью, все равно затащили его внутрь бастиона, окрыленные признанием пленных, что таким способом на их родине выражается признание превосходства соперника, а также вновь открывшейся возможностью покинуть стены крепости.  –Ой, ха-ха, да эти тупоголовые вояки даже не удосужились написать послание с просьбой о мирной капитуляции. Возможно они и вовсе писать не умеют, им ведь лишь бы отдубасить друг друга вдоволь, напиться и дрыхнуть на пузе лежа… Если бы таким тупицам была открыта письменность, им даже не пришлось бы вырезать такую большую стату-.. – насмешливый монолог безликого врага был прерван громким боевым кличем, исходящим из брюха фигуры и преисполненным искренней яростью. Той, что заставляет людей совершать непоправимое. Хлипкое в определенной зоне древо проломилось от мощного удара ногой и из образовавшейся пробоины во все стороны повалили воинственные тени, со страшным рыком бросившиеся на парализованных животным страхом стражников. Кремноссцы, будто дикие звери, почуявшие аромат добычи, кинулись в бой с непоколебимой доблестью. Лязги лезвий по железу заполонили улицы погруженного в беспокойный сон города, визжали мирные жители, не понимающие еще того, какое великое несчастье обрушилось на их головы. Рубящие удары нещадно сыпались на медные нагрудники, ищущие цель в жизненно важных органах. В воздухе стоял металический запах крови, пламени, охватившего часть домишек, и грязи, поднявшейся от всей возни тел по улицам. К сражению подоспело плохо скоординированое войско Коринфа, не успевшего не то, чтобы выстроить план, а даже банально экипироваться на полную. Громогласные крики боли, ярости и беспомощности резали уши чуть ли не с большей силой, чем вражеские кинжалы.  Предостережения, подбадривания, лязг, брань – всё смешалось в единую какофонию, сквозь которую не слышно было даже своего собственного крика. Гул вобрал в себя весь ужас бойни, завывая вместе с ее участниками. Обрубленные конечности под ногами создавали скользкие кровавые лужи, въедающиеся в тканевые части экипировки.  Изуродованные тела одно за другим валились с ног, моментально теряясь в этом кровавом танце. Изувеченные воины не успевали осознавать произошедшего, как теряли жизнь. Ксифос Мидеймоса рассекал воздух в причудливой пляске с мечом соперника. Малейшая оплошность в изворотливых маневрах – весь план бы канул в тартар. Провернув рукоять, выточенную из кости умелым мастером, под необычным углом, его обладатель наконец вонзил острие в незащищенный медными пластинами проблеск нательной туники соперника, который, не выдерживая боли от глубокой раны, с хрипом повалился наземь. Пот застилал глаза, а во рту, казалось, уже стоял металический привкус крови, багряной гущей покрывшей дрожащую и стонущую от надрыва землю. Рука, охваченная слабым тремором от напряжения, размашистым движением поправила шлем, украшенный кабаньими клыками и вогруженный на светлую голову главного среди воинов. Мидеймос не мог понять, отчего духота спирала горло: от крепкой хватки войлока и шерстяной подкладки внутри головного убора для смягчения ударов или от избытка физической активности и лишения права на оплошность.  Спрятав длинное лезвие в обшитые мехом ножны, висящие на толстом поясе из черной кожи, кремносец продолжил свой путь к центру Коринфских земель – дворцу правящей династии, возвышающемуся над простолюдинскими лачужками и воинскими казармами. Бронзовые поножи, сковывающие мощные икры, поскрипывали по мере удаления от основного пекла сражения. На одной ноге было сорвано нижнее крепление – результат особо тяжкой схватки, во время которой плоский ремешок зацепился за металическую пластину одного из бездыханных тел, лежащего под ногами.  Вдали, в самом начале бойни, только начинали разгораться огни костров. Ворота были отворены отважным Птолемеем согласно первоначальному плану. Более многочисленная часть Кремносского войска уже вовсю громила ошарашенного противника, не дав тому опомниться и скооперироваться. Важные вражеские точки с провизией уже вспыхнули нещадным пламенем, принесенным поджигателями, отделившимися от основной боевой мощи. Бойцы Никадора действовали точечно, слажено и главное – доблестно и быстро, не колеблемые ужасом всего происходящего. Все фактическое превосходство Коринфцев как раз таки было заключено в оборонительной позиции, их пехотная армия не была настолько сильна, как лучники, восседающие на постах в главной стене крепости. Исход бойни внутри города оставался неизбежным и сопротивление неприятеля стало скорее символичным, чем действительно несущим попытку отбиться. Мидеймос ускорил шаг, широкими перебежками пробираясь к замку троянской династии, прогоняя тяжелый от накала  воздух практически поверженного города через жгущие от нехватки кислорода легкие. Осталось лишь одно дело. *** Широкая массивная дверь из красного древа поддалась весьма легко, с тихим скрипом отворившись от небольшого нажима на нее. Внутри царствовала немая тишина, с непривычки бьющая по ушам еще сильнее, чем брань и крики. Хоть вдали еще и раздавался скрежет железа, еще не прекратили скрипеть щиты от выверенных ударов по их корпусу, внутри просторного строения не нужно было напрягать слух для того, чтобы расслышать свое загнанное спешкой и напряжением дыхание. Звук шагов по просторным коридорам был сродни обратному отсчету до конца всех этих лет войны, наконец нашедшей свой конец в хитроумном плане главнокомандующего, в один момент осознавшего, что не всегда грубой силой можно достичь желаемого. Наконец, помимо мерного побрякивания медных пластинок на броне, из одной из пустынных комнат послышался тихий плач оставленного в спешном отступлении ребенка. Шагнув по направлению исходящего звука, Мидеймос оказался в средних размерах комнатке, в одном из углов которой стояла небольшая детская кроватка с резными фигурками лошадок и маленьких воинов внутри. Посреди деревянных изделий лежал совсем еще младенец, на голове которого еще только недавно начали рости каштановые завитки волос. Мальчик, закутанный в кусок ласкута насыщенного пурпурного цвета, окаймленный золотой бахромой, явно был напуган стонами и кличем, раздающимся с балкона, но, завидев вошедшего мужчину, присмирел и начал внимательно наблюдать за названным гостем. Наследный принц, в свою очередь, подошел совсем близко, осматривая представшего его глазам маленького врага. Подхватив на руки несмышленое дитя, Мидей всмотрелся в глуповато-счастливое личико неокрепшего правителя, мгновенно просветлевшего и невинно хлопающего большими глазами-бусинками. В памяти замятались фрагменты прошлого. Еще давно, когда тот только выдвигался с войной на злополучный Коринф, ему было даровано пророчество. Провидицы приоткрыли завесу будущего, предсказав златокудрому неминуемую смерть и великое горе, посланные руками повзрослевшего отпрыска династии правивших Коринфом. Согласно их словам, ребенок должен был взрастить в себе ненависть за отнятую семью и будущее и, когда Мидей станет жахлым и слабым в своей старости, принести Кремносу страшную месть, сжечь великий город до тла, а закоптившийся скелет воинственного бастиона сравнять с землей, разграбив уцелевшие дома. Пальцы, вцепившиеся в ткань, сжались еще сильнее, на лице выступила испарина. У него имелся долг – прикончить сироту одним ударом. Ради соратников, ради будущего, ради царицы Горго. Но когда невинное существо превращается в оплот ненависти и мести? Где проходит эта невидимая граница? Как вообще можно взять и забыть о таком поступке? Разве не будет он до конца дней преследовать сознание, напоминая о том, сколь бесчестное и бесчеловечное ты создание?  От перенапряжения на висках выступила вена. Мидеймос не хотел совершать этого, не хотел до побеления костяшек, до тошноты в горле, до пронизывающего до костей холода от одной мысли стать вероломным детоубийцей. Когда-то он тоже был ребенком, он тоже с радостной улыбкой цеплялся миниатюрными пальчиками за грубые от работы руки Горго, смотрел в ее нежные от любви глаза. Ком в горле раздирал глотку, свернувшись в едкие стебли лозы, пустившей свои стебли и дальше по оказывающему жалкое сопротивление организму. Ребенок, казалось, почувствовал, что что-то не так. Беспричинная улыбка соскользнула с мордашки, оставив на своем месте настороженное недоумение. –Прости меня, невинное дитя. Я просто хочу вернуться домой. Я не могу позволить свои соратникам оставлять свои жизни зря. Я не могу позволить дать тебе уничтожить все то, что дорого мне намного сильнее, чем моя собственная жизнь.  В сгустившейся тишине детской спаленки эти слова, слабо слетевшие с обескровленных губ, звучали тихим шелестом непрекрытой скорби. Это не было ни оправданием, ни искренним извинением. Мидеймос скорее желал объясниться самому себе в необходимости последующего за монологом свершения, ведь оправдать его детоубийство было невозможно.  – Я просто человек, который хочет вернуться домой невредимым и увидеть мать спустя столько лет разлуки, принести славу своему родному городу. Я ответственен за жизни друзей, доверенные мне и я должен довести их домой к их семьям. Несколько шагов, разделяющие окно балкона и колыбель, дались тяжелее, чем десятилетие сражений. Оторвать ребенка от потертой бронзы нагрудника оказывается сложнее, чем в первых рядах кинуться на соперника, прекрасно понимая, что шансы выжить малы так же, как и шансы увидеть снег в разгаре жаркой летней духоты. Бравый воин с ноющей болью в груди возвышается на городской стене с последней надеждой на будущее и триумф Коринфа в руках, нежно прижатой к груди. В последний раз выглянув в глаза черновласого мальчика, предводитель Кремноссцев делает над собой усилие, отпускает ношу из пальцев, в то же мгновение воогружая непреподъемную вину на смуглые от палящего солнца плечи. Руки с множеством мелких мозолей и царапинок еще несколько секунд остаются висеть над пропастью, нагие в своей пустоте. В этот день прервалась древняя династия, заправляющая безбожным городом Коринф. Стены государства, что ранне имело статус непобедимого, пали под армией юного принца Каструм Кремноса, разработавшего гениальный в своей хитрости план захвата. Впереди оставалось лишь одно – преодолеть путь домой. *** Резвые порывы свежего ветра игриво трепали пожелтевшее местами потертое полотно паруса, цепко висящего на стройной мачте, надежно прикрепленной к палубе. Витьеватые волны с разгона бились о крепкую корму судна, мгновенно отскакивая назад от упругого удара, но, не сдаваясь, вновь напрыгивали на мокрое дерево, как назойливая мушка, приставшая к быкам, мирно пасущимся на зеленых просторах полей. Дышалось легко и свободно, так, будто чистота и влажность морского воздуха была самым желанным трофеем, доставшимся за все пережитые испытания. Лазурное небо пасло в себе лишь парочку одиноких облаков, мелкими светлыми пятнышками маячащих где-то на горизонте. Простор и свобода ласкали взор своей незамысловатой простотой. Сражение, в котором наконец пала великий и непобедимый Коринф, закончилось около недели назад, оставив после себя на языке сладко-горький привкус победы, нещадно смешанной с разъедающим внутренности чувством вины. Войско ликовало, предвкушая долгожданное возвращение домой. Целое десятилетие, проведенное у стен чужестранцев, залегло мрачным тенями в глазах бойцов, но вот, наконец, светлому искрящемуся огоньку победы, превратившемуся в яркую пламень всеобщего ликования, удалось развеять эту тьму, озарив перспективы наконец испытать счастье выживших. На носике одного из кораблей гордо возвышался силуэт закаленного многочисленными боями человека, гордым взором окидывающего своих подопечных. Мидеймос никогда не пытадся строить из себя авторитета и лидера, никогда не смел ставить свою жизнь выше жизни простого рядового только из-за своего происхождения и статуса, прекрасно понимая, что пред ликом смерти равны абсолютно все. Мозолистые пальцы с парой золотых колец, красующихся на среднем и указательном пальцах, крепко держали бортик, падение за который в лучшем случае означало лишиться целостности одной-двух костей. Мысли о ответственности, взвалившейся на его голову, не пугали, а придавали сил, подкрепляя внутренний стержень юноши. Шесть сотен человек, имеющие лишь одну цель – вернуться живыми на родину, безропотно доверяли ему, готовые выполнять любое указание, слетевшее с его уст. Шесть сотен миль, которые предстояло пройти, казалась совсем небольшим шагом на пути к цели. После всего прожитого такое маленькое число звучало будто неумелая неловкая шутка, над которой не посмеются даже из вежливости, с немым вопросом взглянув на шутника-неумеху. Но не все в этой жизни было так просто: Испытания, лежавшие посреди этого пути, на практике были в разы сложнее, чем простая мирная дорога. Но впереди ждал Кремносс, ждало родное королевство, люди, столь близкие сердцу. Те, кто верил в своего будущего царя, кто высчитывал минуты до его возвращения и триумфа. Впереди ждала царица Горго. Мидеймос прикрыл глаза в наслаждении, предвкушая встречу с матерью. Та, вероятнее всего, сперва не до конца поймет, что именно произошло. С недоумением поглядит на причалившие суда, спустится к простому люду из дворца, дабы спросить, что за делегация наведалась в кремнос. А после – увидит его. Сына, повзрослевшего на десять лет. Статного юношу, выросшего из маленького неуклюжего, будто медвежонок, ребенка. Поймет, что любопытные глазенки изменились, приобретя хладнокровную рассудительность в своих пучинах. И, наконец, ее сильные руки с тонкими запястьями заберут златоглазошо в нежные приветственные объятия. Из ясных очей вырвется бриллиантовая слеза облегчения, а из пышных губ – слова гордости и любви. –Капитан! Вот вы где.. Из сладкого плена столь желанных мечтаний Мидеймоса вырвал громкий возглас верного товарища. Слегка стушевавшись от осознания того, насколько жалким со стороны было стоять, погрузившись в выдуманные сценарии и вздыхать по выдуманным картинам, словно юная дева, пред сном лежа в постели венчающая себя в жены императора и мысленно примеряющая на себе его взгляд, полный горячей любви. В мгновение ока взяв себя в руки Мидеймос вновь обрел спокойную безмятежность в лице. –Что же заставило тебя искать меня так усердно, а, Птолемей, неужто настолько заскучал без дружеских разговоров? Птолемей нервно усмехнулся, с примесью неловкости отводя взгляд в сторону. Беспокойство, так и сочащиеся из его фигуры, слегка встревожило царя, осознавшего, что вопрос, с которым подошел воин – далеко не шутка и не пустяк, а действительно серьезное дело, требующее его внимания.  –Если бы, капитан, если бы.. Мне жаль портить ваш воодушевленный настрой, но затяжная война истощила все наши запасы провизии даже с учетом тех, которые достались нам после разгрома осажденной крепости. Остатков, сбереженных в трюмах, хватит не более, чем на пять дней. Ваши люди хотят есть, и это причина забрать все, что мы можем увезти, как только найдем место, где попадется возможность пополнить бочки съестным.  –Не беспокойся, мой друг. Я, как ответственный за эту миссию, приложу все свои усилия, чтобы ни один человек не остался нуждающимся. Наблюдай за тем, в какую сторону летят шустрые птицы. Они будут нашим ориентиром на пути к поиску земли, а там уже добыть еды – как рукой махнуть. –Есть, капитан! – Птолемей легким кивком головы принял информацию, отлучившись для непосредственного исполнения только что оглашенного плана. Старший помощник был очень полезным звеном в армии, ясно донося все приказы командира до рулевых, управляющих остальными кораблями. Благодаря этому он пользовался в команде не меньшим уважением, чем сам Мидей, хоть тот так же был близок к войску и знал каждого его участника в лицо, а так же обращался к каждому по имени. –Капитан! – вдруг подле названого ранне будто бы из ниоткуда возникла новая фигура. Подошедший воин на первый взгляд казался слишком щуплым и стройным для человека, который вел бои так много лет. Его кожа, как и у остальных, от знойных солнечных лучей приобрела бронзовый оттенок, но, тем не менее, оставалась какой-то слишком изнеженной и чуть ли не девственно чистой. Даже шрамы, полученные от острых лезвий, вгрызающихся в кожу, выглядели как-то подозрительно аккуратно, будто служили скорее украшением или дополнительной деталью, завершающей прелесть его стройную силы, чем символом мужества и доблести, показанных на поле брани. Его ступни не имели под собой подошвы.  Парнишка предпочитал щеголять босым, ведь, как он говорил, это дает ему возможность лучше чувствовать землю. Весь его силуэт был преисполнен какой-то несерьезности, смешенной с детской наивностью и беззаботностью. В этом суровом мире, приученном к звериной жестокости, он был глотком чистого воздуха, от которого на душе становится легко. Мидеймос бы со снисходительным смешком отмахнулся от любого, кто назвал бы подобного юношу бывалым воином, если бы сам не был свидетелем того, как сильно может измениться этот человек, когда на кону стоит жизнь друзей. Подошедший был поистине удивительной личностью.  – Капитан! – вновь повторился Кремносец – Я вижу землю! Поглядите туда, в дымке утреннего тумана прослеживаются острые выступы скал! Эти слова будто вырвали принца из транса, заставив устремить взгляд по направлению указательного пальца подчиненного. Вдалеке действительно виднелась суша. Волны ласкали песчаный берег, стаскивая песчаную насыпь в морские пучины, а взамен, будто извиняясь, выплевывали выдранные особо сильными течениями с корешками со дна водоросли, в солнечном свете поблескивающие от влаги, питавшей их во время роста. Кроны неизвестных деревьев слегка покачивались в такт порывам ветра, направившим суда в сторону спасительной земли. И вот, посреди необузданной дикости острова со всей ее не потревоженной девственной чистотой сначала тускло, совсем призрачно, сравнимо с прозрачным миражом в знойной пустыне, показался огонек, по мере приближения все крепший, пока и вовсе не ставший очертаниями костра.  Подошедший ближе к этому времени Птолемей, услышав радостные возгласы, оповещающие о нахождении спасительного оазиса суши посреди бескрайних вод, в момент воодушевился, гордо расправив затекшие плечи. В его глазах промелькнуло что-то хищное, что-то, целеустремленной жестокостью напоминающее животный инстинкт. –Мы нападем на живущих там, кто бы то ни был. Разграбим их запасы, чтобы накормить шесть сотен голодных ртов во что бы то ни стало. Мы обязаны вернуться домой целыми! И так, когда же наш отряд будет выдви- –Нет. Мы не будем проливать лишней крови. Но так же я не могу позволить себе потерять ни одной из жизней наших товарищей. Назначаю тебя временным командиром, пока я и гефестион пойдем на разведку. Мы вдвоем оглядимся на острове и оценим его безопастность для потенциальной возможности набраться припасов. Если он окажется достойным нашего внимания, я подам знак кораблям. –Но, капитан, почему вы не думаете о том, что подвергаете опасности в первую очередь себя? Мало ли, какие трудности могут встретить вас на берегу? – приложив руку ближе к сердцу, вещающий с большим теплом, вложенным в речь, продолжил – Не забывайте о том, что все мы живы и здоровы благодаря вам и вашему пытливому уму. Если бы не план с фигурой льва, кто знает, сколько еще времени мы были бы заключены поблизости злополучного песьего Коринфа? Без вас мы не сможем добраться до дома, с доблестью преодолев все препятствия. Команда видит в вас непревзойденного лидера, вы – наше солнце, наш путеводный луч. –Я понимаю твои переживания, мой милый друг, но по твоему я не могу дать бой неведанным врагам? В первую очередь, я – воин, и я не собираюсь так просто сдаться каким-то неприятелям после всего, что мы прошли для того, чтобы принести славу нашему великому народу. И если вдруг мы не вернемся до утра, то шесть сотен человек превратят этот жалкий остров в единую братскую могилу для любого, кто посмеет встать им на пути. Они сожгут до тла все, что хоть как-то будет причастно к намеку на агрессию в нашу сторону.  Глаза Птолемея явно все еще не обезобразились уверенностью в безопасности и полной надежности предложенного плана, но другого выбора, кроме как согласиться и приступить к подготовке небольшой шлюпки, предоставлено не было. –Как скажете, капитан. Будьте готовы, ближайшие пол часа все будет в абсолютной готовности к вашему выдвижению. Да пребудет с вами Никадор. *** Разнообразие пестрых цветов по сошествии на землю с непривычки отдавало рябью в глазах, заставляя потирать зудящие от сенсорного перенапряжения веки. Ярко-зеленые ветви деревьев раскинулись на весь небосвод, загораживая голубые просветы пышными листьями, жадно ловящими ультрафиолет, милостиво предоставленный приветливыми солнечными лучами. Под ногами слегка шуршала свежая трава, покрытая проходным слоем утренней росы, брильянтовой насыпью поблескивающей на прорвавшихся сквозь кроны света. Два силуэта неспешной поступью шагали по лесной аллее, с подозрением осматривая каждый листочек. Спокойствие момента казалось излишне сюрреалистичным. Рука Гефестиона с какой-то нежной осторожностью коснулась плеча Мидеймоса, на секунды задержавшись на голой коже в знаке немой поддержки. –Мидей, после того самого сражения ты сам не свой. Я же вижу, что тебя что-то гложет и по сей день! Ну же, открой мне свою душу, тебе станет легче. Не гнушайся прибегать к поддержке близких, когда по этому тоскует нутро! Слегка прищурив глаза, Мидеймос с некой загнанностью взглянул на друга. Полы его насыщенно бордового, словно плоды граната, гиматия, небрежно накинутого на девственно белый нательный хитон, колыхались на морском бризе, проникающем даже через тернистые ветви начала лесочка, которые уже преодолели путники.  Блестящие резные фибулы держали нерушимой хваткой лоскутки ткани, а крепкий пояс с резным орнаментом и выемками для ножен и склянки с водой приятной тяжестью висел на талии. Наручи, все из того же резного золота, обрамляли стройные запястья, скрывая елва ли прослеживающуюся на смуглой коже паутинку синеватых вен. Мидеймос не сильно любил ходить во всеоружии, но Птолемей, перед тем, как наконец отпустить принца на вылазку, настоял на том, чтобы статус гостя был виден потенциальным врагам сразу, ведь осознание того, как убийство наследника престола может сказаться на политических взаимоотношениях, может напугать чуть ли не сильнее, чем грозное сверкание острых лезвий. Причудливые алые линии, вытатуированные насыщенной крксной краской, словно гремучие змеи расползались по правому плечу воина, с осторожной элегантностью спускаясь по подтянутому животу, скрывающему под собой закаленные годами тренировок мыщцы. –Опять ты за свое.. Я абсолютно в полном порядке. А еще лучше будет тогда, когда мы наконец найдем хоть крошку съестного и вернемся радовать команду успехом своей поисковой экспедиции. Несмотря на то, насколько близок сердцу и уму был этот молодой воин, с которым сейчас Мидею предоставилась возможность преодолевать изогнутые корни высоких стволов, так и норовящие зацепить ногу и повалить к земле, он не терпел людей, делающих попытки лезть ему в душу. Его переживания и мысли казались ему чем-то настолько же сокровенным, насколько и постыдным, требующим немедленного сокрытия и утаивания. С детства все возникшие проблемы учили решать в честном поединке, от тревоги и волнений избавляться через упорные часы изнурительной практики боевых приемов. У него всегда была какая-то была цель и он не мог от нее отступать, сейчас он должен был в целости и сохранности довести этих людей до дома и он не сдастся. –Да ладно, брось ты, я ведь тебя как облупленного знаю. Мы ведь были так близки, чего ты вдруг соизволил скорчить из себя ледяную королеву с каменным сердцем. Встречай жизнь с раскрытыми руками, а то ты насупился как волчица, загнанная в угол, показываешь тут всем свои клыки. А я ведь тебя волчонком помню! Маленьким, туполобым и неуклюжим. Я серьезно, Мидей.. Я физически ощущаю груз чувства вины, который ты взвалил себе на плечи. Убийство того младенца… Это было необходимо. Ты лишь жертва обстоятельств, твой народ любит тебя и готов следовать за тобой куда угодно. Мы гордимся своим предводителем. Гефестион, пламенно окончивший свою речь, словно просветлел. Несмотря на всю свою несерьезность и даже детскую наивность сейчас в его бездонных глазах читалась серьезность, смешанная с твердой уверенностью в собственных словах. Игривые искорки обернулись пламенем горячей заботы о самом близком человеке в этом мире, стоящим в неком подобии ступора совсем рядом. Когда дело касалось тех, кто был дорог сердцу, Гефестион моментально обретал хладнокровное спокойствие бывалого воина, теряя инфантильные замашки на неугомонную шалость. С Мидеем судьба свела их еще в совсем раннем возрасте. Когда мальчишке исполнилось десять полных лет от рождения, родители приняли решение отдать его на обучение военной стратегии в казармы. Так совпало, что именно там он и познакомился с юным наследным принцем, на равных с простолюдинами проходившим основы ведения боя. Дети необычайно сильно сблизились через упорные тренировки, всячески помогая  и перекрывая спины друг друга в шуточных схватках с другими детьми. На троянскую войну оба отправились совсем в молодом возрасте. По достижении пятнадцати лет Мидей был приговорен своим отцом Еврипоном, царем каструма Каструма Кремноса, вести целую армию против агрессивно настроенного государства. Царица Горго, естественно, была недовольна таким исходом, грозясь спрятать сына там, где до него не достанет жестокая отчая рука, но ничего не смогла поделать с волей мужа-деспота, кроме как смириться и с едким привкусом сажи на языке проститься с сыном. Сам Мидей тогда пребывал в смешанных чувствах. Ему одновременно казалось, что отправлять ребенка против могущественного соперника было абсолютно нелогичным и даже в какой-то мере безумным, но воодушевление, пришедшее с мыслью, какую ответственность готов поручить ему папа, напрочь перекрыло все закрадывающиеся в голову неприятные помыслы. Гефестион, не имевший в жизни хоть чего-то столь ценного, как светлая макушка друга, беспретенциозно принял решение отправиться вслед за ним, став его верным помощником и спутником. И Мидей солгал бы, сказав, что тот приходится ему никем больше, чем простым подчиненным или даже преданным воином. Он был другом, надежным и честным, как стрелки весов самой богини справедливости. От его слов тьма, рыщущими волками наступающая на душу, потихоньку отступила, хоть и ненамного. Дыхание стало ровнее, а в глазах наконец проявилась прежняя искра самодовольной улыбки. –Кто тут из нас еще туполобый, а, шакал? Сам юлишь на корабле подле как лисица, помыслившая кусок овчины своровать! Не по душе мне такое внимание. Набрав целую горсть воды из речушки, разрезающей резвым течением густые зеленые заросли травы, Гефестион плеснул жидкость себе на лицо, жадно слизывая свежие капли с губ. –Хватит мне приятности лепетать. Лучше вон туда глянь-ка. Тонкие заботливые пальцы руки, отдающие свежей прохладой родниковой воды, аккуратно взяли лицо Мидея в свою нежную хватку, разворачивая по направлению интересующего их владельца объекта. Пред ними возвышалась зияющая дыра, представляющая из себя вход в пещеру, так и манящую в свои темные глубины. Мидеймос, слегка прихмыкнув, увильнул от задержавшегося дольше нужного прикосновения. –Я думаю, что рационально будет сообщить на корабли о находке. Лезть туда вдвоем – испытывать судьбу понапрасну. –И то верно, друг мой…