Aestas non semper durabit: condite nidos

Гробовая тишина, верным стражником стоящая в неровном отверстии, представляющем собой вход в пещеру причудливой формы, в дребезги разлеталась на сотни тысяч маленьких осколков от внезапного вторжения в мрачные глубины. Приглушенный топот небольшой группы людей, казалось бы, был слышен и за несколько сотен метров от них самих, наивно не подозревающих, сколько шума они издают вторжением. По возвращении на борт Гефестиона и Мидеймоса прошло всего несколько часов до отправления новой, более многочисленной и оборудованной версии отряда для освоения неизведанных земель. Как только нога капитана коснулась половицы палубы, тот велел снарядить лучших героев Коринфской войны, а так же приготовить бочку добытого в осаженном городе вина, которую собирался протащить с собой на остров, молчаливо покачав головой из стороны в сторону на любые вопросы в ее сторону. Пьянящим дорогим напитком одарил завоевателей один из помилованных монахов города, отблагодарив их за пощаду его и его семьи. Путем голосования приближенного к будущему царю круга были избраны двенадцать человек, самых отважных и надежных, последовали за капитаном, не страшась темных сводов просторного грота. Новой целью стало проникновение в пещеру и ее дальнейшее изучение в поисках хоть каких-то припасов или, на крайний случай, цивилизации, оставившей затухшее от времени и влажного дуновения бриза кострище на берегу.  Этот шаг был рискованным, ведь при всей силе и ловкости воинов Кремноса лезть в чужое логово было неимоверно опасно, но абсолютно необходимо, ведь голодные рты сами себя не накормят. При входе внутрь первым делом в глаза бросилось достаточно массивное полотно, под которым небрежно была раскидана и утрамбована сухая трава. Это месиво из ткани и сена, отдаленно напоминающее что-то наподобие лежанки, могло многое сказать о характере своего беспечного хозяина. Живущий здесь, по-видимому, не предавал какого-либо значения внешнему виду спального места, явно предпочитая комфорт эстетике. Разведчики, брезгливо смерив эту несчастную картину презрительным взглядом, отправились дальше. Хоть и жителям Кремноса была близка, понятна и приятна его философия, к такой неряшливости относиться с симпатией было невозможно даже тем, кто проживал в легионе сражений и крови. Поодаль от спальника виднелись плетеные из податливого мягкого тростника бочки, доверху наполненные желтоватой жидкостью довольно густой консистенции с приятным запахом. Команда подошла ближе. Дюжина заинтересованных лиц созерцала неизвестную смесь, пока одно из них, наконец, не потеряло хрупкое терпение и не решилось на довольно авантюрный жест. Окунув указательный палец правой руки и чудом не заляпав рукав простенького льняного хламиса, Гефестион с интересом осмотрел измазанную фалангу. Настороженно придвинув конечность к губам, юный воитель показательно зажмурился, прежде чем его обветренные от частых облизываний губы сомкнулись на ней. Мгновение спустя лицо нерадивого актера просияло, а в глазах маленькими бесятами заплясали счастливые озорные искорки. С неподдельным восторгом он взглянул на Мидеймоса, и, театрально прокашлявшись, объявил свой профессиональный вердикт. – Капитан, смею начать осуществление донесения: в этот знаменательный миг мы обнаружили доверху наполненные бочки с маслом первой свежести, полностью пригодным к употреблению без каких-либо последствий для здоровья, помимо положительных. Словно в подтверждение его слов по пещере сначала осторожно, а после более  явно, будто бы и вовсе требовательно, разлетелись необычные звуки, в мгновение ока приобретающие конкретные очертания. То, что ранее казалось отдаленной трелью воды, стекающей со сталактитов в небольшую лужицу, мутную от примесей, оказалось звонким бряцаньем овечьих копыт по каменному полу. Команда, затаив дыхание, более внимательно всмотрелась в незамеченных ранее существ, с каким-то благоговением разглядывая их упитанные толстые тушки. Козлята и барашки, испугавшись незванных гостей, тоже замерли, боясь сделать лишних движений в сторону незнакомых лиц. Животные были заперты в небольших вольерчиках и строго рассортированы по возрасту и визуальным характеристикам: старшие со старшими, средние со средними, младшие с младшими. Неподалеку от загончиков были припрятаны ведра с козьим молоком, простоквашей и другими благами молочных яств, полученными совсем недавно. Воители, до этого опасливо озиравшиеся из одной стороны в другую, наконец, пришли в себя. Счастье, охватившее отряд, озарило лица Кремноссцев упоенными улыбками. В пещере, казалось бы, стало светлее от воодушевленного настроя, охватившего оголодавших за время затяжной войны людей. В суровых полевых условиях каждая крошка была на счету и даже самые высокопоставленные лица не могли позволить себе получить больше не только из соображений совести, но и из-за зоркого глаза предводителя, питавшегося наравне с обычными воинами и велевшего любому выдавать порцию одного размера. Ни больше, ни меньше. Мидеймос, до этого напряженный так, будто стоял на иголках или, по крайней мере, решалась его судьба как в мире живых, так и в загробном царстве Танатос, о котором среди мирного населения ходило бесчисленное множество разных легенд, наконец позволил себе выдохнуть с облегчением. Теперь его люди не будут питать нужды, ведь этих припасов с лихвой хватило бы не только на путь до Кремноса, но и на угощение для семей каждого из выживших в боях бравого воина в честь успешного прибытия. Сердце застучало сильнее от мыслей о столь скором возвращении на родину. Мидею хотелось хоть немного отдохнуть от вечного скитания, найти место, где изнутри не будет пожирать груз ответственности за жизни людей. И таким местом мог бы стать родной Кремнос, родные объятия наконец дождавшейся сына матери. Втянув в себя сладковатый с легкой кислинкой от простокваши воздух, Мидей, воодушевленный, оглядел лица своих товарищей, мысленно запоминая этот приятный момент. Надежда и доверие, пронырливыми рыбешками мелководья плещущиеся в их глазах, ласкали израненную душу полководца. Ему было до ужаса приятно видеть признательные очи, устремленные на него в безмолвной благодарности за то, что он делает все, что в его силах, чтобы привести их на родину, а свой народ – к триумфу. – Мы нашли источник пропитания, товарищи. Теперь осталось только осторожно скрыться, пока хозяин этого жилища не наведается в свои владения. Кто знает, как он отреагирует на появление двенадцати неизвестных вооруженных людей в своем пристанище? Я не хочу подвергать вас опасности лишний раз. – Но Мидей. Почему мы должны уходить сейчас? Всем же известно, что по правилам гостеприимства мы не то, что это не унесем. – неожиданно подал голос кто-то из толпы. Мгновенно осознав, кто именно был протестовавшим, Мидеймос устало свел брови – Мы еще и прощальный дар получим! Неужели владелец этого места бесчестный варяг? И с нашей стороны будет очень невежливо или даже бесчестно так обокрасть простого пастуха!  Гефестион, слегка насупившийся, будто бы юный птенец, взъерошивший свои пушистые маленькие перышки перед первым полетом, выступил чуть вперед, передвигаясь ближе к мгновенно потерявшему воодушевление командиру. В темных как жженая древесина глазах уже затесалась тень инфантильного упрямства, свойственного ему еще с раннего детства, когда они только начали общаться ближе, чем простые соперники в тренировочных боях. Даже будучи неопытным юнцом он был готов гнуть свою линию до последнего, особенно, если дело касалось его моральных убеждений и принципов. Из необязательного шутливого балбеса со скрытым чувством справедливости тот оборачивался упрямым, как стадо баранов, стоящих на кону конечного решения. Такой напор не предвещал абсолютно ничего хорошего, но деваться от бессмысленных споров было некуда. С тихим вздохом подняв глаза на друга детства, златоглазый, состроив самое многострадальное выражение лица, которое только можно было изобразить на его уставшем лице, положил руку с перстнями на его плечо. – Гефестион, мальчик мой. – обреченно затянул свою песнь предводитель. – Я ведь понимаю, что из нас всех ты самый жизнерадостный и самый, возможно, даже слишком, принципиальный, но мы не можем понапрасну идти на риски? Да, взять отсюда даже часть этой еды будет бесчестно, но что еще нам остается, кроме как пойти на этот шаг? Люди голодны. Наши люди голодны. Если мы отринем все правила, пока не достигнем родного гнезда, наш путь будет прост и безопасен. – В тебе говорит голос человека, повязанного цепями обязательств. Хватит с меня общения с долгом, закованным в тело моего близкого друга, забывшего себя в постоянном стрессе и забывшего о том, что он тоже человек, как и все мы. Ну вот скажи мне, что может случиться плохого, если мы в это же мгновение насытимся этими дарами, поджарим себе немного мяса для подкрепления жизненной мотивации, а после поблагодарим одинокого пастуха за столь теплый и радушный прием? – заслышав предложение прямо сейчас отведать вкусной баранинки, Кремноссцы оживились, единогласно поддержав сторону оратора. Им не было дела до того, что красть чужую еду аморально. Кто сильней – того и шапка. В них роптал самый что ни на есть обыкновенный голос голода. – Ведь по правилам приличия мы получим еще и прощальный подарок! Мало ли, вдруг им окажется что-то, что ты сможешь преподнести царице Горго в виде приветственного дара? Гефестион, склонив голову в сторону предплечья, на котором мирно покоилась рука наследника престола, очаровательно улыбнулся правым уголком губ и, подмигнув с небольшой ноткой игривости, скользнул в сторону неумело сооруженной из сена и полотна лежанки, осторожно присаживаясь на самый ее край. Мидеймос, до того всеми фибрами души не желавший проводить в этой пещере даже доли лишней секунды, замер в размышлениях, словно каменное изваяние, навеки застывшее в вечности. Волна раздражения, неожиданно накатившая от намека на то, что он совсем не обращает внимания на свои собственные желания и чувства, прошлась по телу так же внезапно, как и последующее чувство облегчения от мысли, что Гефестион готов разделить с ним этот тяжкий груз ответственности. Решив, что единственный раз, когда он решит довериться другому человеку в своем решении и плыть по течению, не может стоить ему слишком дорого, Мидей, вопреки мнению голоса разума, вовсю бьющего тревогу, медленно кивает, с тенью благодарности за заботу и тепла во взгляде провожая фигуру товарища. – Будь по твоему, Гефестион. Пожалуй, жители самого каструма Кремноса не могут позволить себе оказаться дикими варварами, не дождавшимися радушного приема хозяина. До прихода пастуха мы расположимся здесь, а сразу после – вернемся на корабли и обрадуем остальных своей несказанной удачей! Одиннадцать человек, бывшие непосредственно свидетелями разговора двух соотечественников, склонили головы в безоговорочном подчинении. Им прельщала перспектива отдыха в теплой пещере подле осмелевших и привыкших к людям овец, после тесных кают кораблей выглядящая несказанной усладой. Разбредаясь в разные уголки грота, те мысленно возносили множество благодарностей Никадору, считая свое везение его щедрым даром. Мидеймос, в свою очередь, занял место рядом с Гефестионом, притянув к себе ноющие от долгой ходьбы по камням и корням ноги.  Усталость сама собой окутала одурманенную приятными запахами и уютом голову, а тепло тела, разлегшегося рядом, приятно грело слегка прикрытый потертой тканью насыщенно-бордового хламиса, окаймленного полоской более темной ткани, бок. Разгладив складки на одежде, предводитель расслабился, скрыв глубокий медовый цвет глаз за полуприкрытыми ресницами. *** Постепенно яркий дневной свет, непослушными лучами льющий со стороны расщелины, представляющей собой лаз в логово нелюдимого чужака, и солнечными зайчиками плящущий по стенам, становился все тусклее, пока и вовсе не растворился в воздухе, оставив после себя едва лишь туманные воспоминания о своем тепле. Огненный солнечный диск затерялся за горизонтом, обещая вновь вынырнуть из-под водных толщ лишь наутро, когда затянут свою звонкую песнь первые певчие птицы, предвещающие рассвет и поющие ему свои оды. Рыжие пряди выпали из небрежного пучка, наспех завязанного еще ранним утром, в некоторых местах слегка спутавшись от порывов морского ветра, настигшего юношу на побережье. Полы хитона, до сего белоснежностью превосходившие рыхлые клубни облаков, испачкались в извести и глине, отяжелев от впитанной влаги. Острые черты лица в теплом свете кострища, разведенного на входе для сохранения тепла в пещерке и зажарке двух заколотых часом ранее барашков, казались мягче обычного. Спокойствие, охватившее в мягкие объятия весь немногочисленный отряд, висело в воздухе незаметным потрескиванием тлеющих бревен и чуть сладковатым запахом свежего козьего молока. Мидеймос, растянувшийся в полный рост и плечами прижавшийся к прохладному камню стены, задрал голову к неровному потолку, словно песчаная ящерица на валуне, ловящая шейкой заботливо ласкающие теплом солнечные лучи. На минуты он позволил себе забыться, ощутить на душе легкость, приходящую после бесконечной вереницы тягостных раздумий о каждой мелочи, совершенно того не стоившей. Совсем скоро он вернется домой, совсем скоро радушно встретит его родная крепость. В честь счастливой вести на улицах будут устраивать фестивали, люди будут праздновать возвращение юного наследника с безоговорочной победой, проведут олимпийские игры. Мидеймос был бы не прочь собственной персоной принять участие в метании дисков, дабы показать маленьким детишкам пример и воодушевить на упорные тренировки, чтобы в будущем те стали бравыми воителями, готовыми встать на защиту своих близких. От приятных помыслов дурман вскружил голову. Бдительность, до этого бывшая верной спутницей командира и шагавшая с ним нога в ногу, к несчастью, покинула его могучее тело. Гефестион, расположившийся на лежанке совсем близко, сладко потянулся, через трепещущие в полудреме ресницы наблюдая за Мидеем и невольно любуясь его стройной силой, заключенной в крепких плечах, но не решаясь вслух высказывать свои восхищения. Со стороны входа послышались звуки, отдаленно напоминающие подобие толчков, с силой бьющих землю. Что-то тяжелое безжалостно сотрясало почву, двигаясь по направлению пещерки, ставшей временным пристанищем Кремноссцев. От неизвестных звуков люди, мирно распределившиеся по уголкам и, насытившись сочной бараниной, решившие хорошенько отдохнуть перед отбытием, проснулись. Напряженно уставившись в сторону источника внимания, двенадцать настороженных пар глаз обеспокоенно хлопали ресницами, уже держа кисти на рукояти оружия в полной готовности отразить внезапный удар, если тот вдруг последует. И вот, наконец таки, источник нечеловечески громких размашистых шагов явил себя, повергнув дюжину воинов в полнейший шок, помешанный с животным ужасом. На входе возвышалась аномально большая фигура. Единственный глаз, примостившийся ровно на середине высокого лба, недобро впился взглядом в нарушителей спокойствия. Уродливые желтоватые клыки торчали из пасти, нелепо заползая на пухлые губы. Округлые щеки надулись от возмущения, еще сильнее увеличившись в и без того немалых размерах, делая безобразное подобие лица еще более убогим. Широкий нос с низкой переносицей и большими крыльями, вздымавшимися от глубоких вдохов, учуял запах жареного мяса, совсем недавно приготовленного на огне. Очутившись в своем жилище, циклоп сдвинул гигантский валун в сторону входа, полностью перекрыв просвет и тем самым уничтожив малейшие шансы на возможность покинуть его территорию. Надежды на то, чтобы сбежать отсюда собственными силами, можно было не лелеять. Мидей, так же как и остальные, мгновенно оцепенел, осознав всю шаткость собственного положения. Грудь сдавило от напряжения, каждый мускул тела напрягся от ожидания своей дальнейшей судьбы. Гефестион, изначально разделявший общий настрой, мгновенно заставил себя расслабиться. Приняв непринужденный вид, тот с дружелюбной беспечностью зашлепал в сторону появившегося монстра. Отвесив тому приветственный шутливый поклон, он лучезарно улыбнулся, с интересом поглядывая на владельца стада. – Приветствую вас, о милый пастух. Мы, заплутавшие путники, нашли себе временное пристанище в этой чудной пещерке и, чтобы не пренебрегать устоявшимися нормами приличия, решили дождаться возвращения ее владельца, дабы поблагодарить его за столь радушный прием. Не могли бы вы перед тем, как распрощаться с нами, одолжить нам часть провизии для возвращения на далекую родину, где нас смиренно ждут жены, семьи и дети? «Безумец» – одними губами прошептал Мидеймос, с замиранием сердца наблюдая за разворачивающейся сценой.  Циклоп, наконец до конца осознавший, что произошло во время его отсутствия и сложивший в безобразной голове, подозрительно схожей по форме с яйцом, пазл, последними деталями которого стали слова вышедшего с ним на контакт человека, выронил на каменистый пол дубинку, до этого покоившуюся в кисти правой руки.  – Вы… Вы посмели вломиться в мой дом, думать о том, как разграбить его. И вы говорите что-то о каких-то правилах? – лицо урода исказилось в истерично гневной гримасе, а раскатистый голос, Казалось, слегка подрагивал от ярости. На эмоциях, а может и не от большого ума, тот не мог формулировать предложения быстро, от чего меж репликами делал небольшие неловкие паузы – Вы убили мою овцу. Кто дал вам право забирать чужую жизнь? В обмен на жизнь моей овцы вы отдадите мне свои жизни! Взревев от горя по убитым и ненависти, уродливый монстр подхватил хрупкую на его фоне фигурку выступавшего от лица отряда рукой, слишком сильно для нормального функционирование внутренних органов пережимая туловище воина. С легкостью поднося податливое тельце ко рту, циклоп, оскалившись, закидывает потерявшего сознание от боли Гефестиона внутрь, с остервенелой яростью смыкая челюсти одним резким движением. Кости с противным скрежетом похрустывают на неровном ряду зубов, пока их хозяин с упоением пережевывает свой новообретенный ужин. Небрежно схватив огромными толстыми фалангами с отросшими обгрызанными ногтями еще одного ближайшего представителя чужаков, циклоп отправляет его к первой жертве, набив пасть до отказа. Противное чавканье мерзотными хлюпами отражается от высоких стен пещеры, эхом настигая оцепеневших людей. Животный ужас от увиденного пробирает до самого конца, закрадываясь в каждую напрженную до предела мышцу. Мидей, словно окатанный ледяной водой с самого холодного озера, механически делает шаг вперед, до конца не отдающий полного отчета своим действиям. На его глазах был зверски съеден его сокомандник, его самый близкий друг, который у него был. Тот, кто несмотря на все жизненные трудности продолжал сиять нескончаемым потоком оптимизма или, по крайней мере, иронией над насыпавшими как снежный ком на голову горестями. Его убили, когда он шел навстречу врагу. Напасть на несущего мирные планы человека означало быть первобытным дикарем, для которого в помине не существовало слова достоинство. Шок, бешеной псиной крепко вцепившийся в ноги и нежелавший отпускать ни за какие дары, уступил место голосу разума, неукоризненно требующему сделать хоть что-то, чтобы предотвратить дальнейшее смерти. Стоять на месте и бездействовать было прямой дорожкой к свидетельствованию поочередного беспощадного умерщвления каждого из них. Нужда действовать наполнила обездвиженную фигуру правителя, скомкано нашептывая ему приказ думать резче. – Я понимаю, мы поступили ужасно, когда умертвили твоих овец… Но зачем отвечать еще большей жестокостью на жестокость? – осторожно сглотнув, Мидей поднял глаза на людоеда и, заметив на лице того отголоски внимания, неслышно выдохнул и разжал занемевшие от напряжения кулаки – Ты уже взял с нас две жизни, так зачем же продолжать это бессмысленное кровопролитие? Есть идея и по-привлекательнее. Я предлагаю тебе наш самый лучший дар, лучшее, что мы имели за все наше скитание. Прекрасный и воистину чудотворный раствор, что носит имя вино. – Вино? – безобразное рыло исказилось в гримасе недоумения, но эта невежественность быстро перетекла в подобие любопытства. Единственный глаз с ожиданием уставился в чуть выступившего вперед капитана отряда. Во рту встрял ком, никак не желавший проваливаться. Мидеймос четко осознавал всю опасность своего положения, ведь перспектива стать следующей жертвой была как нельзя близко, будто бы дышала ему в шею, нашептывая неясные, но несущие угрозу слова, переходящие в жужжащий гул сердца в ушах. Он, через силу отрывая от себя руку, скомандовал преподнести циклопу округлый бочонок с вином, подаренным ему чужестранным жрецом. Те, что были посмелее и верили наследному принцу даже пред ликом самой гибели, оживились и подхватили бочонок, привезенный с корабля, на руки и нелепо засеменили в сторону хозяина пещеры. Осторожно поставив ношу подле его огромной руки, люди спешно вернулись на свои места где-то поодаль, продолжив сосредоточенно наблюдать за безобразным существом.  Циклоп неуклюже потянулся к угощению, с легкостью поднял оставленный перед ним дар двумя пальцами и одним движением опрокинул в себя темную багряную жидкость. Слизав широким языком остатки капель с толстых губ, уродец довольно оскабился в удовлетворенной ухмылке. Вино явно пришлось ему по вкусу. Легкая, едва заметная сладость сахара и терпкая кислинка забродивших ягод не могли не оставить после себя положительного послевкусия, оседающего на небе. Лениво потянувшись, Полифем, наконец, изрек свой вердикт. – Это вино… Ты мне не соврал, оно действительно прекрасно. Мне очень понравилось, твой дар был от чистой души. За это я щедро вознагражу тебя. – преисполненный гордости за собственное милосердие и гуманность, пастух, выдержав томительную паузу, продолжил – Ты встретишь смерть самым последним. Назови мне свое имя – Никто. – ничуть не замешкавшись произнес Мидей и, на всякий случай, решил повторить для пущей убедительности – Меня прозвали «Никто». Команда, пораженная и попавшая в ступор от прозвучавших слов, вновь запаниковала, но делать лишних движений не осмелилась. Мидеймос же, словно большая дикая кошка, внимательно наблюдающая за ланью на охоте, смиренно выжидал чего-то, пристально уставившись в сторону захмелевшего дегустатора, потихоньку прикрывшего глаз. От количества выпитого и съеденного того потянуло в сон, и он, ничуть не беспокоясь от присутствия чужаков, нерасторопно побрел в сторону нерадивого ложе. Примостив упитанную тушку на настиле, Полифем бесцеремонно зевнул и, почесавши округлое брюхо, наконец провалился в глубокий безмятежный сон, сладко причмокивая от грез, посетивших его в дремоте. Убедившись в том, что угроза временно миновала, перестав маячить пред глазами воображаемыми сценариями скорой гибели, Мидей проворно скользнул в сторону выживших товарищей, жестом подзывая их для озвучивания дальнейшего плана действий. Желание вонзить острие ксифоса в грудину людоеда напитало жилы воинственным жаром, страх за своих людей мгновенно перетек в мстительную жажду крови неприятеля. Навязчивая мысль закончить все здесь и сейчас же, в мгновение ока расправившись с потенциальным убийцей, заставила крепкие запястья сжаться в порыве неконтролируемого гнева. Но голос разума прохладным целительным шепотом остужал пылкий нрав, настойчиво напоминая, что гигантский валун все еще преграждает вход. Убить циклопа сейчас означало навеки похоронить себя в этом гроте без единой надежды на побег. Вдруг его лицо, доныне омраченное свирепой гримасой горести, чуть смягчилось под натиском осознания того, что его люди все еще нуждались в нем и его наставлениях. Не время было думать о мести, как и не время даже задуматься о произошедшем, ведь то грозило уронить капитана в бурлящие пучины вины, помешанной с горькой болью утраты, раздирающей грудную клетку и почти на физическом уровне приносящей мучения. Идея, вдруг нашедшая дом в его светлой голове, была рискованной, но, к несчастью, единственной из тех, что имели хоть и призрачный, но шанс на спасение. С тихим вздохом Мидей поднял златые очи в беглой оценке общей силы небольшого отряда.  – И так. Пока этот выродок причмокивает от сновидений, мы, не теряя времени понапрасну, крепко свяжем его овец по трое. Это понадобится для второй части плана. Перейдем же к первой. Мы лезвиями наточим конец его дубинки, превратив ее в заостренный кол. Для крепкости прижжем его пламенем костра, тлеющего чуть поодаль. – слегка приостановившись, капитан убедился, что каждый участник небольшого совещания сосредоточенно внимает, и, удовлетворенно кивнув себе же, продолжил – Изготовленное орудие мы вонзим в единственный глаз циклопа, тем самым навечно лишив его возможности видеть. Наутро он обязан будет выпустить голодное стадо пастись на луга в поисках сочной зеленой травки, ведь, по моим расчетам, животные не ели уже минимум несколько дней, пока он отсутствовал в пещере.  – Но, командир, как же нам выбраться из пещеры? Он ведь не поблагодарит нас за увечье, в акте небывалой доброты лично спровадив до самого выхода. Он сожрет нас так же, как и Гефестиона! Даже не подавится! – А зачем, по-твоему, нам скреплять животных по-трое? – от внезапного упоминания почившего сердце сжалось в неконтролируемой скорби, грудь стянуло в ощущении тягости, словно кто-то беспощадно пригвоздил к ней груду камней. Но останавливаться для того, чтобы прожить эмоции сейчас было сродни собственноручному вручению жизни в руки кровожадного великана. – Каждый из нас прицепится к среднему барану и, когда циклоп выпустит стадо, направит их в сторону кораблей. Таким образом мы приведем еду к оставшимся снаружи людям и сможем покинуть эту проклятую всеми богами дыру.  – Есть, капитан! – команда, услышав многообещающий план хитроумного предводителя, заметно ободрела. Боевой Кремносский дух вновь охватил в свои воинственные объятия отряд, вернув в строй каждого его участника. Следуя четким указаниям, те в приподнятом настроении разбрелись по пещере, начав осуществление придуманной схемы. Каждый воин выполнял какую-то из своих обязанностей: кто-то оказывал помощь в скреплении травоядных, кто-то помогал затачивать брус. Решимость и воля к жизни значительно придавали силы, верными учителями направляя умелые руки каждого человека, желавшего внести свой вклад в спасение как десяти избежавших участи сытного ужина, так и без дюжины пяти сотен голодавших, ожидающих на свободе. *** Огромный острый кол с силой вонзился в глазницу сладко посапывающего монстра. С противным хлюпающим бульканьем он проткнул сетчатку, на добрые полтора метра войдя в роговицу. Из протараненного органа мгновенно хлынула густая дурнопахнущая кровь, орошая сухую черствую землю. Циклоп чудовищно взвыл от невыносимой боли, пронизывающей все его нутро и заполнившей каждый уголок гигантского тела. Руки его заметались в попытках ухватиться хоть за что-то, пока из гортани раскатистым криком вырвался вопль истинного страдания. Громадная туша мучительно выла, полностью дезориентированная в кромешной тьме, накрывшей ее от новообретенной слепоты. С явным усердием циклоп нащупал инородный предмет, все еще торчащий из глаза, и, рывком выдернув деревянную дубинку, тот откинул ее куда-то в дальний угол, вновь извергая из себя душераздирающий вопль ужаса. Вся эта симфония истинного страдания продолжалась ровно до тех пор, пока из неприметной щели в одном из темных углов грота не показалась чья-то подозрительно знакомая голова. Абсолютно такой же циклоп, чуть более коренастый и рослый, выглянул из дыры, вопросительно склонив массивную голову набок. – Полифем, чего разорался? Ты так своими выходками всех наших перебудишь. Что случилось? Кто посмел тебя ранить? – за напускным раздражением в той или иной степени все равно теплилась тень дружеского беспокойства. Циклопы, хоть и не показывали внешне своих чувств, имели привязанность друг к другу, от того и были готовы всегда придти на помощь себе подобным, чувствуя какое-то родство, скрепляющее их в единый вид. – Скажи мне имя этого мерзавца! – Никто! Меня смел ранить никто! – с нескрываемой свирепостью и остервенением ослепленный взревел, хватаясь руками за зияющую дыру в лобной доле. – Тьху. Ну раз никто, так пасть захлопни и не будоражь понапрасну. – с неприкрытым нетерпением гаркнул выглядывающий и, не став более церемониться с бывшим пастухом, скрылся во тьме, отправившись с миром туда, откуда и явил себя. Люди Мидеймоса, тем временем, уже в полной готовности висели под овечьими брюшками, надежно зацепившись за чуть жестковатые белоснежные кудри. Такие трюки требовали недюжинных сил, но для крепких мышц воинов, закаленных нескончаемой чередой ожесточенных схваток, удерживать вес своего тела руками было проще пареной репы.  Отсутствие у циклопа главного ориентира, зрения, обнадеживало с лихвой, заставляя их чувствовать превосходство над калекой, сгорбившимся на той же лежанке, на которой он в прихмелевшем состоянии растянулся в сладком сне. Промучившись с десяток долгих минут, Полифем наощупь ужасно медленно пополз в сторону выхода. Одним резким толчком освободив вход в пещеру от преграды в виде валуна, он уселся на проходе, будто придверник, от грозного решения которого зависела возможность пройти через охраняемый им объект. Овцы, почуявшие свежее дуновение бриза, заполнившее пещеру, бездумной толпой побрели к манящему запаху свободы. Тщательно ощупывая сверху каждую скотинку, монстр выпускал их на волю, остатками затуманенного жаждой кровавой мести сознания понимая потребность зверья в питании. Он был абсолютно полностью уверен в том, что такой хитрый ход обезопасит его от случайного побега пленных, по расчетам Полифема испуганно прячущихся где-то в недрах его жилища. Мидей, намертво прилипший к любимой овце циклопа, покинул проклятый дом пастуха последним и, наконец, с облегчением выдохнул, чувствуя, как чистый воздух заполняет легкие, выдворяя оттуда спертое гнилое дыхание смерти, витавшее в закупоренном подземелье. *** Подняться на борт после пережитого казалось столь эфемерной и несбыточной мечтой, что о ее исполнении не следовало заводить и речи. Но вот, совсем скоро, стадо, заботливо ведомое укрытыми в шерстке воинами, уже подошло к вооруженным кораблям. Наконец ступив на корму, Мидей оглядел добычу, кропотливо приведенную их поисковым отрядом. Столь желанное облегчение, настигшее с осознанием скорого спешного отплытия: по возвращении капитан моментально скомандовал как можно быстрее поднять якоря и отчалить в срочном порядке, омрачалось кислым привкусом скорби, губительной волной захлестнувшей сразу после того, как опасность миновала. Взгляд зацепился за очертания таинственного острова, оставшиеся  далеко позади, пройденным этапом. Душа горестно завывала, одичалой птицей трепыхаясь в клетке из собственноручно наложенных ограничений. Ему явно нельзя было впасть в уныние, ведь камень ответственности никуда не исчез. Он уже дал себе послабление, и во что это вылилось? В бессмысленную смерть. Смерть не просто сослуживца, смерть близкого друга. Самого ценного, что он имел сразу после веры своего народа и ожидающей где-то вдали матери. Встретить жизнь с раскрытыми руками? Было бы смешно, если бы не горько. Тот, что встречал ее с распростертыми в простодушие объятиями ныне покоился в царстве танатос, очень кстати попавшись на зубок уродливому монстру. Так как в столь жестоком мире сохранить эту чистую, девственную невинность? И есть ли в этом хоть крупица смысла, коль путь к месту под солнцем на практике выгрызается клыками и вырывается когтями. Настоящие воины Кремноса всегда готовы к схватке, извечно держащие клинки на голове. Кто дал право будущему наследному царю отступиться от сей кровавой философии? Эгоистичное желание хоть ненадолго дать волю замурованной годами войны совести и чести? По щелчку пальцев решить, что ты вновь безгрешен и имеешь право на моральные устои, скинув с нерушимой стены невинное дитя? Уж извините, так дело не пойдет. Груз вины с остервенением продолжал скрестись глубоко внутри, нашептывая все новые и новые едкие слова, все дальше загоняющие в горячащие адским пламенем пучины саморефлексии. Вырывать из их цепкой хватки могла лишь одна мысль, даже в темноте справедливых обвинений не теряющая своего яркого спасительного света. Шесть сотен человек все еще находятся под его опекой, к счастью то или сожалению для них самих. Что же. Взялся за гуж, не говори, что недюж.  «Назвался грузьдем – полезай в кузов» – иронично подсказал голос изнутри.  Поспешно его отогнав, Мидей вздохнул, с усталостью потерев переносицу огрубевшими подушечками пальцев, будто только это незаметное действие могло удержать его в рассудке. Если для того, чтобы довести своих соотечественников до их домов, нужно поступиться правилами морали – Мидеймос обязан это сделать. Пусть его нутро пропитается чернью жестокости, но он выполнит свой воинский долг. Пусть по окончании его жизни он будет хоть низвергнут несущими волю богов в мрачные глубины тартара, он сделает всё для возвращения в родной каструм Кремнос.  Он снова увидит свою мать.  *** Заботливый приглушенный желтоватый свет каюты нежными руками обнял уставшее тело предводителя, бережно лаская поджарые мышцы спины, скромно скрывающие свою истинную силу под покровом светлого льняного хитона, который был легче остальных, не имел лишних слоев и предназначался для «домашнего» ношения. Комнатка не представляла из себя ничего особенного и от остальных отличалась чуть ли не одной лишь вместительностью: она была одноместной и, пожалуй, имела чуть более богатое внутреннее убранство. Над аккуратно расселенным ложе мирно тлел огонек лампадки, разведенной юношей с получаса назад. Вопреки ореолу раздора Мидеймосу была присуща любовь к педантизму, хоть проявлялась она и далеко не во всех сферах жизни. На миниатюрном дубовом столике расположился помятый от многочисленных сгибов и разгибаний клочок бумаги, на деле представляющий собой карту, по которой флот и двигался по направлению к родным землям. Совсем рядом с ним – нещадно потрепанная временем книжка, повествующая о необычных рецептах, имеющих большую популярность в городе сражений, не тронутая владельцем уже на протяжении нескольких лет. Корабли, пришвартованные у Коринфа, были временно оставлены их обитателями из-за выгоды ведения боя сухопутной армией. Никто и не подозревал, что осада затянется на долгое десятилетие.  Раскаленное золото глаз уперлось в кипарисовый потолок, будто бы в непонятном желании прожечь в нем дыру. Мидеймос, конечно, не отказался бы сейчас встретиться с блеклым сиянием звездного пояса, в хаосе своем рассыпанного по небу незатейливым творцом, но, пожалуй, явно не из собственной каюты, которая, вероятнее всего, в нелегком путешествии ему еще пригодится.  В хоть и небольшом, но уютном пространстве царствовал покой и даже некоторое умиротворение, пока его хозяин восседал на табурете в позе мыслителя, пред уходом ко сну обрабатывая в голове все пережитое. Уведенное стадо овец разделили по равным частям на все имеющиеся корабли, поэтому уже к позднему вечеру каждое судно успело разделать по одной-две животины и насытиться вдоволь, за едой восхваляя удачу и пытливый ум своего командира. Командир, в свою очередь, удачливым себя не считал.  Отдав приказ плыть по обговоренной ранее траектории, Мидей спустился в свои покои, и, не беспокоимый по мелочам понимающим экипажем, наконец смог уединиться. Нужды произносить траурные речи не возникло – сухой констатации факта трагической гибели двух товарищей хватило для группового проведения немой минуты искренней скорби без каких-то дополнительных команд и просьб. Кремноссцы в силу своего боевого характера и веры относились к смертям, происходящим во благо соратников так же особенно, как и к смертям на поле боя. По их поверьям считалось, что с доблестью умереть храбрецом означало вознести хвалу и молитву самому богу войны и раздора – Никадору. Они не поощряли лишних слов и пустых обещаний, цену имели исключительно поступки и проверенная временем преданность. Честь так же много значила для них: за нее происходили схватки далеко не на жизнь, а на смерть.  От приятных мыслей о нраве своей нации тело наследного принца расслабилось. Груз ответственности за двух потерянных людей, сжавший сердце, слегка ослабил свою хватку. Они встретили свой конец героями, по прибытии домой их имена прославят в легендах как имена поистине великих героев – уж Мидей об этом позаботится. Маленькие дети, слушавшие сказания, будут равняться на загадочных личностей, отважно преодолевших все бои, но не выдержавших столкновения в лоб со страшным монстром. Народный фольклор в Кремносе был распространен больше, чем тиражированные издания книг или пособий. Больше времени отводилось физическому совершенствованию тела, ведь считалось, что в здоровом теле – здоровый дух. А здоровый в смысле безболезненности или силы – уточнить никто не удосужился. И когда-то, в далеком детстве, он тоже слушал от Горго красочные истории о морских путешествиях. Слушал и о соседних государствах, которые, естественно, по силе уступали самому великолепному из них – Кремносу.  Лишь немного повзрослев он узнал, что на самом деле его родной город не венец человечества, а сказки для малышей приукрашивают, как ему сказали, для их же спокойствия. Должны же они, в конце концов, иметь уверенность в своем народе! Хоть наглую ложь во благо он и не одобрял, душевное равновесие подрастающего поколения победило подростковый максимализм и справедливое желание пролить свет на истину. Возможно, отправить его в столь раннем возрасте покорить Коринф было действительно рискованной затеей.  Ощутив стойкое чувство стыда за грандиозные планы в далекой молодости, Мидей сконфужено оторвался от созерцания несчастного потолка. Вяло потянувшись, златоглазый нехотя побрел в сторону лежанки, попутно поправляя растрепавшиеся светлые волосы, после водных процедур дразнящие руку своей жесткостью. Нерасторопно опустившись в мягкую вопреки своему грубому внешнему виду постель, он, смахнув буйные пряди, опустившиеся на лицо, задумался об их качестве. Ему определенно точно больше симпатизировала собственная огрубевшая от соли и солнечных лучей копна, чем мягкие женские локоны, струящиеся змеями по тонким ключицам и пахнущие чем-то приторно сладким. Если глаз того и падал на девичью фигуру, та, как правило, отличалась поджаростью и даже некоторой коренастостью. Его мать, несмотря на внешнюю хрупкость, способна была дать бой многим начинающим воякам – за то она и была избрана в жены царю, представляющему собой волю самого раздора. Быть может, именно из-за ее воспитания крепко сложеных людей Мидей считал полезнее, соответственно и привлекательнее. Не до конца поняв, как цепь его мыслей спустилась к рассуждениям о прекрасном, он решил не продолжать ломать над этим, заранее сдавшись. О необходимости рано или поздно начать плести семейные узы подумать стоило уже по возвращении на землю. Сейчас же главным и единственным верным решением можно было назвать уход ко сну. Недостаток покоя и простого человеческого отдыха взял свое. Вскоре размеренное дыхание спящего юноши мерными вздохами тихо разбавляло мирный плеск волн снаружи. Тот, слегка сжавшись в узком для широкоплечего парня пространстве небольшого ложе для удобства, поджал длинные мускулистые ноги и задремал с полной уверенностью в обещавшей наступить утренней заре. Завтрашний день обещал быть спокойным для плывущих домой судов. По личным расчетам помощников – к вечеру третьего корабли должны были быть видны крошечными точками в бескрайних водных толщах от надзорных башен Кремноса.