Aestas non semper durabit: condite nidos

Сильный удар чем-то тупым и тяжелым пришелся в левый висок, мгновенно отразившись в ушибленном месте тянущей болью. Моментально подскочив от неожиданности и не найдя под ладонью рукоять ксифоса, привычно висящего на аналогично отсутствующем кожаном поясе, Мидей, повертев многострадательной головой и окончательно стряхнув с занемевших от неудобной позы конечностей остатки сладкой неги сновидений, обнаружил себя в собственном спальнике не менее собственной каюты. Расслабив инстинктивно напрягшиеся в готовности встретить бой руки, тот, решительно и упрямо игнорируя легкое головокружение от неожиданного столкновения с напавшей на него книжонкой, коварно решившей упасть со стола прямиком в его светлую во всех этого слова смыслах головушку. Вопрос о том, как предмет, вышедший из столкновения единогласным победителем, мог преодолеть такое расстояние, мгновенно отпал, как только небольшое пространство комнаты резко накренилось на правый бок. Противным скрежетом древесных ножек по шершавым половицам недовольно отозвался дубовый столик, на удивление практически полностью сохранивший свое положение неизменным благодаря своей увесистости. Отбросив в сторону ошметки сонливой вялости, никак не желавшей покидать изнеможенное многочисленными тревогами накануне сознание, Мидей лихорадочно завертелся в раздумьях о том, что ему следует предпринять.  Ситуация, определенно, складывалась не из лучших, и самым здравым решением в ней было выбраться на воздух и там уже смотреть на масштабы нагрянувшей катастрофы. Наспех накинув поверх слегка смятого после соблазнительных объятий одеял хитона один из повседневных хламид и, чертыхнувшись от невесть откуда взявшейся на полу амфоры, нерасторопно медленно катившейся по неровному полу, воин подпоясался потертой от времени грубой кожей черного ремня с креплением для орудия и склянки с водой. В последний раз обведя комнату вдумчивым вопреки накатывающему с поразительным напором беспокойству взглядом и сразу после удовлетворено кивнув за неимением в ней ничего ценного, что могло бы испортиться от сильной тряски, наследный принц рывком дернул на себя прочную дверь, алым вихрем вылетая в узкий проем коридора, пахнущий смолой, сыростью и чем-то терпким. Мгновенно преодолев пару поворотов и лестницу, ведущую к палубе, Мидей выскользнул на волю через финальный пролет. Любезно встретившая его там картина хорошей или хотя бы нейтральной, к несчастью, отнюдь не была.  Нежно-голубой небосвод, до того ласкавший взгляд своей льдистой чистотой светлых бескрайних просторов, угрожающе навис над водной толщей темными, напитанными влагой грозовыми облаками, из которых уже вот-вот грозились хлынуть стремительные струи пробирающего до костей ливня. От взбунтовавшихся ревущих ветров, предвещавших начало бури, судно нещадно бросало по свинцово-серым волнам, вспенившимся от буйства, обрекая жильцов на предельную осторожность в передвижении. Казалось, что сама природа, ослепленная яростью, забыла о своей дивной красе, обратившись в мрачную вуаль насыщенного-синего и темно-серого оттенков. Светлые брови, сведенные к переносице от не реализуемых на практике идей спасения флота, беспорядочными яркими пятнами мелькавших в ослепленном всеобщей тревогой сознании, но надолго не задерживающихся в нем, вдруг подскочили в удивлении от нежданного сдержанного прикосновения к плечу, требовательность которого четко ощущалась даже через два слоя плотной ткани. Всем телом повернувшись к раздражителю, Мидей с некой тенью облегчения обнаружил там Птолемея, прорвавшегося к нему через всю палубу, опасно накренившуюся влево от особо сильного порыва. –Капитан, впереди одна из сильнейших бурь, которые мне довелось увидеть! – глаза подошедшего ярче слов выражали всю степень искреннего ужаса перед природным бедствием, в беспорядочном метании из стороны в сторону от невозможности сфокусироваться на чем-то одном переливаясь неподдельной паникой  – Мы все погибнем в этом шторме! Нам не пробраться через такое ветрище, даже самую прочную древесину просто-напросто раскрошит в щепки! Мидеймос, силой придав подрагивающим мышцам челна непоколебимую уверенность и решительность, отнял руку от балки, за которую держал свое тело до сего момента. Прочнее вышеназванной древесины, походу, могли быть только его нервы.  Воины, отиравшиеся рядом в попытках не слететь с пошатывающейся под ногами палубы, услышав опасливые крики Птолемея, мгновенно поддержали его, подхватив общую волну суматошных иступленных возгласов. Несмотря на то, что те принадлежали одной из самых спокойных и организованных внешне нации, не терпящей никаких проявлений слабости и трусости, масштабы бедствия, способного ненасытно поглотить собой целый флот с вопиющей простотой, привели их к полнейшей деградации собственных ценностей. Люди, изнеможенные странствиями и ужасами войны, а сразу после – вскормленные сладкими грезами и надеждой, не могли не бояться за свою жизнь после всего пережитого с особым отчаянием.  Указав пальцем, обрамленным в злато расписного перстня, в сторону участка воды, что выглядел более гладким, чем остальные, предводитель рывком смахнул свободной рукой беспорядочно трепыхающиеся короткие персиковые прядки, так некстати колющие лицо от высокой скорости ударов по нему же.  –Слушай меня внимательно. – с надрывом рыкнул Мидей, перекрикивая шум ветра – Мы выживем без каких либо потерь, и это вопрос, не требующий ни обсуждения, ни какого либо внимания в целом. Я провел нас через эту войну не для того, чтобы кто-то сомневался в том, что мы сможем пройти через какой-то, пусть даже и весьма устрашающий, шторм. Опустите паруса, они нам явно не помогут.  Необходимость в очередной раз взять борозды правления в свои руки вновь вдохнула в его тело пылающий огонь азарта, приятными мурашками пробежавшего по спине.  –Рубить мачты мы не будем. Несмотря на то, что это очень рискованно, нам все еще нужно как-то попасть домой. Без сил попутного ветра это будет практически невозможно. – в тверди голоса прослеживались нотки метала. Сейчас перед своими подданными предстал тот, кто был их повелителем, будущим царем Кремноса. Юноша с нерушимой волей и властной аурой, подавляющей любое желание неподчинения – Поверните корму к ветру и гребите, мы постараемся покинуть зону шторма с минимальными рисками к опрокидыванию. Опустив взгляд на Птолемея, внимательно внимающего всем приказам, Мидеймос, обращаясь уже лично к советнику, продолжил. –Передай мои указания на все остальные корабли, пусть идут нога в ногу за моим и не смеют допускать вольностей по курсу направления. Даже если судну отклонившихся и снизойдет везение уцелеть, перспектива оказаться без гуманитарной помощи и связи с флотом в открытом море в одиночку будет едва ли лучше нынешней ситуации. – наконец увидев в лице человека напротив тень уверенности и доверия, Мидей благодушно кивнул ему в знаке немой поддержки, отринув былое раздражение от распространения Птолемеем паники на корабле. – Обещаю тебе, я доведу нас домой и мы вместе вкусим плоды наших тяжких скитаний, отведав возданные дары от празднующих возвращение с триумфом соратников. – уже значительно мягче закончил тот. Символично поклонившись с некой неуклюжестью от тряски, помощник в спешке удалился для исполнения данного ему обязательства. Члены экипажа принялись стягивать широкое и значительно потяжелевшее от влаги потрепанное полотно паруса, реющее в безумном завихрении безжалостных потоков. Далеко не с первого раза, но все же поддавшись их стараниям, оно побежденным зверем рухнуло оземь с неслышим в общем шуме шелестом. Мидей, змеей скользнув мимо занятых возней с белесой тканью людей, направился к носу корабля, дабы оттуда уже осмотреться с большей внимательностью. Быстро преодолев пару ступенек, стоящих на пути к цели, он оказался в пару метров от бушприта. Медовые глаза в приглушенном нависшими смольными тучами-стражниками свете отливали золотисто-коричневой бронзой. Двумя зоркими ястребами устремленные к тонкой полосе горизонта, те шерстили тонкую полоску в поисках намека на более безопасную зону, прежде чем фрегаты настигнет девятый вал, бессердечно утянув в царство противоречивого божества водной стихии – Фагусы. И вдруг, едва заметно, так, что с первого раза и не скажешь, что что-то изменилось, будто призрачное наваждение, грозящееся растаять прохладной снежинкой в руке наивного ребенка, поймавшего ту маленькой неуклюжей ручкой, громоносные тучи начали двигаться, медленно расступаясь чуть вдали с области, немного схожей с нечетко очерченным изучающим евклидову геометрию студентом в первый раз, кругом, будто освобождая место под что-то. Постепенно выкрадываясь с прежних мест, те оставили за собой белоснежную тончайшую перину перьевых облаков, тонкой вуалью скрывающих чистую голубизну небосвода.  Кремноссцы, наконец заметившие произошедшие изменения, глупо уставились в сторону развернувшейся картины, вера в явь которой была столь же хрупка, сколь крылья бабочки, от прикосновения теряющие свою чудную возможность поднимать тельце насекомого ввысь. Удивление, нашедшее пристанище в их широко раскрытых глазах, чумной болезнью перекинулось и на другие корабли, чудом поспевшие за судном предводителя. Шумно сглотнув в предвкушении, Мидей, не отрываясь ни на мириаду секунды, продолжил следить за таинственной картиной явно неестественного происхождения. Сквозь прозрачный слой светлых облаков начали прослеживаться первые груды камней, смешанных с ошметками земли, свисающими прямо с неба. Постепенно опускаясь ниже, те словно облегчали разбушевавшийся шторм, немой колыбелью успокаивая ревущие ветра. И вот, наконец, сумеречные лучи осветили первую свежую зелень трав, расстилавшуюся пред снежно-белыми ионическими колоннами роскошного, но в то же время простого в оформлении храма, возвышающегося на летучем острове. Солнечный свет создавал вокруг строения божественный ореол сияния, будто превознося строение на совершенно новый, невообразимый в своей красе уровень. Стряхнув с коньчиков пальцев холодок, прошедший к ним от загривка по мощной спине, наследник подавил в груди рваный вздох, вызванный воззрением на появление надежды, заключенной в сошедшей на милость обреченным путникам священной земле.  Оглянувшись и поискав среди восторженных рядовых доверенного Птолемея, Мидей, мгновенно протиснувшийся к товарищу, с небывалым воодушевлением потряс того за предплечье, возвращая к реальности. –Это наш шанс! Шанс на спасение и мирную дорогу домой! Если все удастся и удача будет к нам благосклонна, остаток пути пройдет как по маслу, нас направят резвые западные ветра..  Птолемей, в свою очередь не слишком то и оценивший прилив сил, наполнивший жилы капитана, с настороженностью оглядел его фигуру, всматриваясь в лицо, будто бы в тщетных попытках угадать, что за идея посетила их предводителя. Небесный остров, заветным оазисом в жарких песках пустынь раскинувшийся посреди бури, с застывшей во времени грацией нависал над присмиревшими от страха водами, вновь обратившимися тихой едва лишь колышущейся гладью. Белоснежная чистота храма теплела в мягком солнечном свете, маня к себе девственной невинностью и нетронутостью резных архитравов.  –Я залезу на мачту, а оттуда – ступлю на священные земли пристанища божества небес – Аквилы, так же власть имущего над погодными явлениями. Снизошедшая во время бури парящая земля может означать только одно: на ней проживает воплощение лазурных далей или его последователи, в чем я очень сильно сомневаюсь, учитывая то, как резко оборвалась буря. – в по обыкновению безэмоцианальный ровный тон ныне были вплетены тонкие стальные нити решимости и даже некоего трепета. Для незнакомца Мидей мог звучать привычно сухо, но человек, десяток лет пробывший с ним бок о бок, мог в полной мере оценить проявление взволнованности предводителя. – Я попрошу благословить нас на отсутствие непогоды и легкую дорогу домой, чтобы нежные порывы бойко несли нас в сторону родины. –Мидеймос… Я прекрасно понимаю твою позицию, ты не теряешь уверенности в себе и готов идти на небывалые риски, дабы привести нас к цели, но… – слегка замявшись, будто в неспособности подобрать лучшие к понимаю в нужном смысле слова, Птолемей, сконфуженно отведя взгляд в сторону, продолжил – твоя удача не вечна. Всему приходит конец. Играть с богами хуже, чем играться с раскаленным пламенем. Это далеко не шутки. Они – те, кто способны отнять сотню жизней и даже не дрогнуть ни одним мускулом, не испытать и тени раскаяния от содеянного! Что будет с нами, если ты обидишь самого бога?! Чужие слова ударом под дых пришлись по едва ли на долю восстановившейся от потери близкого товарища душе, хотя не должны были. Мидей понимал, что он не должен так остро реагировать на слова кого-то из подчиненных, прислушиваться к которым он и вовсе не обязан по должности. Но не прислушиваться к словам друга он не имел никаких прав. Мгновенно приосанившись, тот с сомнением оглядел обеспокоенного его планом приятеля. Откуда мог взяться этот яд недоверия? Неужели те, кто был с ним все те десять долгих лет, могут так просто взять и усомниться в его действиях? Он ведь никогда не предавал их доверия, никогда не ставил цель выше средств, даже в пылу битв стараясь сохранить в помутневшем рассудке человечность. «А все человеки, если посудить, сбрасывают младенцев со стен. Это у них такой обряд посвящения!» – псевдонаучным тоном ехидно напомнило противное подсознание. Что-то в груди слегка потянуло, заставив глубже вобрать в себя разреженный воздух. Удача? Как хотите. Можете назвать аналитический склад ума простым стечением обстоятельств, «везением», он все равно обладает достаточным самоуважением, чтобы проигнорировать это. Непрошенные и бессмысленные эмоции сейчас были важны в самую последнюю очень, главной задачей же непреклонно оставалось попасть домой, и даже если ему придется выставить себя диктатором-самодуром – пусть, коль это поможет избежать бессмысленного кровопролития. Он никогда не гнался за публичным одобрением. –Моя удача состоит в моем уме. И я не полоумный, чтобы дразнить божество. Я провел вас через все сражения, не потеряв практически ни одного человека. И я проведу вас через эти жалкие шесть сотен миль. Мне нужно ваше безоговорочное доверие. Нужна ваша слепая преданность, сопровождающая меня по сей день. Клянусь вам собственной жизнью, я не привлеку вас к ответственности за мои действия пред богом. Вся возможная вина ляжет на мои плечи.  Слова, одно за другим слетавшие с его пересохших губ, впивались своей искренностью в воцарившуюся тишину изголодавшимся зверем. Он не врал в безропотной готовности обречь себя на небесную кару, хоть до того и не замечал в себе таких порывов альтруизма. В душах усмехнувшись с мысли о том, что люди, взрослея, становятся сентиментальными, он, наконец, обронил завершающую столь чувственный монолог фразу, от которой во рту осталось горьковатое послевкусие. –Через пару минут я выдвигаюсь на остров. – сощурив глаза в немом поиске потенциальных мятежников, Мидеймос, уже в разы тише, будто бы нехотя, добавил – Если вы несогласны – можете считать это приказом. Воины, услышавшие речь предводителя, вопреки его опасениям почтительно подняли орудия, поддержав своего капитана ровно так, как он того и просил. Несмотря на шепоток сомнения, диким львом из клетки на гладиаторской арене выпущенный Птолемеем, они были верными воинами своего будущего царя. Воинами, спасенными им из самых трудных боев. Теми, кто составлял добрую треть для причин его существования в этом мире. И они верили в него. Верили, что если он назвал сей шаг необходимым – так оно и есть. Пораженный быстрой сменой всеобщего настроения, Мидей оттаяв, благодушно оглядел поданных, и, решительно ухмыльнувшись, проскандировал. –За каструм Кремнос! Слава Никадору! Едва заслышав знакомый боевой клич, лица экипажа моментально просветлели еще сильнее. Будто бы и вовсе позабыв о закрадывавшихся минутой ранее сомнениях в действиях главнокомандующего, те пламенно подхватили громкий возглас, и вот уже целый отряд скандировал свой главный девиз, поддерживающий его запал и поднимающий боевой дух на протяжении всей кампании. Народ верил в своего героя. Он верил в Мидеймоса.

***

Тишина, столь непривычная после успевшего стать неким подобием обыденности ласкового плеска водицы о древесный корпус судна, оборачивалась неприятной сухостью во рту от настороженности, приставучей репейной колючкой впившейся в кожу. С небольшим трудом поднявшись с марсовой бочки центральной мачты на летучий остров, Мидеймос не обнаружил в просторе вечнозеленого поля ни единой живой души, будто нога человека и вовсе ни разу не нарушила райскую красу божественной обители, не стерла грубым прикосновением невинность изумрудного покрова. Компаньоном ему стал только приглушенный шелест зелени под шаркающими по ней же крепидами, шнуровка которых едва заметно цеплялась за мелкие сучки и кучковатые соцветия, вплетенные в общую пеструю картину лужайки. Оглядевшись по сторонам, златоглазый продолжил свой путь в густой сочной траве, будто бы и вовсе напитанной самой жизнью вместо влаги. Все в этом месте казалось донельзя правильным и понятным, будто тянущим остаться навсегда, не глядя ни на какие терзавшие до того заботы.  Воздух, в меру влажный и свежий, наполнял легкие текучей свободой, отдавая едва заметным ароматом полыни. Тело постепенно охватывала приятная нега, сладострастно тянущая в омут высасывающей последние силы к сопротивлению безмятежности. Еще до поднятия ввысь он прекрасно понимал, как на уставшие тела простых смертных могут влиять туманящие разум чары, пропитавшие каждый уголок плавучего жилища, но лицом к лицу столкнуться с их чудным действием оказалось весьма удивительным сюрпризом. Смахнув сонные наваждения скорее символическим, чем действительно действенным покачиванием головы, будто бы полегчавшей от умиротворения, воин сжал кисти рук в немом старании удержать в них сыпучими песками в переносных часах проказливо утекающие остатки бдительности. Подняв остекленевший взгляд златых глаз, тот нелепо упер его в раскинувшийся в прямо перед ним казистый храм, в ярких солнечных лучах светящийся какой-то холодной утонченностью.  Колоннада периптера с изящными извитвлениями ионического ордера величественно вознесла на собственные плечи тяжесть его массивного архитрава. Выточенные узоры на барельефах, представляющие собой всевидящие очи, украшали фриз, не перегружая, а дополняя общую картину антаблемента. Каннеллюры вольными дождевыми струями текли из-под капителей, останавливая свой недолгий путь лишь у самой земли. При всей своей изысканности строение не пышило показным благолепием или вычурной помпезностью. Пожалуй и вовсе наоборот – подобно юной девице в монашеских одеяниях старалось прикрыть свое грациозное богатство девственно-чистой ординарностью. При взгляде на эту усадьбу в прямом и переносном смысле перехватывало дух. Сделав пару шагов по ступенчатому подъему и тем самым минуя стройные возвышенные стволы колонн, Мидеймос оказался в пронаосе, своеобразном преддверье, встречающем священников перед основным залом храма, наосом, в котором по обыкновению совершались все обряды и таинства и возносились молитвы. Неожиданное нежданное вторжение в жилище могло стоить будущему царю слишком многого, но позорного пути к побегу назад уже не было. Если у хозяина сего места будет плохое настроение, в лучшем случае он будет проклят или выставлен за пределы священной земли с несмываемым позором, клеймом отпечатавшимся на задворках сознания. В худшем же – груз вины за невежество вместе с ним удосужатся разделить и шесть сотен человек, находящихся под его опекой и преданно ожидающих его возвращения. Стоять на пороге и медлить, попросту лишь сильнее накручивая себя – дурной жест, вдруг решил для себя смертный, неловко переминавшийся с ноги на ногу от взгляда выгравированных на стенах форм, смутно напоминающих людские глаза. Решительно преодолев последние пару-тройку шагов, отделявшие его от главной комнаты, Мидей вошел в просторное свободное помещение, чуть вытянутое в форме ровного прямоугольника с высокими потолками и идеально гладким каменным полом, мутно отражающим в себе все объекты, будто большое давно никем не протираемое зеркало. Белый мрамор стен, тронутый лишь стамеской кропотливого архитектора, проливал истину на различные сюжеты истории, навеки запечатленные на нем же. В отдалении от входа виднелся монументальный ступенчатый алтарь все того же материала, а подле него – округлая чаша перрирантерия. На каменной плите алтаря восседала одинокая фигура в элегантных роскошных одеяниях. Пюсовый пеплос был едва накинут на белоснежную ткань хитона, на плечах сколотую лунным металлом резной фибулы, у самых ног – драпированную мерцающим серебром. Полы одеяния, украшенные вышивкой из серого бисера, слегка свисали с краев платформы, гипнотизирующим маятником покачиваясь из стороны в сторону. Аквамариновые очи неизвестной девы взирали на вошедшего со спокойной задумчивостью, будто та только и ждала, пока нерадивый юнец решится потревожить ее чертоги. Слегка изменив позу на более открытую, незнакомка сложила руки в приветственном жесте, и, смахнув так и норовящую закрыть лицо прядь, первая завела разговор. – Приветствую тебя, путник, сумевший забраться в мою скромную обитель. – умиротворенно начала та, явно пребывая в благодушном настроении. Быть может, одиночество, преследующее в пустом жилище, расположило ее к случайным скитальцам? Ответа юноша дать не мог. – Имеешь ли ты желание самостоятельно рассказать о себе и цели своего визита, иль мне следует обратиться к своим источникам?  Почтительно склонив колено в выражении безропотного уважения к собеседнице, златоглазый за доли секунды детальнее рассмотрел неизвестную священницу. Длинные волосы пастельно-кораллового розового цвета струились по многослойному одеянию, на концах приобретая оттенок ласковой лазури лагун, расположенных подле одного из ведущих государств Амфории – Охемы, и являющихся почти главной его достопримечательностью. В прыткой хватке розоватых прядей поблескивала пара симметричных шпилек с тем же атрибутом, встреченным уже несколько раз ранее, с глазами, вместо зрачков у которых сияли маленькие полированные нефриты. Ожерелье, свисающее с тонкой шеи, завершало неземной образ финальным штрихом, внося свою лепту в предание ауры возвышенного богатства.  – Прошу простить меня за столь варварское нарушение тишины, царившей здесь до моего пришествия, но, поспешу вас уверить, я не располагал иными вариантами решения своей проблемы, кроме как этот, коим и воспользовался, совершив такую наглость. Правила праздного этикета халатно забытой на полке книгой пылились на задворках памяти. В Кремносе не считали должным уделять столько времени пустому звону приветственных речей, отдавая предпочтения лаконичности, обнаженной от лести, но в нынешнем раскладе умение расположить к себе оказалось ценнее всего того боевого искусства, которым наследник владел в совершенстве. С трудом воскресив фрагменты памяти о том, как некоторые послы, прибывавшие в тронный зал, для начала представляли себя и свой статус, тот, с небольшой запинкой, продолжил. – Имя мне – Мидеймос, титул мой – сын действующей царицы Горго и по-совместительству наследный принц каструм Кремноса. Долгие десять лет назад я еще совсем юнцом был отправлен отцом на тяжкую осаду воинственно настроенного государства с небольшим войском в придачу. Звучит, конечно, безумно, но, как говорится, ad impossibilia nemo obligatur. Дни и ночи неустанно мы сражались, и вот, наконец, удача смиловалась надо мной и мне удалось подчинить своей воле непокорный неверующий бастион и выдвинуться в сторону родных земель. – в теплом море янтаря полуприкрытых в задумчивости глаз проворной рыбешкой промелькнула и тут же скрылась в толщах сдержанности затаенная гордость за собственный подвиг – Но, тем не менее, везло мне отнюдь не долго, ведь вскоре после моего отбытия на море начался шторм небывалой силы, грозящийся опрокинуть корабли, один за одним со звериной жадностью пожирая глубинами их хлипкое чрево. Слова давались нелегко. Своеобразная затянувшаяся исповедь, одновременно являвшаяся укрытым призывом о помощи, скрипучим песком назойливо оседала на зубах. – Моим спасением явился сей плавучий остров, что, по рассказам моей матушки, являет собой обитель божества небес, волю имеющего над погодными явлениями всех родов. Ступил я на белоснежный камень священного строения дабы вопрошать о благословении вашего предводителя, несущего убийственные смерчи неприятелям и дарующего светлое небо над головой своим последователям, Аквилы. О прекрасная монахиня, не дадите ли вы мне возможности поиметь с ним аудиенцию? – Мидеймос, значит.. Я услышала тебя, человеческое дитя. Искомый тобой Аквила ныне восседает прямо перед твоим ликом, если можно так сказать. Мое человеческое имя - Гиацинтия. Не буду вдаваться в подробности, но привычные вам имена божеств на самом деле скорее псевдонимы, ведь на пантеон те возносятся со своими прижизненными именами, а те, что ходят в народе – не более, чем плод сформировавшихся легенд. И, заранее предвидя вопрос, я абсолютно не обижаюсь , что ты по ошибке спутал меня с настоятельницей моего же храма, который параллельно является моим домом… А еще, можем ли мы опустить всю эту спесь и заковыристый этикет? – с совершенно искреннем непониманием оглядев представившуюся, Мидей осознал, каким идиотом выставил себя перед божеством. Та, напротив, растянула нежные пухлые губы в улыбке и одарила его мягким поощряющим взглядом – Пожалуй, мне будет комфортнее, если мы продолжим разговор в менее сложных формулировках. Я придерживаюсь мнения, что вся эта праздная парадность – разведение ненужного балагана на пустом месте. – Как скажете, всесильная. Неожиданно услышать от, можно сказать, самого божества такие слова. Возможно, я был неправильного представителя о том, какими спесивыми и надменными должны быть боги… – человечность нечеловеческого существа приветливо отозвалось в груди ласковым теплом, усилием бдительности подавленным спустя несколько секунд. – Ах, поверьте, это скорее моя личная особенность. Мой бывший наставник.. Вот кого хлебом не корми – дай показать свое немое превосходство в диалоге. И не дай Аквила пропустить часть титула – карается по всей строгости весов Таланта. – несмотря на то, как просто дева открыла свое настоящее прозвание, проливать свет истины на имена других богов та не спешила, про себя заметил фиксирующий каждую деталь диалога Мидей. – Могу лишь принести свои соболезнования и порадоваться, что сейчас вы явно не в том положении, в котором он может на вас как-то повлиять.  – Это еще как сказать. Ладно, чего это я… Наследный принц Кремноса, я осведомлена о всех твоих отважных деяниях, о том, как готов был жертвовать собой ради благополучия близких и соратников. Мне так же известно, что ты никогда не пользовался своей властью, не отбирал у слабых, передавая сильным. Твоя душа, хоть и черна от крови, пролитой в бесчисленных боях, глубоко внутри осталась все такой же чистой, как безоблачное небо. Как раз таки и сочувствие к твоей судьбе и заставило меня лично явиться для небольшой руки помощи.  – Это огромная честь для меня. Внимание богов простому смертному – невероятно ценный дар. Быть может, мои друзья мне не соврали и я действительно необычайно удачлив? – Ха-ха, думаю, что на данный момент их можно считать правыми. Так что же, перейдем, непосредственно, к делу. – сложив руки в жесте намасте, Гиацинта, беспричинно пребывавшая в приподнятом настроении, изрекла свой вердикт – Я дарую тебе свое благословение вместе с нежными попутными ветрами, но, как ты знаешь, все имеет свою цену. – Цену? – с сомнением осмотрев сначала лицо девушки, а уже после – себя, облаченного в один из самых приличных нарядов, найденный в суматошной спешке на дне деревянного сундука с плоской крышкой, Мидей по-птичьи склонил голову к плечу, молчаливо призывая собеседницу продолжать. – Да, но не пугайся раньше времени. Я бы не назвала себя слишком жестокой или требовательной, по вопросам невозможных к исполнению поручений явно не ко мне. Дело в том, что завтра я позвала в свою скромную обитель своих, можно сказать, друзей. Знаешь ли, даже на божественном посту иногда бывает до ужаса одиноко. Здесь поэтому так чисто, перед встречей заведено убираться в своем жилище, ведь так? – Мидею показалось, или на опрятном миловидном личике на мгновение скользнула тень неловкости? Возможно, недостаток отдыха и полноценного питания внес свою лепту в его общее состояние, он не мог найти тому другого объяснения. – Ну, вообщем, порядок-то я навела, но вот когда дело дошло до угощений, я, к несчастью, оказалась абсолютно бессильна. Не мог бы ты провести здесь ночь, а наутро заняться приготовлением ужина? Слышала, что до отъезда с родной земли ты обладал выдающимися кулинарными способностями. Надеюсь, эти зазорные сплетни разговорчивых женщин с рыночков не врут. – Значит вы, одно из двенадцати божеств, причем далеко не самое слабое, учитывая вашу сферу влияния, хотите сказать, что я должен помочь вам приготовить ужин для приглашенных гостей? – комментарий об услышанных пересудах он решил благополучно пропустить мимо ушей, считая недостойным обсуждение его умений на кухонном поле боя – А почему вы не попросили об услуге никого из своих подданных, или как там у вас заведено… – Ну. Мои последователи, как и в целом вся нация «небесных» людей, проживают на летучих островах высоко над водой. Как можно заметить, я не сильно ратую за раболепие и слепое поклонение кому-то, поэтому стараюсь как можно реже появляться на людях, а то и вовсе маскироваться под простого человека. Если бы я пригласила кого-то из священников или в целом жильца другого плавучего острова, то наверняка по простому люду поползли бы не лучшего содержания слухи. Где это видано, чтобы богиня, не выходящая в народ, беззаботно пировала с друзьями в своем главном храме, считающемся давно утерянным?  – И то верно. – с глуповатым лицом заключил златоглазый – Ну раз так, повинуюсь вашей воле и безукоризненно выполню свою часть договора. – Вот и замечательно. Можешь следовать за мной, я покажу тебе внутреннее убранство и место, которое ты займешь для ночевки. По прошествии пронаоса и наоса у меня весьма уютно, если тебя это беспокоит, просто надо ведь где-то путников встречать, а держаться должным образом в компании простых бытовых предметов немного даже комично, боюсь пропустить улыбку во время грозных речей, если те придется пустить в ход. – и вовсе растеряв кропотливо выстроенную ауру возвышенности, та подначивающе прищурилась, будто знала, какое противоречивое впечатление произвела на гостя – Да и просторные своды в совокупности с белым мрамором не могут не заставить испытать тень волнения и ощущения своеобразной торжественности, так ведь? С тенью счастливой улыбки, преисполненной каким-то неуместным самодовольством, богиня окончательно соскользнула с пьедестала, прошуршав подолом свивающего со стройных рук роскошного пеплоса. Тонкая полупрозрачная вуаль подкладки взметнулась в воздухе и вновь разлилась изящными складками вдоль щупловатой приосанившейся фигуры. Едва заметным покачиванием головы в нужную сторону намекнув следовать за собой, Гиацинтия проворно скользнула в сторону одной из небольших резных арок, ведущих в самые недры храма.  Уверенным широким шагом, мерно делящим на равные отрезки воцарившуюся в святилище мирную тишину, юноша поспешил за хозяйкой, едва поспевая за силуэтом той, будто плывущим по глади пола подобно лунному диску, скользящему по зеркальной поверхности чистого горного озера. Миновав пару пролетов узеньких, но при том не менее изысканных коридоров, пара ступила в опистодом внушительных размеров, переоборудованный в жилое пространство. Первая комната, обустроенная под прихожую или зал, содержала в себе узкий продолговатый каменный стол, явно предназначенный для пирований и званых ужинов. Правее от него – два светлых креслица, будто свалянных из мягкого птичьего брюшного пушка. Остановившись подле них, девушка, прокашлявшись, нашла взглядом ведущие в разных направлениях коридоры. – Смотри внимательно. Вон тот проход ведет в купальни. Если свернуть не доходя до самого конца направо, то ты окажешься в кухонном уголке. Там-то завтра ты и будешь орудовать, могучий воин-кулинар, страшащий каждый овощ. Этот – в спальную зону, куда сейчас мы и направимся, чтобы я показала тебе место твоего ночлега. Не дожидаясь ответа от внимающего, недовольно нахохлившегося от иронии над его статусом бойца, та вновь развернулась к нему спиной, и, убедившись, что он по-прежнему готов идти за ней, нырнула в ближайшую арку, изнутри которой ее встретило новое разветвление. Мидей, чудом угнавшийся за быстрым и резвым шагом ведущей, с некой неуверенностью оглядел три двери с декоративными панелями, отделанными резной известью и вставками из бронзы, ярко контрастирующей с пастельными оттенками остального оформления. С недоумением словив озороватый прищур бирюзы, тот приподнял одну бровь в немом вопросе, внешне сохранив непоколебимую невозмутимость, будто бы с самого зарождения приросшую к выразительным чертам лица. – Если я тебе понадоблюсь, то можешь найти меня в той, что правее. Там находятся мои покои. Остальные две комнаты гостевые. Самая левая – твоя на одну ночь, там, в отличие от средней, всего одно спальное место, поэтому тебе будет весьма комфортно. – оголенная забота, заключенная в этих словах, не укрылась от слуха юноши, и, вопреки привычному скептицизму и отторжению ко всякому милосердию, проявленному непосредственно к нему, весьма польстила, заставив незаметно для стороннего наблюдателя смягчить пытливый взор. – Я невооруженным глазом вижу, как ты напряжен после всех испытаний, что выпали на твою долю. Ступай и хорошенько отдохни с дороги. А еще – сон важен для здоровья больше, чем ты можешь себе представить, не пренебрегай им. Увидимся завтра, я разбужу тебя с первыми лучами солнца  Вымолвив последние слова, богиня в последний раз скользнула взглядом по крепкому поджарому тела воина, будто бы удостоверилась, что тот в полном здравии, и, легко кивнув в знак прощания, скрылась в собственных покоях, побрякивая вплетенным в одеяния серебряным бисером. Мидеймос, все еще пребывающий в небольшом шоке от всего, чему повезло случиться в течение этого часа, наконец оттаял, сделав первые шаги в сторону своего будущего ночлега. За роскошно отделанной металлическими элементами дверью того радушно встретила богато оформленная спальня с чисто-снежной лилией ложе, бесстыдно раскинувшего лепестки белесых простынь. Подле него стоял небольшой прикроватный столик, на котором возлежали письменные принадлежности, оставленные прошлым неряшливым постояльцем. Подойдя ближе, наследник обнаружил в небольшой записной книжке пару очерков, смутно напоминающих рожицы различных животных, рода кошачьих, скорченные в гримасах злости, умиления и спокойствия. Одна из них, с плавными изгибами шерстки на щечках и светлым носом будто бы источала жизнерадостность и альтруизм. Мысленно отметив ее неожиданно подозрительную схожесть с богиней, приютившей его, он принялся рассматривать остальные рисунки. С бумажки на него нагло глазела моська с едва высунутым языком, строгий колючий взгляд исподлобья распушившегося в явном недовольстве зверька и пара спокойных, но небывало мудрых глаз очень привлекательных на вид кошечек. Стойко выдержав зрительный контакт порядка минуты, Мидей, наконец, отложил в сторону увлекший его блокнотик, не испытывая ни капли стыда за свое вторжение в чужую наскальную живопись, если ее можно было так назвать. В конце концов, виноват в рассеянной забывчивости ее владельца явно не он, а моментами излишнее любопытство – естественная черта каждого человека, а как говорят, что естественно – то не безобразно. В глубине души боец испытывал некоторую вину от возможности спокойно отдохнуть в небывало приятных условиях, пока его люди волей судьбы были вынуждены пребывать на кораблях в тревогах за своего лидера, но голос разума услужливо подсказывал, что таково условие богини небес и ослушаться ее Мидей не мог и, если быть предельно честным, не хотел. Та произвела на него весьма приятное впечатление, всего лишь за час заставив пропитаться к себе подсознательным почтением. Она не доказывала своей силы в бою, как и не пыталась преувеличивать свои способности хвалебными речами, полными самодурства и любования, вовсе нет. Она просто-напросто была милосердна и проницательна, и этого вполне хватало для уважения. Внутренние торги с собственной совестью со скрипом свернулись от мысли, что совсем скоро Мидей порадует сокомандников обретением гарантии возвращения домой в полной безопасности от губительных волн и страшных смерчей, ведь это то, чего он обещал, а к своим и чужим обещаниям он относился с небывалой строгостью, с четко очерченной точностью выполняя все возложенные на него обязательства. Эта упрямая принципиальность была как одной из его лучших черт, которой он, к всеобщему удивлению, вовсе не гордился, наивно считая, что все мыслят так же. Проследив от скуки мозолистым пальцем багряную струю татуировки, горным ручьем текущую от грудных мышц к прессу, юноша бесцеремонно зевнул, в этом незамысловатом жесте показав сходство с величественными гордыми львами, живущими в клетках внутри владений его отца в Кремносе. Маленькому мальчику всегда казалось, что держать таких больших кошек в неволе – жестоко, но упрямство ребенка не могло тягаться с непоколебимостью отца в выборе придворных животных. Усталость, накатившая внезапным охватывающим каждую жилку изнеможенного могучего тела порывом, неоспоримо заставила златоглазого задуматься над уходом ко сну. Тратить время на отдых в его случае было крайне опрометчиво – его войско все еще не достигло столь желанных и бесконечно много воспетых в походных песнях для поднятия духа родных краев, но уморенный переживаниями и ответственностью мозг отказывался даже думать о том, чтобы вновь начать работать даже на треть от привычной силы. Вяло выпустив остатки воздуха из легких, Мидей оглядел свою одежду, несмотря на все брождения безукоризненно красиво сидящую на подтянутом теле. Заманчивое решение посетить купальни утром заместо вечера было безоговорочно принято даже без предварительных торгов – это было не только приятно, но и выгодно, ведь принимать ванны на корабле было если и не проблематично, то как минимум не больно приятно, а омыв себя утром можно было проходить в чистоте еще целый день, не мучаясь с корабельными купальными принадлежностями.  Щелчок фибулы предвещал тихое падение красного гиматия с крепкого плечевого пояса на прохладный мраморный пол. Алое густое зарево полотна кровавой лужой распласталось по белесой поверхности, будто разрушительная кровожадная тень самого Мидеймоса, как зеркало всех грехов, стоящих за его душой, даже в вязкой черни совершенных им проступков сиявшей неутерянной доблестью. Пристально вперив потемневшее золото глаз в небрежно скинутую мантию, тот невесело прыснул от символизма, нагрянувшего с внезапным и не совсем желанным визитом. Скрипнули застежки браслетов, сковывающих смуглую кожу запястья и предплечья, недовольно брякнула тяжелая бляшка кожанного ремня, опоясывающего тонкий нательный хитон, из-за специфики ношения практически не скрывающий обзора на подтянутые упругие грудные мышцы. Вся нерасторопно стянутая одежда в миг оказалась аккуратно сложенной в ровную стопку на заниженном стуле, лишь металические украшения стройной кучкой лежали чуть ближе к спальному месту – на столике. Кремносец не мог бы обозвать себя филигранным, или, что еще хуже, –скрупулезным, вовсе нет. Он был скорее абсолютно банально опрятным – плод трудов матери по воспитанию прилежного сына. Наставления Горго Мидей не только ценил, но и, где-то в глубинах стойкой души – лелеял, потому и вырос вполне разумным мужем, если, конечно, брать его в сравнении с несколько неаккуратными сослуживцами, за десять лет боев потерявшими смысл в излишней педантичности. Те, наверняка, волновались за капитана, но не теряли надежду на его возвращение, не смея порочить честь будущего царя неверностью и сомнениями. Честь, в целом, в Кремносе ценилась не то, чтобы дороже золота, – дороже жизни. Ей платили самые страшные сделки, ей де был готов заплатить и Мидей, коль ему не удалось бы вернуться домой с победой. Но угроза поражения миновала и дом был совсем близко, что прохладным глотком родниковой воды студило вновь воспылавшую из пепла жажду увидеть мать и свой народ. Осталось лишь прикрыть очи в мирной дреме, дабы встретить новый рассвет, озаряющий небесные чертоги ласковым теплом пробуждающегося вместе со всем живым солнечного диска.

***

Сон в туманной божественной обители – неземной миг умиротворяющей тишины в беспорядочной какофонии скрежета зубов, лязгов железа и запаха пыли.  Безмятежная улыбка нежно тронула губы богини, решившей проведать своего гостя.   Нет сомнений, что она могла с легкостью найти угощения для друзей, обратившись в одежды простой смертной для посещения симпатичных кафе, возведенных предприимчивыми дельцами в просторах ее небесных владений, но бесконечное сочувствие к душевно израненному долгими странствиями человеку не могло равнодушным вихрем пройти сквозь нее. Вопреки всем стереотипам о хладнокровных сердцах божеств, застывших во льдах высокомерного снисхождения, в ее сердце мерцающим огоньком теплилось сопереживание, что безумно ценили в ней ее друзья-коллеги. Представив их обезображенные недоумением и удивлением лица от славной вести, что в ее обители заночевал принц Кремноса, да не просто заночевал, но и приготовил обед, кропотливо работая над предоставленными ингредиентами в попытках создать блюдо, достойное вкуса божеств, Гиацинта подавила смешок, рыбной костью встрявший посреди горла. В расслабленной от забавных сценариев завтрашнего дня голове беглой тенью юркнула мысль о Мидеймосе. Вероятно, стоило проведать его и, возможно, уточнить, все ли в спальне пришлось ему по суровому от рождения нраву. Поднявшись с аккуратного миниатюрного диванчика оттенка вишневого цвета по весне, та туманным видением выскользнула из комнаты, оставив за собой лишь легкий звон серебра одеяния. Осторожно заглянув за его дверь за отсутствием ответа на лаконичное кроткое постукивание, девушка с трогательным довольством приметила сладострастно растянувшуюся во весь рост в невесомых простынях расслабленную фигуру Мидеймоса. Приглушенный шепот Гиацинтии, не нарушивший тихим вмешательством эту хрупкую идиллию благодаря своей мягкости, игриво подхватило и унесло прочь по свету свежее дуновение ветра из приоткрытого окна, и лишь тень прозвучавшего поэтичной недосказанностью слабо отразилась от простора резных сводов. «Спи спокойно, милый путник, на твою несчастную долю выпадет еще немало тягот.»