Последнее задание

      Человеку нужен человек.       Бакуго Кацуки в рот еб… в общем, на ху… иначе говоря, в гробу он видел романтическую лихорадку, волной охватившую его бывших одноклассников.       Все как с цепи сорвались. Шинсо не так давно сказал, что, возможно, их так запоздало накрыло, потому что пубертат был вероломно прерван и омрачен разгаром войны. И как бы не кривилось с мешкоглазым соглашаться, Бакуго знал, что в чем-то он все-таки прав.       Десять лет назад было, мягко говоря, не до романтики. Даже не до гормонов.       Зато теперь, когда трава снова стала зеленой и солнце светило ярче, парочки вырастали, как грибы из-под дождя. Заголовки газет пестрели не перечислением совершаемых подвигов, а фиксацией новообразовавшихся союзов. Не геройское сообщество, а ток-шоу для сопливых домохозяек — не иначе.       Принимать участие в котором Бакуго наотрез отказывался. И не собирался. Благо, несмотря на стремительно редеющие ряды убежденных холостяков, среди героев все еще находились единомышленники. Пусть и немногочисленные.       Последней каплей стал даже не Деку, которого Кацуки с легкой руки самолично подтолкнул разуть глаза и обратить свое внимание на страдающую Круглолицую. И не потому, что стал вдруг заботливым (стал), а потому что от унылой Урараки уже тошнило. Нет, Кацуки не какой-то там купидон. Он, в первую очередь, беспокоится о своем ментальном здоровье. А вид понурых одноклассников, оплакивающих разбитое сердце из-за собственной тупости, вовсе не повышает аппетит.       Так вот, последней каплей стал чертов Киришима. Который, наконец-то, спустя миллион лет воспользовался данной ему причудой по назначению и укрепил себе яйца, чтобы подкатить к Ашидо. С одной стороны, конечно, давно пора и скатертью дорожка. Примерно так он Дерьмоволосому и сказал, когда Красный мамкин Бунтарь пришел с повинной.       С другой, который год обивающий порог соседнего агентства наушников Денки уже порядком затрахал и Джиро, и Кацуки, и Господа Бога в придачу своей нерешительностью. Но неуклюжие, как слон в посудной лавке, попытки добиться расположения подруги так и не прекратил. И с них очень даже уморительно было ржать на пару с Киришимой. А он, оказывается, все это время тайно разрабатывал план по завоеванию розового пришельца, о которой мокро мечтал еще со школьной скамьи. Предатель.       Нет, Кацуки, конечно, не какой-то там бесчувственный осел. В глубине — очень глубокой — души он по-своему радовался за этих жалких лузеров, симпатии которых были слишком очевидны последний десяток лет. Только вот самим лузерам знать об этом было совсем не обязательно.       (Они все знали.)       Само собой, рано или поздно, все обрастут семьями, спиногрызами и взрослыми обязанностями. Совьют себе гнездышки и уютно осядут, взращивая новое поколение, чтобы после с чистой совестью свалить его на голову Деку — так ему и надо. Все это понятно.       Только вот Бакуго сам в это прекрасное и совместное отнюдь не торопился. Поэтому любовная лихорадка, охватившая их тесное сообщество, выводила из себя и клинила наперекор.       Вменяемых оставалось все меньше, а после предательства холостяцкого братства Киришимой, стало и того меньше. Можно было, конечно, тусоваться с Токоями и Шинсо — Кацуки, впрочем, уважал этих ребят — но его не прельщало изменять привычному образу жизни и скакать вне патрулей по улицам ночью.       В общем, ничего хорошего во всей этой романтической истерии для себя Кацуки не находил. Остальные не были с ним как-то особенно близки, да и Бакуго не сказать, что нуждался в обществе других — упаси боже. Но когда Киришима кинул его три раза подряд с залом, Бакуго хотел убивать. И Киришиму, и гребаные пробудившиеся у всех гормоны, и даже восстать против норм общества и морали.       Потому что это было уже слишком. Пусть только попробует еще хоть раз напроситься покататься на Порше, и Кацуки его легко отправит в свободный полет по воздуху. Плевать, что Дерьмоволосому любое подобное рандеву сойдет с рук из-за ублюдочной причуды. Уж Кацуки постарается, чтобы не отделался слишком просто.       Одним словом, Бакуго с головой ушел в работу. Он и так не вылезал, а теперь с концами сросся с костюмом.       Когда Деку стал чаще выбираться с ними на миссии, а потом и вовсе ворвался в рейтинг зеленой ракетой, стало почти что совсем хорошо. Можно было снова сделать вид, что все как прежде: злодеи, которых нужно остановить; чертов Деку бубнит и делает свои чертовы Деку-дела; Половинчатый попутно лавирует с довольной миной сына той самой маминой подруги; и никаких тебе розовых соплей да воздыханий. Настоящее мужское приключение на троих, которое они не раз между собой разделяли.       Кацуки это нравилось. Еще больше нравилось об этом молчать.       На каких-то несколько часов каждый день все снова становилось нормальным.       Но если к чему-то Бакуго в своей жизни привык больше, чем к совместным миссиям с двумя идиотами, так это к тому, что ничто хорошее не длится вечно. Вот и настал день, когда и эта едва устоявшаяся маленькая идиллия разрушилась к чертям собачьим.       Деку стал убегать после миссий, как в зад ужаленный, потому что Урарака уже ждала его где-то там на свидание. Неловкий, неуклюжий и извиняющийся, мнущийся, как школьник с бегающими глазками, на плюс-ультра скорости он вылетал из агентства (спасибо, что не из штанов) и мчался навстречу своей наконец-то девушке. Бакуго хотел бы сказать ему, что нечего было тормозить как минимум последние лет пять, но Бакуго уже сказал все, что мог, и даже больше, чем хотелось бы.       Все-таки, хрен с ним с Киришимой.       Деку — вот, кто был настоящий обломщик. Как и всегда.       Это повторилось раз, потом два, потом вошло в привычку.       И пока Бакуго угрюмо фыркал, зарываясь с головой в шкафчик, Тодороки наблюдал за Деку с едва уловимой улыбкой и дружелюбно кивал ему на прощание. В общем, делал все не так, как надо.       Деку, отказавшийся от предложения Кацуки (нет, он больше не грустит по этому поводу, вам ясно?), формально не принадлежал ни к одному из агентств. Но так уж повелось, что и в агентстве Кацуки, и в агентстве Тодороки у них были «свои» места, где так или иначе складировались вещи каждого. В зависимости от того, где кончалась та или иная миссия, они останавливались и приводили себя в порядок там, куда добраться было быстрее всего. В конце концов, любой очередной геройский день требовалось тщательно обсудить со всех сторон, проанализировать и записать в тетрадку задрота. Когда им троим особо некуда было спешить, они осознанно продлевали встречи, хотя с большой вероятностью пересеклись бы и на следующий день.       И это было, ну. Прикольно. Кацуки всегда уходил первым, небрежно бросая «адьес», и не оборачивался. Со дня на день все повторится снова, так к чему сантименты?       Но однажды оно повторяться перестало. И вот так они начали оставаться с Двумордым ублюдком одни.       Тодороки все еще некуда было спешить. Его дома ждал такой же пустой футон, как и одинокая кровать в пентхаусе Кацуки. Он знал это наверняка, потому что, в отличие от всех этих предателей, Тодороки, сам того не понимая, все еще оставался верен негласному холостяцкому братству. И несмотря на многочисленные приписанные ему романы с любой мимо проходящей дамочкой, неосторожно либо намеренно ему улыбнувшейся, любимец публики в романтику не спешил точно так же, как и переодеваться после работы.       Бакуго даже догадывался, почему. Причина была, конечно, не из тривиальных. Просто кто-кто, а Тодороки уж точно десять раз подумает, прежде чем создавать семью. Кацуки был почти уверен, что разноцветная голова от и до забита убежденностью в том, что он станет таким же хреновым папашей, как и его собственный.       Потому что Тодороки, несмотря на то, как был умен, силен, уникален и весь из себя, был в той же степени непроходимо туп. О чем Кацуки считал своим священным долгом время от времени Двумордому благородно напоминать.       — Эй, Половинчатый.       Разноцветные глаза по-рыбьи уставились в ответ.       — Пожрать не хочешь?       И моргнули.       — Да, давай, — спокойно бросил Тодороки, а застежка костюма резко и звучно съехала вниз.       Вообще-то, это давно перестало быть чем-то «эдаким». В какой именно момент, Кацуки уже и не вспомнит. Половинчатый мелькал перед глазами последнюю декаду его жизни, и однажды примелькался настолько тесно и близко, что разноцветная макушка перестала раздражать глазные рецепторы и с чистой совестью заняла свое место в окружности личного пространства Бакуго. Который, в свою очередь, не без тихого (представьте себе — тихого!) удивления обнаружил, что Тодороки, в отличие от многих, был куда менее бесячим. И на своем месте в том самом пространстве сидел со спокойствием непрошибаемой ледяной глыбы, да потягивал пресную ледяную собу, лишь время от времени зыркая по сторонам разноцветными зеньками.       Сначала Бакуго бесился на это открытие чисто из принципа. Потом бесился на то, что до его бешенства самому Тодороки было, как до фонаря. А до фонаря Двумордому оставалось не так уж и много, учитывая, что вырос он, как на дрожжах и, казалось, еще чуть-чуть, и если не вширь, то ввысь уж точно догнал бы папашу. Это тоже бесило. Но как бы Кацуки не злился, против генетики он мало что мог возразить (он пытался).       Тодороки не был шумным, громким или эксцентричным. Он был бытовым тормозом, наверстывающим принудительное асоциальное детство с ловкостью вальсирующего на канатах циркового тюленя. Но он старался. Наблюдать за его попытками временами было забавно до коликов в животе и пойманных перекрестных взглядов с Деку, пока к айдолу всея героики неуклюже подсовывали кружевные салфетки с быстро нацарапанными номерами телефонов. Тодороки смотрел на выведенные цифры, цифры смотрели на него, а губы складывались в очередное «о». Если уж даже божий одуванчик Деку не всякий раз сдерживал смех, то сам дьявол велел Бакуго верещать над подобными сценами, как умалишенному.       Ему салфетки тоже раз от раза перепадали. Правда, тут же оседали кучкой незатейливого пепла прямо рядом с тарелками. Ибо нефиг. Посягать на его свободу с этими вашими феромонами.       — Ты бы был поосторожнее со всем, что тебе под нос суют, Половинчатый. Женщины коварны, причуды внушаемой влюбленности никто не отменял, — фыркнул Бакуго в один из вечеров, глядя на то, как сложенная вдвое салфетка исчезает в кармане рубашки Тодороки.       — Это был парень.       — Хах?       — Официант, который оставил салфетку. Был парнем, — с невозмутимостью айсберга произнес Тодороки и вернулся к еде.       Светлые брови за рваной челкой недвусмысленно взлетели.       — И ты поэтому сложил его номерок в кармашек?       Тодороки одарил его нечитаемым взглядом, а рядом слишком неочевидно закашлялся Деку и потянулся дрожащими руками к стакану с водой. Бакуго, не глядя на задрота, пододвинул к нему воду. Сбоку донеслось хрипящее «Спасибо» и несколько шумных глотков.       — Неприлично выбрасывать на глазах у того, кто только что проявил к тебе внимание.       — А ты не думал, что тем самым, даешь надежду на то, что перезвонишь? Это тоже неприлично, тупая твоя бошка.       — Не больше, чем сжигать салфетки на месте, — невозмутимо заявил Тодороки.       Бакуго накренился вперед, вцепившись в края столешницы.       — Да ну? Лови завтра заголовки о том, что юный про-герой коллекционирует номера от парней-официантов, вот умора будет. Я именно поэтому их и сжигаю, дебил!       Бровь Тодороки изящно выгнулась.       — Так тебя смущает только то, что он парень?       Деку неожиданно зашелся в новом приступе кашля и за секунды стал пунцовым, как драконий фрукт, а огромные глаза едва ли не выкатились из трещащих по швам глазниц. И Бакуго, и Тодороки перевели взгляд на задыхающегося в приступе ментальной астмы друга.       — Мидория, ты в порядке?       — Нихрена он не в порядке, он в таком же ахере от твоей непроходимой тупости, как и я! — проревел Бакуго, щедро приложившись ладонью к спине Изуку.       Изуку, казалось, испустил дух с последним приступом и неловко поднял на них влажные глаза.       — В-все… в… порядке, ребята. Просто не… не в то горло пошло.       Сказал он и замер. Пунцовое лицо утратило краски жизни и скатилось по палитре на уровень безликого асфальта, а Бакуго рядом взорвался таким оглушительным смехом, что у сидящих за соседними столиками наверняка лопнули перепонки.       Инцидент был исчерпан тогда, когда Кацуки проржался, отдышался, утер выступившие в уголках глаз слезы и щедро испил воды из стакана, который совсем недавно спасал от позорной смерти Изуку.       — Тодороки, ты такой тупица, я просто не могу.       Впрочем, совершенно беззлобно произнес он, все еще хихикая.       Тодороки же выглядел так, будто в уме решал великую теорему Ферма, не сводя при этом глаз с подрагивающего от смеха Бакуго. На помощь, как и всегда, пришел Изуку.       — Т-тодороки-кун, все в порядке. Никакой ты не тупица. Ты поступаешь, э-э-э, очень благородно, но я вынужден признать, что, ну знаешь, Каччан отчасти прав… Тебе нужно быть осторожнее и, э-э, осмотрительнее с твоей, ну… — он неловко почесал затылок и судорожно сглотнул, — Внешностью.       — О, — мрачно и глухо отозвался Тодороки. — Ты прав, — его ладонь взметнулась к собственному лицу, к той самой отмеченной шрамом половине.       — Тупоголов…       — Нет-нет-нет! — Изуку истерично замахал руками, перебивая Бакуго и изо всех сил торопясь исправить положение, пока шестеренки в разноцветной голове не накрутили загонов. — Ты прекрасен! Черт! Я хотел сказать, ты очень красивый! — рыбьи глаза Тодороки выпучились до размеров фугу, — Это, вроде как, знаешь, очевидно? Да? — Изуку нервно оглянулся на Кацуки, но осознав, что отсюда он помощи не дождется, так как Бакуго исключительно гневно дырявил Тодороки взглядом, неловко продолжил: — Поэтому тебе постоянно оказывают знаки внимания. Ты нравишься людям не только потому, что ты отличный герой, но и потому что ты действительно очень красивый. И тебе следует быть осторожнее, потому что, к сожалению, не каждый, кто захочет оказать тебе внимание, будет делать это с добрыми намерениями. Каччан именно это имел в виду.       — Каччан имел в виду вас всех, блядский боже! Ты, — указательный палец ткнулся в сторону Тодороки. — Соберись и не будь овечкой. Смазливая рожа однажды принесет тебе проблемы, если не врубишь мозг, — низким голосом произнес Бакуго, и откинулся на спинку стула.       Это был тот самый тон, который Бакуго использовал в моменты, когда нужно было сказать что-то важное. И в данном случае важным было то, что Тодороки, мать его, прекрасный принц, Шото все еще считал себя изуродованным, когда полмира буквально легло бы к его ногам, если бы он только захотел.       Бакуго не завидовал. Бакуго был в ярости от того, что из-за феерической тупости Двумордый не замечал очевидных вещей всю свою жизнь, фокусируясь лишь на том, за чем удобно было спрятаться.       Тодороки смотрел на него в упор, не моргая. Какое-то время он переваривал информацию и выглядел настолько сосредоточенным, что, казалось, вот-вот выдаст новую теорию сингулярности причуд вместе с формулой лекарства от рака. Затем он коротко глянул на Изуку и кивнул ему.       — Спасибо, Мидория, я понял, — Изуку в привычной ему манере добродушно улыбнулся и ответно кивнул. А Тодороки повернулся к Бакуго и пытливо впился в него гетерохромными глазами, прежде чем задать вопрос самым серьезным тоном, на который был способен. Как будто от ответа Кацуки зависела судьба как минимум всего человечества: — Ты считаешь меня смазливым?       — Я сваливаю отсюда.       Изуку никогда не кашлял так много за всю свою жизнь.

***

      Так или иначе, общество Двумордого давно стало привычным. А с учетом сложившихся в последнее время обстоятельств — еще и неизбежным. Кацуки не нравилось думать, что неизбежным это общество было с самого начала, но против правды не попрешь даже с его упрямством.       А он пытался.       Лет десять назад Бакуго бы вопил, какого черта злодейка судьба постоянно сталкивает их вместе. И, будем честны, именно это он и делал: вопил каждый раз во всю глотку. И все же с некоторыми вещами на протяжении этих лет пришлось как минимум смириться. Одной из таких вещей и было неизбежное присутствие Тодороки Шото в его жизни.       Молчаливое, но фундаментальное, как древний истукан. Бакуго перестал ему противиться. Иногда он не был уверен, что действительно когда-либо сопротивлялся взаправду.       Тодороки был… удобным. На спаррингах, на миссиях и за ужином.       А еще он был одиноким, не убегал на свидания, как Изуку и все остальные предатели, смотрел влюбленными глазами только на еду, и Кацуки это полностью устраивало. Прямо как сейчас, когда перед ними поставили заказанный ужин и в разноцветных глазах Двумордого — Бакуго мог поклясться — заплясали сердечки.       — Боги, ты и правда любишь пожрать, — хмыкнул Кацуки, наблюдая за одноклассником, который ближе пододвигал к себе большую порцию собы.       — М? Ну да, — Тодороки спокойно пожал плечами. — Так ведь ты тоже.       — Пф. Я не смотрю на еду так, словно готов сделать ей предложение.       — Да, ты любишь ее готовить. Это другой уровень.       — Другой уровень чего?       — Любви к еде.       Кацуки хмыкнул, принимаясь за свой жареный рис. Много этот Половинчатый понимает, ха?       — Я бы хотел научиться готовить, — отозвался Тодороки как ни в чем не бывало. — Это очень сексуально.       Бакуго поперхнулся и шумно фыркнул, не донеся порцию риса до рта.       — Маленький принц, в твоем лексиконе присутствуют такие грязные словечки?       — Что грязного в слове «сексуально»? — недоуменно нахмурив брови, спокойно поинтересовался Тодороки.       — Непроходимый ту… Господи. И кого ты собрался соблазнять своей готовкой?       — Почему сразу соблазнять? Разве ты соблазнял кого-то, когда готовил для всех в Академии?       — Я готовил, потому что вас, придурков, нельзя подпускать к еде!       — Да, и это было сексуально, — кивнул Тодороки, всасывая в себя щедрую порцию лапши. — Хоть ты никого и не соблазнял.       Кацуки пришлось несколько раз тщательно поморгать, прежде чем способность складывать слова в предложения вновь вернулась к нему. Двумордый только что назвал его сексуальным? Или процесс готовки? Или еду? Он заболел?       — Ты заболел? — в лоб спросил Бакуго, с прищуром глядя на Тодороки.       — Нет.       — Ударился головой?       — Нет. Бакуго…       — Шандархнуло причудой?       — Да нет же!       — Тогда, какого ХРЕНА? — ладони громко ударили по столу. — Ты, черт возьми, называешь меня сексуальным?       Тодороки завис в недоумении и сглотнул. Выпрямив спину, он поустойчивее уселся за котацу, сложив руки на коленях, как провинившийся школьник.       — Тебе неприятно? — и тут же: — Извини. Я не хотел.       — Черт возьми, Двумордый, — устало выдохнул Бакуго. — Что на тебя нашло?       Тодороки замотал головой.       — Ничего. Я просто считаю сексуальным, когда кто-то готовит еду. Потому что я люблю еду и мне интересно наблюдать за тем, как ее готовят. Ты всегда делал это уверенно, а любой процесс, который делают уверенно — привлекателен, — голосом заправского робота отчеканил Тодороки, как будто прочитал выдержку из статьи женского журнала. — Но я не подумал, что тебе может быть неприятно, когда другой парень считает тебя в чем-то… сексуальным, — последнее слово он произнес на октаву ниже.       Бакуго Кацуки полыхал. Он почти слышал смех Тойи из загробного мира, и был уверен, что легко превзошел бы его в пламени прямо сейчас. Во-первых, потому что нет никого, кого Бакуго не мог бы превзойти, ясно, да?       Во-вторых, прямо сейчас он не мог превзойти самого себя, потому что крайне постыдным и дурацким образом был смущен. И смутило его самое невозмутимое существо на планете. Немыслимо. Кацуки нужно пересмотреть его убежденность в том, что Тодороки был удобным партнером. Особенно для ужинов.       — Бакуго. Мне жаль, — и Тодороки склонил голову на плаху.       — Да… пошел ты, — тихо фыркнул Кацуки вопреки тому, что еще секунду назад намеревался подорвать этот стол, Двумордого и два квартала по соседству в придачу.       Некоторое время они ели в тишине. Слышался только стук палочек о тарелки, голоса немногочисленных людей за столиками рядом и ненавязчивая музыка в помещении. Кацуки изредка поднимал глаза на Тодороки, пока тот был слишком увлечен едой.       Тодороки был буквальный. Прямолинейный и бесхитростный, и вся его наружная двуликость шла в абсолютный разрез с тем, насколько однородным он был внутри. Казалось, он не то чтобы не умел врать, а попросту не видел в этом смысла, и всегда говорил ровно то, что думал. Или молчал, что временами звучало еще громче. Это жутко раздражало в начале, в конце концов, ну разве можно быть настолько примитивным типом?       Оказалось, можно было. И не столько примитивным, сколько лишенным всяческого притворства и игры. Тодороки был прозрачным, как горный ручей, стоило ему только открыть рот. А пока он держал его на замке, догадаться о том, что творилось за стенками располовиненной черепушки, мог только избранный гурман. Которым, к примеру, мастерски являлся Деку.       Которым, к слову, отчасти оказался и сам Кацуки.       Против воли, если вдруг вам интересно. Но — да.       В голове Тодороки раз за разом вспыхивали самые неожиданные идеи (изготовление посуды? просто, что?), и, если бы он вдруг однажды пришел и сказал, что действительно собирается жениться на очередной порции собы, Кацуки был бы последним человеком, который удивился подобному.       И все-таки временами Тодороки продолжал упрямо удивлять. Никогда нельзя было предугадать, что он выкинет в следующий момент. Синхронизация с ним была возможна исключительно во время боя, и здесь, хвала Всемогущему, Кацуки мог на него положиться, не глядя.       Но во всем остальном — храни Господь того, с кем это недоразумение решит связать свою жизнь. Бедолаге придется провести ее на забористых аттракционах.       (Сам же Кацуки вообще не про качели, конечно же.)       Молчание между ними тоже было привычным. Но воцарившееся здесь и сейчас напрягало недосказанностью, притом не со стороны Тодороки. Последнее слово всегда должно было оставаться за Кацуки, поэтому изменять себе он был не намерен. Да и, кажется, задолжал.       — Мне не неприятно, если что, Двумордый.       Рыбьи глаза поднялись и встретились с глазами Кацуки. Тодороки выглядел исключительно смешно с торчащей изо рта лапшой, которую быстро втянул и надул щеки, не спеша пережевывать.       Ну и как можно было вообще злиться вот на это?       — Просто было неожиданно. Типа… Киришима постоянно говорит, что у меня классная задница. И слышать подобное от него привычно. Каминари как-то сказал, что если бы был геем, то запал на меня, потому что «плохие парни» наверняка возбуждали бы его гейское альтер-эго. Лучше не спрашивай, — отмахнулся Кацуки, глядя на то, как ошарашенно заморгал Тодороки, — Ты впервые произнес что-то… чуть менее невинное, чем обычно, короче. Непросто представить тебя типа… подкатывающим к кому-то, знаешь ли.       Тодороки медленно прожевал лапшу и туго сглотнул.       — Я не подкатывал к тебе.       Глаза Кацуки поздоровались с мозгом внутри его головы.       — Черт возьми, я в курсе.       — Думаешь, я не мог бы? — Тодороки промокнул губы краешком салфетки и чуть склонил голову к плечу.       — Че?       — Думаешь, я не мог бы подкатывать к кому-то?       — Хрен тебя знает, — усмехнулся Кацуки. — Ты выглядишь, как человек, который не способен отличить флирт от светской беседы.       Брови Тодороки дернулись и сошлись ближе к переносице. Он нахмурился, с легким прищуром уставившись на Кацуки.       — Мгм.       Настала очередь бровей Бакуго взлетать и они поторопились.       — Ты сейчас типа обиделся или что, Половинчатый?       — Нет.       — Я бы так не сказал, — фыркнул Бакуго, очевидно наблюдая очередной десятиступенчатый мыслительный процесс в голове напротив.       Они никогда раньше не разговаривали на подобные темы. Для таких разговоров у Бакуго была целая гвардия ошалелых идиотов, которые могли ворваться в его квартиру с пивом и чипсами, завалиться перед телеком и три часа болтать о сексе и девочках. Ни Изуку, ни Тодороки, ни, господи-прости, Иида никогда не принимали участие в подобных собраниях.       Во-первых, потому что задротам там не место. Ну и, собственно, все.       Никто из них не мог представить золотистых ретриверов за развязными диалогами. Изуку бы точно схлопнулся на месте от стыда, Иида начал бы заикаться, а Тодороки, возможно, никогда не заговорил бы снова. В этом был убежден каждый член Баку, чтоб его, сквада. Поэтому, когда они собирались потусоваться по-пацански, то делали это исключительно той компанией, каждый член которой не стал бы краснеть от слова «сиськи».       Ну или от слова «член», тут как пойдет.       Бакуго, в целом, плевать хотел и на сиськи, и на член. Не буквально, конечно, успокойтесь уже.       Ему вся эта околоромантическая хрень поперек горла стояла, в смысле, что…       — А ты бы отличил флирт от светской беседы, если бы я вдруг подкатывал к тебе?       Чего?       — Чего? — хлопнув глазами, Кацуки повторил собственные мысли.       — Думаешь, я не мог бы подкатывать к тебе?       — С хрена ли тебе это надо было бы? — неожиданно севшим голосом поинтересовался Кацуки.       Тодороки безучастно пожал плечами.       — Мало ли. Вдруг я тоже считаю, что у тебя классная задница, — и он остро впился своими зеньками в глаза Кацуки.       Приехали.       Бакуго ошалело заморгал с приоткрытым ртом. Как они здесь оказались? Что еще за прикол? Это точно Тодороки? Может быть, Кеми снова раздает спектакли направо-налево? Захотелось выпить воды или, может быть, утопиться. Бакуго не определился.       — Ты, блять, издеваешься надо мной, Двумордый? — с шипением произнес Бакуго.       — Нет.       Твердое и непоколебимое, как сам айсберг.       — Ты что, гей? — с осторожностью медведя в пачке спросил Бакуго.       — Нет. А Киришима гей, раз считает, что у тебя классная задница?       — Нет, он не гей, он чертов мужественный до мозга костей натурал, и он не подкатывает ко мне, даже если ему нравится моя задница!       — Уверен в этом?       Бакуго был уверен в том, что вскипел на 451 градус по Фаренгейту и готов прямо сейчас спалить дотла Половинчатого ублюдка.       — Максимально, — сквозь зубы процедил он, накаляясь дальше.       — Ладно.       — Прохладно, — выплюнул Бакуго, чертыхаясь.       — Ты замерз? — участливо спросил Тодороки, с готовностью протягивая левую руку к Бакуго.       Бакуго стукнул по ней со всей ненавистью, на которую был способен.       — Черт возьми, Двумордый, просто сдохни уже!       Ужин они закончили в тишине.

***

      «…Вдруг я тоже считаю, что у тебя классная задница…»       В голове то и дело звучал голос Тодороки, и Бакуго, будь его воля, уже разбил бы эту голову о ближайшую стену. К несчастью, он не был уверен, что тем самым обеспечит себе амнезию. А хотелось бы.       И этому человеку Бакуго доверял свой тыл столько лет?       Ладно, Бакуго был без предубеждений. Он вообще не думал о таких вещах, как ориентация. Тем более — чужая. Ему было одинаково плевать и на мальчиков, и на девочек. А еще он в совершенстве владел искусством самообмана, и не во всех областях своей жизни преуспел в том, чтобы избавиться от привычки врать себе. Он все еще работал над собой, понятно? Это типа процесс длиной в жизнь. Жить он собирался долго, так что нечего раньше времени ставить на нем крест — уже пытались.       Поэтому он не будет думать о Половинчатом ублюдке, как о ком-то, кто в теории (только в теории) мог бы к нему подкатывать. Тодороки был прав: Киришима тоже считал, что у Кацуки классная задница. Да кто угодно в здравом уме считал также! Он же своими ушами слышал, что девчонки признавали его, как одного из самых симпатичных в классе. После этого, как правило, они также говорили, что характер у него так себе, но дальше Бакуго уже не слушал. Много эти соплячки понимали. Он и сам знал, что характер у него, мягко говоря, не сахар.        Но у него даже был личный фан-клуб! Собственный хэштег и сотни реакций под постами официального аккаунта в Твиттере, который Бакуго не вел. Этим занимались его менеджеры. Он им не доверял, но его никто не спрашивал.       Так что у Тодороки может быть любая ориентация. Он вправе считать себя хоть рисовым шариком и в самом деле жениться на упаковке лапши — Бакуго, честно говоря, плевать. Двумордый просто изъясняется, как дебил, потому что со словами не дружит с детства. И не Кацуки его здесь осуждать. Пускай и очень хотелось.       Это все было недоразумением. И если вспомнить, как неловко Половинчатый мялся при прощании, то Кацуки почти уверен, что сейчас ублюдок горько сожалел о своих нелепых попытках вести себя, как крутой парень. Так что пусть сидит на своем футоне и думает о том, какая он неуклюжая задница.       А не о заднице Кацуки!       Господи, почему все как с цепи сорвались? Что за сексуальная революция? Неужели всех так кроет в двадцать пять лет, или класс А и здесь оказался особенным? Может быть, их выпуск просто проклят? Или все дело в возрасте и в том, что биологические часики вдруг стали настырно тикать? В таком случае, ему критически повезло с причудой, ведь работа часового механизма Бакуго зависела исключительно от Бакуго.       А ему еще рано думать о такой ерунде, как чья-то задница.       Шел уже второй час ночи, и время подъема неумолимо приближалось, но Кацуки не спалось. Он думал о том, что, если Половинчатый придурок предаст холостяцкое братство и заведет отношения, Бакуго останется в гордом одиночестве. Это, конечно, было бы досадно, но пережить можно. Оставалось надеяться лишь на то, что Тодороки все еще был до безумия нелепым во всем, что касалось социальных контактов, и сегодняшний вечер был прямым тому доказательством.       Да, это успокаивало.       Вот только… какого хрена он вообще переживает об этом?       Пусть хоть все друг на друге переженятся, неудачники!       Завернувшись в одеяло, как в снежный ком, Бакуго шумно и решительно выдохнул. Ему нет и не было никакого дела до чужих отношений. Он не переживал из-за своих тупых одноклассников и их тупых влюбленностей. Мир просто в очередной раз сходил с ума, но в порядке нормы.       В конце концов, мир, в котором кто-то может влюбиться в кого-то, все еще был лучше, чем тот, в котором для такой привилегии не было места. И Кацуки никогда не будет жалеть, что буквально умер за то, чтобы этот мир стал реальностью.       Даже если в нем он навсегда останется один.