Последнее задание

      Бакуго Кацуки не был фанатом переписок.       Или звонков. Он вообще не очень любил общаться с людьми. Никогда ничем хорошим для него подобные авантюры не заканчивались.       Взять хотя бы Изуку: как прицепился в раннем детстве, так до сих пор отлипнуть не может. Или это уже сам Кацуки от него не отлипает? Неважно.       Короче, слиплись, как два жареных пельменя на шпажке, и где тут хорошее, а?       Тц.       Да взять того же Киришиму! С первого взгляда в Кацуки втрескался по уши, и трещит по сей день со своей братской мужественной любовью, все никак не лопнет. Еще и целую банду дебилов за собой подтянул. Сколько раз им с Каминари Бакуго говорил отвалить? Столько же, сколько они нахрен его благополучно слали. И мимо ушей все его требования и вопросы пропускали. И тех, и других немало было.       Потому что, во-первых, ну какого хрена? Че вам надо?       А, во-вторых — сдохните и не мешайте. Будут еще под ногами путаться. Мало ли, заденет чем.       Но эти гады живучие. Бакуго никогда не признавался им, что был этому рад. Не их собачье дело. Но, в целом.       В целом.       Мало-помалу он к людям вокруг себя привык. Чем дальше Бакуго их от себя отпихивал, тем теснее они к нему липли, жались, прибивались — как щенки бездомные за куском мяса бежали. Не отделаться, не оторваться. Ну и как-то оно само так сложилось.       Что есть вот у него, значит, Изуку.       Есть вот, знаете, своя банда (пиздец какой-то).       А есть… А еще у него есть Половинчатый.       И это, скажем так, совсем другая история. Кацуки сам еще не разобрался, какая именно, но какая-то точно.       Тодороки последние три дня наглухо прописался в его сообщениях и шлет теперь всякую хрень, все подряд, блять, шлет, не успокаивается.       На тебе, Кацуки, листочек с дерева — смотри, какой красивый. Нафига Кацуки этот листочек, господи ты боже, дурья твоя бошка разноцветная? Или держи тебе, Бакуго, очередную тарелку — ну разве не прелесть? Все еще убожество, Двумордый, хуже, чем первое. Ты чем там вообще занимаешься? Штаны просиживаешь?       Или вот вам, ага, внимание: закат.       Ну какая красота, да? Солнце, значит, садится над горами. Ты же, Кацуки, никогда закат в своей жизни не видел. Держи вот. Полюбуйся. Для тебя стараюсь.       Бакуго на этот фотоальбом вместо сообщений смотрит и думает: рыба невменяемая реально только бедного Кацуки в жертвы себе выбрала или всем этот фотоотчет шлет? Всем подряд без разбора херачит, чтобы все видели: и листочки, и тарелки, и солнышко. Ну просто Бакуго бы не удивился. Это бы многое объяснило.       Удивляется он как раз потому, что знает, на подкорке догадывается: хрен там. Это все для тебя, Бакуго. Все тебе. Любуйся.       А любоваться, ну, нечем. Не станет Бакуго вот этим всем восхищаться, что за бред вообще? Поэтому каждое фото он, по справедливости, комментирует:       «Ебать, листочек. Морда, ты серьезно?»       «Что за убожество №115»       «Половинчатый, скинь телефон в горы»       «Вау, ну. Солнце. Ахуй»       И так далее. А Двумордый не прекращает, не реагирует вообще, только заново херотень всякую фоткает и шлет. И на него ведь не наорешь даже — далеко. Кричи, сколько хочешь — не услышит. Да и толку-то? Бакуго сам виноват, что за языком не следит. Вот сидит и жует его, язык этот предательский, да фотки комментирует. Потому что, ну как тут — не прокомментировать-то? Как такую фигню без внимания-то оставить? Ну уж нет, Бакуго так не умеет. Бакуго обо всем свое мнение выскажет, раз уж его, простите-извините, об этом практически просят.       Даже нарываются.       Так его дни и проходят. Кацуки патрулирует, в зал с Дерьмоволосым выбирается, за диваном даже думает съездить (не доедет) — а в кармане телефон бренчит и вибрирует. Бесит.       Бакуго только успокоится, только забудет — и, давай, сначала.       С Половинчатым все время так. Стоит один раз что-то позволить — все, сворачивайте лавочку. Морда за пять минут накопленное да нерастраченное исчерпает и в минус по карме уйдет. Но ему-то — хоть бы хны. А Кацуки телефон доставай, сообщение открывай, смотри, фыркай, глаза закатывай и в ответ какую-то нелепость царапай. Столько телодвижений и ради чего? Чтобы на сообщение ответить. Ну ответит, а дальше то что? А дальше по новой.       Идиотизм. И зачем люди этим занимаются?       Действительно, Бакуго. Зачем?       Ну мог же и не отвечать. Мог же и игнорировать. В первый раз, что ли?       Ну, вообще-то, да. Вообще-то, реально в первый.       Кацуки никогда в жизни ни с кем не чатился сутками напролет, не общался, и фотки (сто подряд) никому не комментировал. Тем более, свои не скидывал. И не станет. Вот еще чего. Как такая дурь в голову вообще прийти может?       Оказывается, легко. Ну, смотря в чью голову, конечно. В голову Половинчатого вот любая дурь на ура залетает и крылышками машет. Кацуки с этого выстегивается каждый раз, но в данный момент — ему бы пристегнуться.       Потому что новое фото от Двумордого — особенное.       Такое, что, как его теперь комментировать — Кацуки не знает. Черт его знает вообще, какую реакцию выдать. Так и смотрит на фото, подвисает и варежку захлопнуть пытается. Он, наивный, думал, что у них все-таки берега есть. Ну, ладно, личные границы Бакуго с его же неуклюжей подачи Половинчатый тарелками кривыми переступил, окей. Но чтобы вот так, чтобы без спроса, чтобы взять, да и сходу прислать — этого Кацуки ну никак не ожидал.       Ведь такие вещи по обоюдному согласию происходить должны, в идеале — еще и письменному. С предупреждением и скрытым спойлером. А не по лбу бить, знаете ли.       Ну, типа.       Селфи.       А вы о чем подумали? Совсем уже охренели?       Половинчатый ему вот прям по-настоящему селфи скинул. С дурацким очередным «V» пальцами. Только вместо тарелки — половинчатый хлебальник лыбится. И без того разноцветный, так еще и вымазанный. На носу вот грязь и под скулой, а на дурной голове — повязка какая-то. Смешная. И повязка, и голова в ней. И волосы назад собраны. А Двумордый — довольный. Блестит счастьем, аж светится.       Бакуго на это великолепие смотрит, не моргая. И фыркает. Ну и придурок, господи прости. И что ему теперь с этим селфи делать?       Как это комментировать? Ему же слово вбок сейчас ляпни, Половинчатый загоняться начнет, что урод. Они это с Изуку давно поняли. Тодороки, вроде как, по внешности не парится особо, но раз в год и палка стреляет. А уж Тодороки и почаще холостыми выдает.       Чего?       Так. Собрались.       Насчет холостых Бакуго не знает и, надеется, не узнает никогда. Это его просто занесло на повороте. Ну бывает. Когда дело Половинчатого касалось, Кацуки что-то часто с управлением не справлялся, но он над этим еще когда-нибудь подумает и тормоза пожестче закрутит. Чтобы наверняка.       Короче, что тут скажешь? А ничего не скажешь. Тодороки всем и каждому нравится, но сам к своей внешности все еще слепой. И чуть что — шрам уродский.       Да никакой он не уродский. Просто Тодороки ублюдошный, но это же другое.       

«Чего рожа такая довольная?»

      Пишет, в конце концов, Кацуки, и сам про себя хмыкает: выкрутился, молодец. Ну чтоб Кацуки, да не справился.       «Хороший вышел приезд, многому научился. Радуюсь (*^‿^*)»       Радуется он. Боже мой, счастье-то какое. Ну и радуйся себе, а Кацуки тут при чем вообще? Теперь фотоотчет по каждому шагу делать будет? Спамить больше некому?       Так он у него и спрашивает.       А Тодороки ему в ответ:       «Я тебя понял»       Опа.       Че ты там понял? Кацуки вот ничего не понял.       Кроме того, что папина принцесса, по ходу, обиделась.       «Наконец-то» — думает Кацуки. Может, хоть теперь перестанет его сообщениями заваливать.       «Блять» — проносится где-то краем сознания. На ровном месте споткнулись. Псина ты, Кацуки, бешеная, а не человек.       Лаешь да лаешь, а словами еще реже, чем палка стреляет, разговариваешь. Ничему тебя жизнь не учит. И бесит это, что, ну с хрена ли он там — Половинка сраная — закусил? Когда таким нежным стал? Че теперь с ним, на каждом шагу церемониться?       Бакуго про себя рычит, скалится. А делать-то что? И почему вообще он должен что-то делать? Подумаешь, Половинчатый обиделся. Он вообще обижался раньше?       Он вообще… Реагировал?       Бакуго хмурится, воспоминания по полкам в голове с одной на другую перекидывает, и понимает, что — нет. В том-то и дело, что — нет, не обижался Двумордый раньше особо. В принципе никаких эмоций не выдавал. Мог только вякнуть что-нибудь нравоучительно-важное, но так, по делу Кацукино перманентное бешенство осадить.       А теперь почему эмоции раздает? С каких пор Кацуки по буквам понимает, что Тодороки там губы дует? Он даже представить себе это может. Уже не раз и не два своими глазами видел. И самое поганое, самое, что ни на есть, гадкое — Бакуго все тихонечко осознает. Ну, что в очередной раз продолбался.       И вишенкой на тортик прибивает, что и сам этому, ну, не рад. Он, как бы, типа, на самом деле…       Не хотел.       

«Сегодня возвращаешься?»

      «Да»       Пиз.... Рулю. И Кацукиному спокойствию. По которому панихиду уже петь пора с пару месяцев как. Или лет. Кацуки сейчас точно не вспомнит. Был же день, как день. Ничего особенного. Вторник.       А стал хуерник.       Бакуго хочется выть. Он бы и повыл, да в дурку, кажется, еще рано. Еще продержится. Пальцы только над телефоном зависли и глаза на это «да» смотрят, гипнотизируют экран. Экрану поровну. И на Кацуки, и на зрительный террор, который он ему устроил.       В голове шарики за ролики едут, и Кацуки вслед за ними. И последние крохи сознания в открытый космос улетают и лапкой на прощание машут. Бывай, Бакуго. Дальше как-нибудь сам.       На тлеющей тяге здравомыслия, пока не передумал, вдруг выдает:       

«Могу подкинуть»

      «Куда?»       Блять, ну, куда-куда? Нахуй, конечно же, нам же по пути, сам сказал!       Верещит про себя Кацуки и чуть пальцы себе не откусывает, чтобы в ответ чего кривого снова не ляпнуть. Не надо, Бакуго, держись. Нельзя.       

«Домой»

      «Ко мне домой?»       

«Ну не ко мне же, Половинчатый»

      «Ты хочешь встретить меня с синкансена?»       

«Предлагаю»

      Хочешь, ага. Конечно. Бежит и падает. Да, будь Кацукина воля, он бы век их всех не видел, не разговаривал и тем более не переписывался. Хочет он, конечно, разбежались.       А сам стоит и смотрит в экран снова, губой ведет, закусывает ее, терзает. Три точки то появляются, то исчезают. То снова выпрыгивают. У Бакуго вены на висках пульсом заходятся, а у Тодороки — три точки. И мир после этого справедлив?       «Спасибо, не стоит»       Э?       Чего?       Приехали — не доехали.       Это Кацуки отшили сейчас? Ну типа, не то чтобы он пришивался, но — чего? Что этот ублюдок Двумордый о себе возомнил? Кацуки сейчас подорвет что-нибудь. Или взорвется. Или все сразу.       Ни того, ни другого, ни третьего ему нельзя. Бакуго прямо сейчас — в продуктовом магазине. Стоит у кассовых автоматов и, как дебил, смотрит в телефон. У него вечером ночной патруль. Ему вполне не в падлу было бы встретить Тодороки, отвезти домой и нырнуть в работу. Скажем так, извинения за драный язык ради. Ну, по-человечески (ничего себе). Они же с ним — что там Изуку болтал? — сблизились, вот. Часто пересекаются. Напарники, да.       А теперь что? Да пошел ты в жопу, Двумордый!       Три дня ему — Тодороки, значит — мозги дефибрирует своими фотками и сообщениями, обижается на ровном месте (подумаешь, Бакуго херню сморозил, ему ли привыкать-то?), а потом еще и отказывается от предложения, от которого невозможно отказаться? Да не в жизни больше Бакуго его возить никуда не будет. И никуда с ним не поедет. Все, наездились, финита. Заколебал.       Кацуки гневно телефон в карман прячет, и продукты с такой злостью пропикивает, будто хлеб тостовый перед ним за все грехи мира виноват. И молоко гребаное скиснет прямо сейчас от одного только взгляда.       Вот делай добро людям — и беги.       Уворачивайся. А лучше — не делай. Вот Кацуки и не будет. Не дождутся больше. Не напросятся.       У Кацуки в висках стреляет какой-то рваной трелью. Он всеми силами сдерживается, чтобы дверцей машины не хлопнуть. Потому что хлопнуть очень сильно хочется, но детка его ни в чем не виновата. Виноват Половинчатый, который удумал себе на Кацуки обижаться. Ишь ты, недотрога какая. Ну и катись к черту тогда.       Чтобы Бакуго еще хоть раз… Хоть раз что? Да хоть что угодно!       Бесит. Как же. Сука. Бесит.       И Бакуго бесится. Пока домой едет, бесится. И дома продолжает, и весь день вплоть до патруля проходит в искрометном, невиданном бешенстве. Как у него энергии на работу еще хватает — тайна мирозданья. Но он на этом бешенстве по улицам, как ошпаренный, носится и молнии похлеще, чем у Денки, метает.       Сегодня от него по ушам все получают. Всем раздает. И кучке уродов каких-то на задворках, хотя они и сделать ничего не успели. Но чисто визуально Бакуго не понравились. А значит, заслужили. И на пожар в студенческом корпусе медицинского успевает и орет на всех, кто медлит, чтобы не медлили. Пока он людей выводит и в окна запрыгивает. И где-то ближе к полуночи ему неожиданно менеджер звонит, и тут Бакуго прикурить дает половине спящей улицы. Потому что орет драконьим ором, когда слышит то, что слышать ну никак, ну не в жизни не хочется.       — Динамайт-сан, но вы же сами…       — Что я сам? Когда, мать его?       — Больше м-месяца назад вы дали согласие. На интервью. Вместе с Деку-саном и Шото-саном.       Сука.       Сука, а ведь и правда — давал. В тот самый день же. В который он потом голову о Тодороки разбил на вот таком же ночном патруле. И забыл. Как он мог забыть вообще? Почему ему раньше не напомнили?       — А раньше напомнить нельзя было? — рявкает он.       — Вы весь день не читали сообщения. Я звонила вам с полудня, но вы не брали трубку.       И тут Кацуки очень, ну очень хочется телефоном запустить. Желательно в голову. Красно-белую голову такую, дурную насквозь.       И свою разбить. Ну чтобы не повадно было. Напарники же.       Потому что и правда — к телефону он после выкидыша Двумордого не прикасался. Только на экстренные вызовы отвечал, а в мессенджер принципиально не заходил. Не хотел. А почему менеджеру тоже не отвечал? Да потому что болван он, чего непонятного?       — Во сколько? — цедит он сквозь зубы, кулак свободной руки до боли сжимая.       — В полдень нужно быть в студии. Примерно до четырех часов будет съемка. Адрес я вам уже скинула.       — Заметано.       — Д-Динамайт-сан! Есть просьба от продюсеров. Они хотят, чтобы герои пришли в обычной одежде. Тема выпуска: «Герой в повседневной жизни». Вас будут спрашивать о том, чем вы занимаетесь вне работы, какие ваши увлечения, хобби, я высылала вам примерный список вопросов…       Хуже этот день уже быть не мог.       Бакуго телефон так сильно сжимает, что он сейчас расплавится.       Кацуки бросает трубку. Не буквально, звонок обрывает просто. Вещами он, между прочим, старается дорожить в любом своем состоянии.       Вещами — да. А вот людьми что-то как-то, ну, как будто все-таки не очень.       Еще тупее темы они выбрать не могли? А Кацуки вот возьмет и, как назло, в геройском костюме припрется. Нихрена себе они многого хотят. Герой в повседневной жизни. Хобби, блин. Увлечения. Охренеть. А в личную комнату им приглашения не выписать? Желающие бы точно нашлись.       Что за манера у общества в личную жизнь без спроса лезть? Как он вообще на эту затею согласился, а?       Бакуго ведет головой. Крепко зажмуривается и кулак разжимает. А когда глаза открывает, видит, что из окна неподалеку на него кто-то смотрит. Видимо, хотели орущего хулигана прогнать, а увидели героя. Вот ведь ирония, да?       Кацуки фыркает и злобно зыркает в ответ. Нечего на него смотреть, не в настроении он, отвяньте.       Ему еще в пятнадцать лет говорили, что злодеем ему бы больше пошло. Много чего говорили. А теперь говорить некому. И так с каждым будет, кто слишком много болтает.       То есть с тобой тоже, да, Кацуки?       Да блять.       У Бакуго, что ни день — то сказка для взрослых. Ему иногда хочется подумать: куда все это приведет? Но думалка на запросы не отвечает, она в режиме энергосбережения пашет, ей некогда. Может, он поэтому лажает? Потому что остановиться не получается? Выходит, Карга права была. Что и ему, подрывному вулкану, иногда нужно уметь на паузу мир вокруг ставить. Только где и когда эту паузу взять, если у Бакуго, что ни день, то сорвавшаяся с петель карусель?       Завтра будет весело. Даже слишком. Только не ему.       Кацуки терпеть ненавидит рассеянность. Он же ответственный, надежный вообще-то. А, получается, на целый день из жизни выпал — и почему? Потому что из-за Тодороки разбесился до небес. Из-за переписки их гребаной. Ну не смешно ли? Бакуго не смеется. Бакуго патрулирует.       Ему хочется пнуть каждую мусорку на своем пути, каждый кривой фонарь, но он этого не делает. Зачем еще больше позориться? Кто-нибудь заснимет, в сеть выложит, и Айзава опять его отчитывать будет, как первокурсника. И что Бакуго ему в ответ скажет? Я Половинчатому предложил забрать его с вокзала и домой отвезти, а рыба тупорылая меня отшила, и поэтому я, как чертила, на улицах мусорки пинал?       Так Айзава же на него, как на больного, посмотрит. И будет прав.       Перед менеджером, кажется, тоже нужно будет извиниться.       Бакуго домой утром добирается без сил, вымотанный. Ночка выдалась активной, не продохнуть, не выдохнуть. Ему такое, в принципе, нравится больше, чем когда совсем ничего. Работа есть работа. А для него ведь даже больше — призвание.       Но сегодня он на работу не реагировал никак. После звонка менеджера эмоциональная батарейка села и тревожно запиликала. Кацуки остаток ночи на автопилоте геройствовал и спасал-выручал. Его благодарили, ему кланялись, а Бакуго в ответ лишь кивал да хмыкал. Герой номер пять, ни дать-ни взять.       Кацуки ставит будильник на десять утра. Спать осталось от силы часа четыре. Отлично, будет выглядеть на интервью, как собака побитая. В общем-то, совершенно плевать. Будет там кому красоваться.       И тут Кацуки такой: стоп.       А вот — фигушки. Да? Да.       Как бы. Знаете, что…       Бакуго, вообще-то, не какой-то там парень сбоку. На его фоне меркнут и бледнеют плеяды всяких статистов. Как это Кацуки себе позволит собакой побитой прийти на интервью? Ну и что, что он их на дух не переносит? И вообще журналюги драные его все, как один, бесят. Сути дела-то это не меняет ничуть. Бакуго себе никак не может позволить опозориться. Тем более, на ряду с Деку и Тодороки. Никак нельзя.       А про-герою Динамайту — тем более. Поэтому.       Поэтому.       Кацуки сейчас из этих четырех часов сна все возьмет. Без остатка. За всех остальных выспится. И приедет с иголочки, потому что — что? — он Бакуго, мать его, Кацуки. Не пристало ему сдавать позиции. Да и было бы из-за чего! Вот ведь новости. Подумаешь, тоже мне. Нашел на что беситься весь день, и не стыдно тебе перед самим собой, а, Кацуки?       Стыдно. Если уж честно. Только не перед, а — за.       Но с этим мы как-нибудь справимся. Бакуго что-нибудь придумает. Если захочет и надо будет, то никаких преград не увидит. А захочет ли он и будет ли ему надо — это вопрос уже завтрашнего дня.       И завтра рядом с Деку и подальше от Половинчатого он будет — твой выход, Аояма — сиять.       Сиять, вот именно. Побитые собаки обычно скулят. А Бакуго не собака. Вот и все. Вот и славно.       Всем хана.       Бакуго телефон подальше откидывает и засыпает с довольной наглой ухмылкой. Он им всем покажет. Кацуки пока не знает, что именно, но что-то — точно. Так, что все офигеют еще. Бакуго пока не понял, зачем ему все это надо, но менеджер на пару с бывшим классным руководителем всю плешь проели о том, как для героев важен имидж и любовь публики.       Будет вам любовь. И имидж найдется.       Герой в повседневной жизни, значит? Изи.       Будет вам герой. И в жизни, и после нее. Он всегда им был и навсегда останется.       Выкусите.       

***

      — Приветствую всех, друзья! Сегодня у нас в гостях — трое самых ярких молодых героев современности! Однажды они уже спасли мир, но не останавливаются на достигнутом. Они продолжают помогать обществу и стоять на страже порядка, за что мы им, конечно же, безмерно благодарны. Давайте же тепло их поприветствуем. Герой номер два — невероятный Шото! — прогремел поставленным голосом ведущий и вытянул навстречу Тодороки руку.       В студии раздается шквал аплодисментов, и Шото коротко машет открытой ладонью в сторону затемненного зала. Он не видит людей, и это, в целом, хорошо. На его губах мелькает быстрая улыбка, пока хор аплодисментов не гаснет.       — Герой номер четыре, не так давно вернувшийся в рейтинг — знаменитый Деку!       Изуку сидит рядом с ним и машет двумя руками сразу. Большие зеленые глаза с небольшой тревогой и неприкрытым смущением оглядываются вокруг, а нервная улыбка дрожит на губах. Выступления на публику — не его конек. На самом деле, никого из них не назовешь мастером общения с широкой аудиторией. У Киришимы, допустим, это куда лучше получается. У него микрофон иногда приходится в прямом смысле отбирать. Шото сам видел. Рядом стоял. Окей, помогал отобрать микрофон.       — И, конечно же, небезызвестный герой номер пять — Великий Бог Взрывоопасных Взрывов — обожаю, просто обожаю — Динамайт!       Даже аплодисменты в адрес Кацуки звучат с опаской. Как будто зрители, присутствующие в студии, хотят его поприветствовать, но боятся реакции героя. Шото про себя этому факту хотел бы усмехнуться, но не сегодня. Кацуки сидит от него через Изуку, закинув левую руку на диван за спину друга. На хор рукоплесканий Бакуго реагирует коротким кивком — и только.       — Ну что же, давайте начнем. Тема нашего выпуска: «Герой в повседневной жизни». И сегодня мы постараемся узнать о том, чем занимаются наши спасители в свое свободное время. Кто же скрывается за геройским костюмом в свой выходной день? Вам же интересно? — ведущий с натянутой стерильной улыбкой обращается к публике, и та отвечает ему возгласом единого согласия.       Шото не очень любит давать интервью. Конечно, он вырос в этом деле с момента тренинга с Леди Горой в академии и больше не верит в то, что от его улыбки погибнут женщины. Он проверял. На всякий случай. Но все же.       Сегодня у него не было настроения вести задушевные беседы. Когда он соглашался на это интервью, он представлял себе, что они втроем смогут весело провести время, а после пойти куда-нибудь пообедать. Однако он поспешит домой как можно скорее, сразу после окончания съемок. Которые, он хотел бы надеяться, не затянутся.       А все потому, что Шото — устал.       Из-за Бакуго Кацуки устал. Или из-за самого себя. Наверное, из-за них обоих.       Конечно, он знал Бакуго достаточно долго и близко, чтобы реагировать на его характер, тем более, на такую, казалось бы, мелочь… Но.       Вряд ли то, что произошло, можно было назвать мелочью для него. Для Шото.       Тодороки не понимал Бакуго.       Сперва он думал, что все дело в том, что ему действительно непросто временами понимать других людей и он все еще плох в открытой коммуникации. С Кацуки же, наоборот, до недавнего времени у них редко возникали явные недопонимания. Напротив, они всегда действовали довольно слажено.       До тех пор, пока Тодороки не решил подойти ближе.       И вот тут начались качели, которые его действительно утомили. Он не хотел обижаться. В конце концов, Кацуки ничего ему не должен.       Тодороки просто… Ему показалось… Он понадеялся, что их общение действительно вышло на другой уровень. И этот уровень ему нравился. Шото нравилось переписываться с Кацуки, кидать ему фотографии и рассказывать обо всем подряд. Да, Бакуго все еще реагировал в своем стиле, но ведь отвечал ему, верно? Это же хороший знак?       То есть, если бы он не хотел с ним общаться, то просто ничего не писал бы? В конце концов, когда Шото не хочет ни с кем разговаривать, он именно так и делает.       Но, черт возьми. В тот момент, когда он сделал то фото, Шото думал лишь о том, что его поездка выдалась действительно хорошей. И не последнюю роль в этом ощущении сыграло то, что он мог свободно переписываться с Кацуки. Это вызывало у него улыбку. Он просто хотел поделиться с ним своей радостью. Разве это было… слишком? За столько лет, что они знают друг друга, наконец-то они могли переписываться просто так. Они много времени проводили вместе, но их переписка всегда была исключительно по делу, а теперь в ней появилась неформальная нотка. Тодороки был рад этому. Просто рад.       А Кацуки, кажется, нет. И Шото, получается, позволил себе обмануться, потому что нечаянно считал сигналы не так, как нужно было, а как понадеялся. С неуютной болью, как от неловко саднящей царапины, Шото вынужден был признать, что все еще слеп и неопытен. Это расстраивало.       Он злился на себя, и он злился на Кацуки. Который позволил ему поверить в то, что Шото тоже может быть его близким человеком.       Может быть, Кацуки не планировал ничего позволять. Может быть, все это было лишь случайностью. Может быть, Шото просто показалось.       Возможно.       Проще от этих предположений все равно не становилось.       Так или иначе, в конце концов, он устал стучаться головой в закрытую дверь. Ему важно сохранить лицо. Ну, то, что от него осталось.       Хотя бы уважение к себе.       Когда он решился помочь Бакуго, Шото не думал над тем, что это укрепит их связь и превратит ее во что-то особенное. Он сделал это, потому что не мог не сделать. Потому что считал правильным. Потому что так они поступали по отношению друг к другу на протяжении всех этих лет. Безмолвно, не сговариваясь, но вместе.       Бакуго давно был важен, он не был чужим, и помочь близкому человеку казалось совершенно нормальным. Все и было бы нормально.       Если бы только не надежды, что против воли Шото теснили его сердце так много лет.       В любом случае, больше всего Тодороки был недоволен тем, что вообще испытывал разочарование из-за этой ситуации. Ему хотелось поговорить об этом с Изуку, но вот они здесь — сидят втроем на интервью и готовятся отвечать на вопросы ведущего. И через Изуку от Шото сидит Кацуки, который выглядит…       Выглядел он так, будто выбрался не на интервью, а на премию имени себя. Тодороки не доводилось видеть его при таком параде раньше. Наверное, это даже хорошо.       Шото еще до поездки согласовал с менеджером наряд, в котором собирался прийти. Это были обычные джинсы и легкий светлый джемпер. Ничего особенного. Продюсеры попросили выглядеть естественно, как если бы герои вышли на улицу в свой обычный день. Шото быстро справился. Он недолго думал над тем, что надеть.       Изуку пришел в своей рабочей одежде. Брюки, рубашка, галстук — после интервью он побежит в академию. Шото знал об этом, потому что написал ему вчера и пригласил его в кафе после съемок, но Изуку с десятикратными извинениями перенес их встречу.       А Бакуго.       Бакуго явно ни с кем не согласовывал свой внешний вид.       Рукава его черной атласной рубашки были закатаны до локтей, а низ заправлен в черные джинсы, опоясанные элегантным черным поясом с модной пряжкой. На шее что-то поблескивало, и когда Шото против воли присмотрелся — это были какие-то украшения, кажется, рубиновые бусины. Он никогда раньше не видел, чтобы Бакуго носил украшения.       Но ему они шли. Как раз под цвет глаз.       Кацуки сидел, закинув ногу в стильном ботинке на колено и расслабленно откинувшись на спинку дивана. Обманчиво-расслабленно, потому что напряжение все еще читалось в его жестком взгляде, который с момента их встречи в студии был направлен куда угодно, но не на Шото.       Шото не возражал. Ему тоже не очень-то хотелось идти на контакт. Ему нужно было время.       Изуку, вероятнее всего, непременно что-то почувствовал, потому что пару раз явно кидал взгляды то на одного, то на другого, пока им наносили грим. Но молчал.       Спасибо тебе, Изуку. Ты настоящий друг. Шото все расскажет тебе позже. Возможно. Он еще не решил.       В общем, Кацуки выглядел очень хорошо. На его фоне они с Мидорией смотрелись, как два вчерашних школьника. Видимо, это был план Бакуго. А, может быть, и нет. Шото не будет об этом думать, потому что хватит с него уже переживаний о том, что творится в голове Бакуго Кацуки. Жизнь показала, что ничем приятным для него это не заканчивается.       — Итак, Шото, — из размышлений и подглядываний за Бакуго его выдернул голос ведущего. — Расскажи, чем ты занимаешься в свободное время?       — Ничем особенным. Встречаюсь с друзьями, иногда навещаю родных.       — Как скромно! Пожалуй, даже слишком скромно для первого красавца и, если верить трендам в интернете, самого завидного холостяка среди героев! — деланно рассмеялся ведущий, и впился в Шото взглядом сквозь стекла очков. Шото сохранял спокойствие. Он же не соврал. — Не стесняйся, Шото, нам действительно интересно.       — Я не стесняюсь.       — Вот и славно! Тогда ответь нам, пожалуйста, что тебе больше всего нравится? Помимо того, чтобы быть героем, конечно же! — и снова этот профессиональный смех.       — Я люблю еду.       По залу вдруг пронеслась череда смешков. Шото вскинул взгляд на толпу, но не мог ее видеть. Почему они смеются? Он сказал что-то смешное?       — Ты умеешь готовить?       — Нет. Но я люблю есть еду, — и по залу снова прокатился чей-то смех.       Да почему они все смеются?       — И какое твое любимое блюдо? — на губах ведущего дрожала улыбка, искажающая его отполированный образ.       — Соба, — послышался тяжелый ледяной голос справа от Шото прежде, чем Шото успел открыть рот и сказать то же самое. — Холодная.       Взгляд ведущего метнулся к Кацуки, и Шото обернулся вслед за ним. Красные глаза неотрывно смотрели на него. Все, что Тодороки смог сделать — лишь коротко глянуть в ответ.       — Да, я люблю холодную собу.       — О, вы, наверное, проводите много времени вместе?       — Мы, черт возьми, учились и жили вместе, что за тупые вопросы? — фыркнул Бакуго. Шото все еще смотрел на него. Зачем он ответил вместо Шото? Он ведь не любил собу. Нет, Шото очень любил собу, а вот Кацуки — нет. Тодороки мог ответить и сам. Это было странно.       Но больше никто не смеялся.       — Динамайт всегда в своем стиле, бескомпромиссный и жесткий, но мы же за это его и любим, да, народ? — ехидно отозвался ведущий, метая взгляд с одного героя на другого.       Публика, в целом, отреагировала неуверенно. Как и всегда, когда дело касалось Кацуки.       Любить Кацуки очень непросто. Для большинства — даже страшно.       — Тц.       — Но Каччан прав, — с нервной улыбкой на губах произнес Изуку. — Мы действительно давно друг друга знаем и много времени проводим вместе. То есть, намного меньше, чем когда учились, но стараемся видеться и вне работы.       — Деку-сан! Кстати, о вас, — хищный взгляд ведущего обратился к Мидории.       Держись, Мидория. Ты должен справиться.       — М-можно просто Деку, пожалуйста…       — Вы знакомы с героем Динамайтом с детства, все верно?       — Д-да.       — Он всегда был таким взрывным?       Тодороки вылупил глаза на ведущего. У него причуда бессмертия?       Конечно, героям нельзя показывать себя в худшем свете, но неужели здание оборудовано достаточно хорошо, чтобы выдержать взрыв Кацуки? Или они надеются на то, что Изуку и сам Шото в случае чего остановят Бакуго?       Шото вот в себе не уверен. Возможно, он использовал бы другую руку.       — Ох, ну… Каччан очень хороший человек! У него просто такая причуда, и она невероятно полезная! Это одна из самых мощных причуд, которые я когда-либо изучал, в ней практически нет уязвимых мест, и Каччан научился владеть ею на предельно высоком уровне…       — По слухам, у вас были сложные отношения раньше, все верно? — бескомпромиссно перебив Изуку, встрял ведущий. Он совсем не слушал Мидорию. Что за наглец.       Это было уже слишком. Их же должны спрашивать о простой ерунде, разве нет? Почему ведущий спрашивает то, чего не было в списке? Да еще и настолько… провокационное?       — Какая разница? — спокойно, но твердо вставил Шото. Краем глаза он уловил, как дернулся на своем месте Кацуки и вскинул взгляд на интервьюера. — У нас у всех были непростые моменты. Мы росли вместе.       — Д-да, все давно в прошлом, — активно закивал Изуку, благодарно глядя на Шото. — Бакуго и Тодороки-кун мои очень близкие друзья и напарники.       — А что скажет сам Динамайт?       Бакуго какое-то время угрюмо молчал и пилил взглядом ведущего. Уголок губ подпрыгнул, и он чуть повел головой. Шото показалось, что он почувствовал, как в воздухе пронесся запах жженой карамели — верный предшественник взрывов.       — Тц. Вы же меня потом все равно вырежете.       Ведущий картинно рассмеялся и хлопнул руками.       — Мне всегда нравилась твоя дерзость.       — Моя дерзость? — Бакуго подобрался. — Вы тащите нас в студию, чтобы задать вопросы о личной жизни, лезете в какое-то грязное белье и вынюхиваете сплетни, мы не можем отказаться, потому что все это должно сыграть нам на руку и повысить популярность, но дерзкий все равно я? — он покачал головой, усмехаясь. — Давайте вот как, — Кацуки выдернул руку из-за спины Изуку, наклонился вперед и сложил ладони в замок, а локтями уперся в колени. — Что я думаю по этому поводу? Мне не нравится быть чертовой обезьяной в зоопарке. Как и Деку. И Тодороки тоже. Наша любимая еда, серьезно, хах? — он насмешливо изогнул бровь. Шото слушал его, готовясь в любой момент выпустить причуду. Только пока не понимал, в кого же придется ее направить. — Какие отношения у нас были в прошлом? Ну, честно говоря, дерьмовые. И мы были детьми. Что-нибудь еще?       В студии на какое-то время воцарилась тишина. Просканировав пространство взглядом, Бакуго хмыкнул и вернулся обратно в прежнее положение. Шото слышал, как рядом нервно сглотнул Мидория. Это было очень хорошо слышно в абсолютной тишине, воцарившейся после выпада Бакуго.       — Н-на самом деле мы понимаем, что людям может быть интересно знать о нас чуть больше. Просто мы не публичные личности, хах. Давать интервью всегда немного странно, знаете? — Изуку неловко почесал затылок. — Э-э, мое любимое блюдо — кацудон! А Каччан любит острый мапо-тофу, если вам вдруг интересно…       Спасибо, Деку. Ты настоящий герой. Что бы они без него делали.       Тодороки прекрасно знал, что бы они делали. Тушили бы пожар и получали пинки от Айзавы.       — Спасибо, Деку, — приторно мягко улыбнулся ведущий и поправил очки. — Расскажи, каково тебе работать учителем?       — О, я просто обожаю преподавать…       И пока Деку окунулся в долгий рассказ о том, как ему нравится передавать накопленный опыт и знания (полученные исключительно потому, что у него самого были самые лучшие наставники на свете, конечно же), Шото невольно обернулся в сторону Бакуго. Тот вел себя странно с самого начала.       Сперва он коротко поздоровался с ним одним кивком и больше не обращал никакого внимания. Что, конечно, было на руку самому Шото, ведь он тоже не планировал с ним коммуницировать. Но как только началось интервью, Бакуго включился.       А если Бакуго включался, значит, происходило что-то важное. Помимо наглости ведущего, конечно же, но не мог же Кацуки, в самом деле, из-за этого…       Шото даже захотелось осмотреть зал, чтобы лучше понять ситуацию. Но он уже смотрел на Бакуго.       Его туда потянуло. Он сам не знал, почему, но магнитное поле, наверное, сегодня шалило.       И как только Шото обернулся, его тут же поймал направленный на него самого взгляд. Тодороки не знал, как долго Кацуки смотрел на него, но тот не отвел глаза, даже когда Шото встретил их своими. И он тоже не отвернулся.       Это было их первое долгое взаимодействие с момента переписки. И Шото чувствовал в нем отголоски тех самых спаррингов, которые они проводили на заброшке. Кто первый отвернется? Кто первый моргнет? Они снова соревнуются? Окей, тогда Шото не намерен сдаваться. Он все еще, между прочим, был обижен.       Он был обижен?       Ладно, да, его действительно задело. Настолько, что он позволил себе обидеться.       Тодороки делал очень много для того, чтобы Кацуки смог подпустить его ближе. Ему казалось, у него получилось. Он обманулся. И вся эта маленькая история с перепиской стала последней каплей.       Их гляделка была абсолютно немой. Шото она напоминала перестрелку из старых фильмов, которые он однажды смотрел с Нацуо. Он не знал, как это делается наверняка, но, если бы он мог, он бы передал Кацуки все, что думает о нем, одним взглядом. Шото помнил, что на них все еще были направлены камеры, но не смог удержаться. Он как раз собирался послать Кацуки самый равнодушный взгляд из всех, на которые только способен, как вдруг уголки губ Бакуго дернулись и поползли вверх.       Он ему улыбнулся. Совсем немного, но он сделал это.       Бакуго? Улыбнулся?       Ему?       Шото моргнул. Почему он улыбается? Тодороки как-то смешно выглядит? Господи, да он его достал.       Шото зло прищурился и был намерен отвернуться. Хватит с него этих игр. Он не состоит в Бакубанде и нечего ему там делать. Хотя Киришима всегда относился к нему очень тепло и считал своим «бро». Шото он тоже нравился. А Бакуго — Бакуго его достал.       Он же рассчитывал на простое человеческое общение. Чуть теплее, чем было все эти годы. А что получил взамен? Его практически послали и попросили оставить Бакуго в покое. Тодороки был уже взрослым, и пора учиться считывать сигналы такими, какими они есть. И не рассчитывать на что-то, чего ему не могли дать.       Поэтому прямо сейчас он отвернется и попробует вникнуть в то, что происходит в студии, а не в голове Бакуго Кацуки.       Который вдруг что-то произнес ему одними губами.       Что?       «Что?» — против воли и беззвучно спросил Шото.       Бакуго снова что-то произнес. Все так же без звука. Шото свел брови, пытаясь его понять. Он не понимал. И не слышал. Как он вообще мог услышать то, чего не произнесли?       Кацуки возвел глаза к потолку и беззлобно усмехнулся. Рукой, что была заведена за спину Изуку и свисала за диваном он медленно указал пальцем на себя, затем на Шото, а после указательным и средним изобразил ходьбу.       Он предлагает ему походить? Прямо сейчас? По студии?       Стоп. Думай, Шото, думай.       Неужели…       Да ладно? Он издевается?       Кацуки так пытается загладить их неловкую ситуацию в сообщениях? Сейчас? Но почему? Бакуго ведь явно дал понять, что ему не интересно. Почему прямо сейчас он снова зовет его куда-то?       Шото не понимал. И Шото больше не хотел понимать.       А Бакуго явно издевался.       С него хватит.       Пошел-ка ты нахрен, Бакуго Кацуки.       Шото как раз хотел помотать головой из стороны в сторону в отрицании, когда их вероломно прервали.       — Господа, мы вам не мешаем?       Две головы отвернулись друг от друга и дернулись в сторону ведущего. Шото глянул на Изуку, который смотрел строго перед собой и стремительно краснел. Кажется, его лоб был покрыт испариной. Господи, только не это. Сколько они пропустили?       Чертов Кацуки, почему с этим человеком всегда все с ног на голову!       — Мы как раз решали, куда пойдем обедать после того, как закончится интервью, — спокойно произнес Бакуго. Бакуго и спокойствие каким образом оказались рядом? — Да, Тодороки?       — Мгм, — бесцветно отозвался он.       Ему не оставили выбора. Шото очень сильно хотелось ударить Бакуго, да побольнее.       — Вы действительно близкие друзья, ребята. Кстати, Шото, — ведущий вновь направил свой хищный взгляд на него. — В редакцию поступило очень много просьб о том, чтобы мы обязательно задали тебе этот вопрос. Скажи, твое сердце свободно или ты уже осчастливил кого-то взаимностью?       В списке вопросов, которые ему прислала менеджер перед съемкой, был намек на то, что нечто подобное ему могут задать. Шото был готов отвечать заученным и честным «без комментариев». Это интервью уже не станет хуже в любом случае, все пошло странно еще на первых пяти минутах, а, возможно, на старте самой затеи. Он больше не будет соглашаться ни на что подобное. Хватает вопросов прессы и на месте после миссий, репортеры редко дают ему уйти просто так. Хорошо, что ему не приходится врать.       — У меня нет отношений.       — Как же так? Не может быть! — наигранно воскликнул ведущий. — Ты никому не даешь шанса?       — Нет, дело не в этом.       — Но в чем же тогда? Карьера? Сосредоточен на себе?       И Шото твердо кивнул. С этих пор он снова будет сосредоточен только на себе, и точка.       — Что же, это определенно обнадеживающая новость для армии твоих поклонниц! У вас все еще шанс! — ведущий игриво подмигнул в камеру. — Как насчет тебя, Деку? Поговаривают, тебя часто видят в компании Уравити…       Мидория вспыхнул во мгновение ока, открыл и закрыл рот, и опять неловко почесал затылок. Изуку выдавал всего себя одним только видом. Бедный Изуку. Шото очень хотелось ему помочь, но он боялся сделать еще хуже.       Бакуго не боялся ничего.       — Без комментариев, — снова послышался тяжелый голос справа от них. Изуку обернулся на друга. — Что? Это твое личное дело.       У Изуку получилось кивнуть не с первого раза, но он это сделал. Наверняка благодарно одарив взглядом Кацуки. Кто-то сегодня заигрался в героя вне работы. Но здесь Шото, даже если хотел, не смог бы осудить Бакуго. Вопросы о личном всегда его раздражали. Особенно такие настырные.       — Ох, у нас здесь и правда настоящий герой-защитник! — рассмеялся ведущий, вперившись взглядом в Бакуго. — Динамайт, надеюсь, ты не взорвешь нас за этот вопрос, но я должен задать его и тебе тоже.       — Не привыкать, — хмыкнул Кацуки, насмешливо глядя на ведущего в ответ.       — Среди героев нередко образуются не только рабочие партнерские союзы. У тебя есть возлюбленная? Или она не связана с твоей работой?       Шото старался смотреть только перед собой. Очень старался. У него ничего не вышло.       Искоса он невольно перевел взгляд на необычайно расслабленного Кацуки.       — Нет, у меня нет возлюбленной.       — Ты тоже сосредоточен на себе, как и Шото?       — На работе.       — Что же, дамы, у вас, как минимум, два завидных холостяка! Поторопитесь, иначе они женятся на работе! — поиграв бровями, ведущий вернулся к списку самых заурядных вопросов, которыми мучал их троих весь следующий час.       Какие фильмы им нравится смотреть? Играют ли они в игры? Какие у них отношения с семьей? Хвала Всемогущему, этот вопрос обошел Шото стороной.       Тодороки не был уверен, что кому-то это в самом деле может быть интересно. Он знал, что достаточно популярен в социальных сетях, но сам инстинктивно старался держаться от них подальше. Для этого у него есть менеджеры, и они хорошо справлялись со своей работой, оставляя Шото делать свою.       Остаток интервью на удивление прошел относительно спокойно. Шото все равно не станет смотреть этот выпуск, ни за что на свете. И соглашаться впредь на подобные вещи — тоже.       (Он его посмотрит.)       Ему хотелось поскорее уйти домой.       Тодороки не впервые ошибаться в жизни, и он переживет свой маленький промах. В конце концов, Шото не за что винить себя. Разве что за очередную наивность, но он переживет и ее. Жаль, что Изуку сейчас занят, он бы с удовольствием сходил с ним пообедать. Но с другой стороны — возможно, ему пора учиться понимать других людей и без помощи Изуку. Не может же он вечно спрашивать у него обо всем?       В любом случае, с Кацуки он никуда идти не собирается. Лучше Бакуго оставить Шото в покое.       Иначе Шото его ударит. А ему бы этого не хотелось. То есть, ему очень хочется, на самом деле, но — это не в его стиле.       Хмм. У него был стиль?       Неважно. Так или иначе, он не собирался бить Бакуго только потому, что обиделся.       За все эти годы он никогда на него не обижался. Какой бы в этом был смысл? Реакции Бакуго были предсказуемы. Но его агрессия не делала его хуже. Тодороки интуитивно понимал, что это не прямая злость, а всего лишь защитный механизм. На который он привык никак не реагировать. Иногда он мог дать Кацуки легкую затрещину, чтобы тот заткнулся, но — не больше.       Потому что как бы Бакуго не орал и не сопротивлялся, он всегда старался все делать, как надо.       Что же изменилось сейчас? Изменились ожидания. Шото думал, что стал Кацуки близким… кем-то. Что они успели разделить между собой еще что-то, что останется только у них, и здесь в игру вступят немного другие правила. Так было у Шото с Изуку, у Изуку с Бакуго или у Бакуго с Киришимой. С каждым человеком всегда строилась своя собственная история. Шото хотелось этого.       Ведь у них с Бакуго она тоже была. Очень долгой. Но близкой ли?       Ему казалось, что такой она начала по-настоящему становиться лишь недавно. Его ожидания были искренними, но все еще оставались только его. Кажется, им с Бакуго действительно лучше отыграть к тому, на чем их связь функционировала все эти десять лет: партнерство в работе, на миссиях и общение, по большей части, через Изуку. Потому что Мидория был важен для них обоих. По крайней мере, хоть это никогда не изменится.       И такой вариант казался наиболее безопасным. Рабочим. Проверенным временем.       Но сначала ему нужно побыть одному и хорошенько обо всем подумать.       Когда интервью кончилось, ведущий натянуто поблагодарил их за участие, съемку остановили и в студии погас свет. Вокруг зашевелились люди, вставая со своих мест, и снующие туда-сюда помощники начали разбирать декорации.       Шото подумал над тем, что всего каких-то три дня назад он проснулся с похмельем в доме Кацуки после, пожалуй, одного из самых интересных вечеров в его жизни. Кажется, это случилось с каким-то другим Шото.       А сегодняшний Тодороки был здесь и собирался уходить один. Он не сразу поднялся со своего места, но вышел вслед за Мидорией.       Ему пора домой.       

***

      Первым делом, когда Бакуго проснулся и отключил звенящий будильник, он автоматом открыл мессенджер.       Вторым — заехал себе за это по лицу.       Третьим — захотелось ударить снова. Потому что каким дебилом надо быть, чтобы бить себя по лицу за пару часов до интервью? Каким-каким? Бакуго, блин, Кацуки, вот каким!       Но мессенджер его ничем хорошим не обрадовал. А он на что-то надеялся?       Ну, допустим, нет. Да. Не ваше дело.       Может быть.       И вообще виной всему четыре часа сна, что для Бакуго — ровно половина его привычной здоровой нормы. Поэтому если сегодня он будет как-то странно себя вести и действовать через жопу, так это потому, что он не выспался.       О. Эдак он придумал. Мо-ло-дец. Главное, вовремя сам перед собой оправдался.       А если откинуть в сторону смихуечки, то ничего веселого, конечно, не было. Кацуки три дня просыпался под бренчание сообщений от Половинчатого, и, ну, сам того не осознавая, привык.       Лучше бы он привык, конечно, по жизни не как мудила себя вести, но это уже из разряда — за гранью. До таких пределов Кацуки, как ни карабкался, а добирался через раз и с переменным успехом. Никто ему инструкцию под названием «Жить здорО́во» не выдавал. Поэтому жил, как получалось.       А получалось, ну, как когда. Вчера вот не вышло.       Бакуго смотрит на телефон, который даже успел экран погасить, и на Бакуго в ответ никакого желания смотреть не имеет. Не то чтобы сообщениями звенеть. А Бакуго смотрит. И дальше по накатанной происходит.       Нет, не бесится. Фыркает. Губы поджимает и на подушку откидывается с некоторой толикой разочарования от собственной непроходимой твердолобости.       Кто по гороскопу Тодороки? А, Козерог. Тодороки — Козерог, а Кацуки вот — баран. Именно баран, не Овен. Притом, самый, что ни на есть, блять, настоящий. Схлестнулись они своими рогами-копытами, и все тут.       Кацуки секунду-другую думает о том, что, по ходу, в край фляга засвистела уже и отъехала, если он о гороскопах задумался. Впору Розовой и Джиро звонить, и устраивать с ними девачковую метасессию с гаданиями на кофейной гуще и прочей эзотерической хурмой.       А потом сразу и в дурку можно. Там уже без объяснений взять должны. Кацуки даже сопротивляться не станет — он доброволец.       Но пока он валялся и предавался унынию, как последствию собственного слишком длинного языка и вспыльчивого характера, проклиная оказавшуюся крайне недальновидной прозорливость, ничего не изменилось. Тодороки не написал, никакое тупое двумордое фото тоже не прислал, а Кацуки себя на мысли ловит, что лежит и, ну, понимаете —       сожалеет об этом.       Ему бы вставать пора, в душ идти и завтракать, а он — ноет.       Пиздец.       Да, пиздец. Да, приехали. Кацуки, твоя остановочка, на выход. А что ты хотел? Ну, вот на что ты рассчитывал?       Что ты его шпынять, значит, как первокурсника, будешь, а он каждый раз на попятную идти и характер твой дерьмоблядский терпеть? Так он никогда его не терпел. Он на твою дурь просто скидку делал и не реагировал.       А ничего Бакуго не хотел. И ни на что не рассчитывал. Все проблемы от того, что обо всем, о чем подумать надо было давно — спокойно так сесть и самому с собой разобраться — он не думал. Мысли назойливые откидывал, отмахивался от них и шел дальше. Хорошую мину при плохой игре неосознанно строил, натягивал и продолжал дурить. Потому что менять что-то — страшно, и зачем, главное, — непонятно. А так, как есть, хоть и хреново — но знакомо. Кацуки такой подход на самом деле не одобряет, но деваться некуда.       Вот он сам себе и противоречит. Случайно Тодороки откроется, и сразу в раковину обратно бежит. Ну кто так делает, Кацуки? Человек же тебе верит. Он же все понимает. Он вообще быстрее тебя своей головой располовиненной все сложил и склеил. О тебе же самом. Про тебя же догнал и понял.       Потому что никакой Тодороки не тупой. Из вас двоих только ты — баран. И когда к тебе по-человечески, то ты в отместку — по-скотски. И живи теперь с этим, как хочешь. А для начала умойся.       И Кацуки умывается. Есть ему не особо хочется, но здоровый образ жизни не отменяется даже при активном кризисе личности. Поэтому Бакуго завтракает (чем-то), пьет теплое (что-то) и идет собираться. Он же сам себе пообещал, что будет выглядеть с иголочки. Он сын бывшей модели и работника дома моды, на минуточку.       Он в шмотках, как бы, на секундочку, разбирается.       И пока достает свой лучший прикид, думает. Не глубоко, но хоть сколько-нибудь. Осторожно пробует эти мысли, смакует и каждый укус — на вкус как разминирование.       Половинчатый к нему с того самого спортивного фестиваля тянулся. Ну, если не тянулся поначалу, то уж точно, как ошпаренный, не отскакивал. Это Бакуго реками яда изливался и брыкался, в приступах заходился, а Тодороки — никогда не сопротивлялся. Ни их спаррингам, ни волей случая партнерствам то здесь, то там. Он дружить с ним хотел, а Бакуго его отвинчивал, отворачивал, орал дебилом. Почти как с Деку, только Двумордого бесталанным назвать никак было, но тупым — всегда пожалуйста. Что за манера вообще всех, кто к тебе тянется, нахуй слать?       А Тодороки все равно упрямо, с присущей ему айсберговой невозмутимостью другом его называл и рыбьими глазками не моргал. Всегда подчеркивал, как к Кацуки относился, что бы там Бакуго сам о нем ни думал. Как будто важно ему это было, наследному принцу героики, Кацукино место обозначить рядом с собой.       Которое: близко.       Вот Тодороки с ним на обеды ходит, компанию составляет. Ничего особенного, все, как всегда, сто раз так делали.       Вот он не отказывает ему, когда Деку сливаться начал на свидания. А вот — голову его дурную баюкает, не шелохнется. На заброшку ездить предлагает и причуды выгуливать, когда оно самому Тодороки — ну совсем никуда не упало. А на Бакуго — рухнуло. Но Половинчатый с ним все равно полтора месяца исправно катается и пятки ему огнем лижет да черепушку примораживает на плюс ультра.       На десерт — книга долбанных рецептов. Хуком справа прямо под дых.       А вот — ты, Кацуки, на гребаное селфи вздергиваешься, как осел. Ну, как тебе? Классно, правда?       Хуясно.       Бакуго себя дураком законченным чувствует и цепочку с красными бусинами на шею цепляет. Когда он так в последний раз выряжался? Кацуки и не вспомнит. Но сегодня почему-то отчаянно надо. И в грязь лицом не ударить, и желательно никакое чужое не разбить.       Что ему теперь делать? Прощения просить?       А оно Тодороки вообще надо — извинения его сраные? Что с них толку, если Бакуго через день опять свернет не туда или чью-то шею, и по Половинчатому проедется?       Он поэтому всех нахуй со старта и слал. Потому что — злая собака. Не подходите близко, покусает, сожрет и не заметит. Не умеет он не ранить тех, кто близко подходит. Изуку вам об этом целую книгу написать может и наизусть пересказать. Да только не станет, потому что Бакуго для него важен. Бакуго он все давно простил, забыл и отпустил.       А Кацуки на костылях как ходил, так и дальше пойдет. И хрен куда на такой карете доедет.       Но ладно. К черту. Сколько можно об одном и том же, и по десятому кругу? В таком темпе вальса ничего не изменится, только еще больше закрутится и, без того в голове на максималках выкрученной. Думай не думай, а делать-то все равно что-то придется.       Если оно, Кацуки, конечно, надо.       А оно надо?       И тут Бакуго в зеркало на себя смотрит, с ног до головы взглядом окидывает и к глазам возвращается.       Точно надо?       Бакуго фыркает, дергается, ключи с полки подхватывает и уходит. Надо — не надо. Какая разница. Половинчатый, как минимум, заслужил от него пару ласковых.       Извинений, в смысле. А не вот это вот все.       Бакуго в студию приезжает ровнехонько к полудню — не опаздывает. Его встречает менеджер, что-то щебечет приветственно, но он ее останавливает и спокойно так, между делом, извиняется. Говорит, день вчера непростой был. Пусть на себя лично не принимает. Менеджер ему неловко улыбается, кивает и продолжает щебетать, как ни в чем не бывало. Она уже тоже привыкла, как и весь персонал агентства. Кацуки не думает, что это хорошо. Кацуки просто по-другому не умеет.       И когда над его лицом снова кисточки гримера летают, в комнату, где их готовят, заплывает Половинчатый вместе с Деку.       Изуку улыбается, машет приветственно, к своему креслу проходит и давай болтать с визажистом, улыбаться во все тридцать два. Ну или сколько у него их там, зубов этих, осталось.       А Кацуки смотрит на Тодороки — недолго. И все, на что его хватает — короткий кивок.       Браво, Бакуго. Победитель по жизни.       Он даже не знает, ответил ему Половинчатый или нет. Бакуго больше на него не смотрит, потому что глаза отчего-то сразу высохли. И проморгаться хочется. И отвернуться. И вообще уйти.       Моргнуть ему разрешают, а все остальное — нет. Гример его крепко в кресле держит и колдует над тем, чтобы тут не блестело, а тут — тень естественную отбрасывало. Тень у Кацуки падает только на чувство собственного достоинства, и он подозревает, что кисточки гримера тут вообще не при чем.       А Тодороки каменным изваянием в свое кресло опускается, о чем-то там переговаривается и на Кацуки никакого, ни малейшего внимания не обращает. Как будто и нет его тут, Бакуго этого вашего. Лучше бы его, наверное, и не было здесь. В этом уж Кацуки никак не сомневается.       Видеть Тодороки после трех дней переписок и суток угрюмого молчания — странно. Кацуки думал, что самой большой проблемой будет их неловкий недофлирт, но он же эту проблему успешно нивелировал психами бешеными. Ну хоть здесь молодец, хоть здесь — справился.       Вот в чем действительно сомневается — так это во вменяемости ведущего и затее всей этой, черт возьми, программы. Он с вопросами, присланными менеджером, бегло ознакомился, и на первый взгляд — ничего особенного. Но чего Бакуго не ожидал, так это того, что над ними вдруг начнут смеяться.       Над ними. Над героями.       Даже больше.       Над Тодороки и его любовью к еде.       Ржут. В зале.       И ведущий сам так выглядит, что еще секунда — да покатится и со смеху, и со стула своего блядского, вертлявого.       Кацуки на все это смотрит и в ладонях вспыхивает — он гасит. Такое точно никто не одобрит, вот так — явно нельзя. А что можно?       Ну, пожалуй, рот открыть можно. И нужно. И несколько дохрена смелых прикрыть. Он потом обязательно попросит менеджера далеко послать и ведущего, и продюсеров, и программу эту гадскую. Герои в повседневной жизни, хах?       Над которыми что — посмеяться собрались, что ли? Охренеть не встать.       Кацуки про себя скалится. Вот как, значит. Расслабились. Память короткая.       Ну, славненько.       Бакуго искоса взгляд на менеджера бросает, а она в углу стоит, и сама на него в ужасе смотрит. Не этого они все ждали, да, явно? Что их сюда приведут для чего? Чтобы показать, какие герои на самом деле — люди неловкие? Только в костюмах своих по улицам бегать да плохишей раскидывать горазды?       Ой ли. Ну ладно. Бакуго шеей хрустит и на Тодороки оборачивается. Половинчатый выглядит так, как и часто: не понимает. Снова теоремы да сложные формулы в уме вычитает и складывает, а они, ну — умножаются. Не вдупляет он, не догоняет мозгами разноцветными, какого хрена в еде кто-то что-то смешное нашел. И у Бакуго, знаете — тумблер срабатывает. Такой, что сразу до отказа.       И безотказно.       — Соба, — гремит он со своего угла. — Холодная.       И весело всем быть в одночасье перестает.       Зато Бакуго про себя улыбается. Бакуго сейчас веселее всех. Под кожей прям теплом заливистым веселье разносится. И когда Тодороки на него взгляд непонимания обращает, он не отворачивается.       Не парься, Двумордый.       Сейчас им Бакуго напомнит, благодаря кому все эти люди вообще смеяться могут.       А ты лучше успокойся и продолжай не вдуплять. Теоремы там разгадывай, сложные формулы. Но лучше не напрягайся. О тарелках думай.       Не такие уж и плохие они у тебя получаются.       

***

      Лучшая защита — это нападение.       А если действовать, то на опережение.       Бакуго надеется, что его стратегические навыки все еще на высоте, когда выходит из съемочного зала и спешит в гримерку. Коротко перекидывается парой фраз с менеджером, которая и без его трехэтажных недовольств все давно поняла и выводы сделала. Она у него, на самом деле, толковая. Бестолковую бы и не нанял. Кацуки зря на нее орет. Сам знает.       Поэтому долго ему объяснять свою позицию не приходится: дамочка уже семенит к продюсерам с выставленным вперед припудренным носиком под чеканный шаг лакированных черных туфель. Что ни шаг, то расстрельный. И сама она — ходячий детонатор.       Умница. Хоть кому-то здесь можно доверять.       Сейчас менеджер им вставит так, что неделю ходить не смогут. А на вид ведь: миниатюрная, щуплая, прямо задохлик. И очки такие — большие, за которыми глаза еще больше кажутся и как будто вечно испуганные. Но на самом деле — настороженные, бдящие. Кацуки с первого взгляда на нее понял: у такой все везде в порядке будет, всех заебет, но отполирует до блеска. То, что надо. Поэтому менеджера он своего уважает и на любые разборки от своего имени без слов благословляет.       Таких, как она, часто ни в грош не ставят и недооценивают. А зря. Она хоть и маленькая, но по напору отбитому бронепоезду не уступит. И Кацуки выдыхает спокойно, что хоть об интервью не приходится заморачиваться.       Ведь он, ну типа. Спешит.       И когда до гримерки практически добегает, видит, как Половинчатый уже с Деку прощается. Плечом ведет, отмахиваясь на отвали, мол, все у него в порядке. А Изуку-то не дурак. Изуку-то явно уже все своим ищейковским носом пронюхал, только пока не понял, что именно так ноздри во всем виде Двумордого щекочет. И Бакуго видит, что Деку смотрит на разноцветного настороженно, прищуривается.       Ну и долго ты, Кацуки, стоять, как прибитый, будешь?       Он делает шаг вперед, а Половинчатый — нахрен. Видимо, тоже — спешит.       И у Бакуго на подкорке где-то до тошноты царапает осознанием, что — из-за тебя, кстати. Ну просто, чтобы знал.       Кацуки на спину (высокую) смотрит, пока она по коридору студии к двери удаляется, и почему-то с места сдвинуться не может. А ведь собирался. А ведь даже — хотел. Только понимает, отчетливо понимает, что если шаг сделает, то сорвется. Не понятно нихрена, куда именно — то ли с катушек, то ли в какую-то очередную бездну, но на ногах ему явно не устоять. И слова, которые нужно, которые хотел сказать — снова в глотке застревают комом. Ни туда, ни сюда лезть не собираются.       Это чтобы ты, Кацуки, задохнулся. Это тебе вот — наказание за мудака.       — Каччан? — из ступора его вырывает Изуку, что стоит в проходе гримерки и смотрит на него внимательно. Сканирует, прогнозирует, не Изуку — а вычислительная машина.       Бакуго моргает, встряхивается.       — Все в порядке? — и в голосе тревога, хоть и легкая, но такая живая.       — Тебя подкинуть до Юэй? — глухо спрашивает Кацуки, игнорируя вопрос друга.       — А, ну… Если тебе по пути, то…       — По пути. Дуй к машине, я догоню, окей?       — Каччан!..       Бакуго оборачивается на Деку.       Опа, а когда это он с места, оказывается, сдвинулся?       — Извини, ничего, — буравя Кацуки взглядом, вдруг произносит Изуку. — Я подожду у машины, — спокойно говорит он и скрывается обратно в гримерке. Наверное, чтобы вещи свои забрать. Ну или бог весть еще почему.       А Кацуки… А Кацуки каким-то очень быстрым образом оказывается у двери на выход, а потом — за дверью. И видит, как у выезда с парковки припарковался Половинчатый и стоит, нырнув головой в телефон. Такси, наверное, вызывает. И с виду весь — как огромная ледяная глыбина. Подойдешь, и сразу до минус двадцать холодом обожжет.       Двумордый он такой: с двух сторон обжигает. И льдом, и пламенем. Когда захочет.       Кацуки про себя хмуро цыкает и идет вперед.       «Такси», так сказать, прибыло.       — Полов… Тодороки, — хрипит он, равняясь с Двумордым. — Надо поговорить, — давит он из себя, едва ли с кровью не выхаркивает. Потому что, ну да, надо. Ему.       А надо ли Тодороки?       Тот глаза поднимает и лицо каменеет. Застывает, как изваяние, пока он долю секунд на Кацуки смотрит глазами своими разноцветными и палит так, что, хотел бы — уже спалил.       — Я не в настроении, Бакуго, — припечатывает он пресно и холодно, и снова в телефон упирается, что-то там в нем клацает.       — Никто не в настроении, шоу — гребаное дерьмо, эти ублюдки еще по ушам полу…       — Ты хочешь поговорить о шоу? — вздергивая бровь, едко перебивает глыба.       — Нет, — честно и рвано.       — Мне все равно. Не сегодня.       Ауч.       Кацуки с секунду мнется, решается.       Оу.       Нет, блять, сегодня.       Все же.       Нет, сука, прямо сейчас.       Потому что если не сегодня и не сейчас, то потом Кацуки за себя уже не отвечает. У него только на сегодня фора перед самим собой официально оформлена: он спал четыре часа. Вдвое меньше, чем привык. Поэтому сегодня он официально освобожден от любых мыслительных процессов под грифом: «А что будет дальше?»       Ничего дальше не будет, если не сегодня и не прямо сейчас. И сказать он хотел много, и говорить надо долго, и произносит он:       — Я идиот.       Браво.       Тодороки отрывается от телефона и смотрит на Бакуго какой-то миг исключительно по-Тодороковски: луп-луп. Два круглых глаза как обычно: один в Бакуго, другой — насквозь. И между ними студеный ветер свистит, захлебывается.       — Это вопрос?       — Нет.       — Что тогда?       — Декларация.       — А, — Тодороки безразлично жмет плечами. Ну да, а то он не знал. — Слушай, я правда не в настро…       — Я идиот, что так отреагировал на твое фото, — выпаливает Бакуго на одном дыхании и отводит взгляд. Жмет руки в карманах джинсов и вперивается взглядом в асфальт. Асфальт, конечно, как и всегда, такой же, как и везде — ничего интересного. — Я же… я тебя задел? Я не хотел.       — Не хотел? — скупо переспрашивает Тодороки, как будто уточняет срок годности моти и не опасно ли будет его сожрать.       — Нет.       — А мне показалось, ты был очень убедителен.       — Я убедительный идиот, договорились? — фыркает Кацуки и взгляд свой бросает верх, чтобы вляпаться во встречный, который — параллельный самому Кацуки. Не в него, а мимо.       — Ладно, — снова жмет плечами и окидывает взглядом парковку, а когда замечает то, что искал, сухо произносит короткое и прямое: — Мне пора.       Перехватив на плече сумку покрепче, Двумордый даже не смотрит в сторону Кацуки, когда якобы прощается и идет к прибывшей машине.       А у Кацуки тот самый застрявший ком в горле вдруг взрывается. Разносит к чертям сосуды, артерии и рваной раной хрипящее горло оставляет свисать подпаленными ошметками. Мол, ну извини. У тебя шанс был — ты шанс проебал. Все честно.       Бакуго смотрит снова на уходящую спину и думает: много их еще в жизни у него будет?       Скольким еще он вынужден будет смотреть вот так вот — вслед?       Изуку ведь, несмотря на то, что по-своему рядом остался, все равно ушел. Туда, куда его Бакуго с собой звал, он с ним не пошел.       А Тодороки вот — оставался. Пока его Кацуки самостоятельно не отослал. И, видимо, даже чаша терпения арктической индифферентности Двумордого свой край знает. Не бесконечная. Бакуго почему-то кажется, что если он сейчас в эту машину сядет, то — все. Что именно «все» — не совсем понятно.       Но совершенно точно, что никаких выгулов причуд больше не будет. Никаких обедов и ужинов после миссий, никакого холостяцкого братства и подарков, которые три года своего часа ждут. И десять лет безмолвного партнерства между ними сотрутся в пыль под ногами, как на этом самом асфальте, что крошкой осыпается под тяжелыми шагами Кацуки, пока он нагоняет и крепко хватает уходящего напарника за руку.       — Тодороки, — сжимает он чужое запястье и немного тянет обратно. К себе.       У Тодороки в глазах в ответ на его метания — пламя преисподней пляшет в диком танце и чертями заходится. И смотрит он на Бакуго почти с ненавистью — злой и неприкрытой. Как раньше мог на папашку пырить или на любого, кто поперек дороги вставал. Так, чтобы прямо здесь кучкой пепла оставить и даже не оглянуться. Половинчатый, когда бесов наружу выпускал, то пострашнее безумного братика был. Потому что тот просто — поехавший.       А этот — в светлом уме и при добром здравии уничтожит.       И поперек его дороги теперь только Бакуго. И Бакуго взгляд этот жрет, не отворачивается, пока его самого сжирают заживо в ответ.       — Бакуго… — внутри Тодороки клокочет предупреждениями о грядущем шторме, а Кацуки.       Ну а что Кацуки?       Он спал сегодня четыре гребаных часа, что с него взять?       — Я, блять, не хотел, ясно тебе? Я идиот. И мне жаль.       Кацуки не нравится ничего из того, что он говорит. В его голове все эти драные слова звучали намного изящнее. Не то чтобы он репетировал — еще чего. Не то чтобы Половинчатый действительно принцесса, перед которой прощение вытанцовывать надо. Он вообще впервые в жизни перед ним за что-то, вроде бы как, извиняется.       Извиняется же? А где тогда, а как…       — Извини.       А вот.       — Пожалуйста.       Здрасьте.       Бакуго губы жмет, но чужое запястье не отпускает. Рука у Половинчатого холодная, а взгляд — горючий. И то, и другое — жжется, и Кацуки обжигается. Позволяет. Потому что, во-первых, заслужил.       А, во-вторых, ему-то огонь не страшен. Справится.       Вот только Тодороки долго на него смотрит. Не мигает, не дергается, а глазами в глаза. И Бакуго вспоминает, что еще тогда, во время переписки, хотел в эти зеньки разноцветные уставиться и что-то там понять, узнать, но на деле — ничего в них не написано. И ничего не понятно.       Сколько бы Бакуго не смотрел, а все равно — ничего для себя не узнает. Кроме, пожалуй, того, что никому тут его извинения не нужны.       Половинчатый, как говорит Изуку, очень хороший друг.       Но Половинчатый — не Изуку. Он всех подряд за все подряд не прощает. Даже близким скидок не делает. Особенно близким никакие акции душещипательной щедрости на ровном месте не светят.       А другом Кацуки ему стать не позволил. Десять лет прошло, но он на это так и не пошел.       Поэтому в какой-то момент Бакуго запястье Тодороки все-таки отпускает и делает шаг назад. Срывает свой пристальный взгляд с петель напротив, и — отступает. Собственно, сказал, что хотел. Хоть и коряво. С Изуку когда-то намного лучше получилось. С Тодороки вот не получается буквально       никак.       Бакуго это «никак» с трудом сглатывает. Кивает самому себе и руки в карманы снова заламывает. Еще чуть-чуть, и все это его разбесит, как всегда, заведет — лучше уходить. Он и уходит.       Разворачивается и бредет к машине, возле которой тревожным маячком светится зеленая макушка. И Бакуго почему-то про себя уверен, что Изуку все видел и все наблюдал. И что сейчас в машине его ждет, скорее всего, второе интервью — такое, что первое вообще детским садом покажется. А, может быть, и нет.       Потому что у Изуку с мозгами временами полный бардак, но все-таки — куда получше Кацукиных будет. У него с эмпатией никогда помех в эфире не было.       Да и, знаете, к черту.       И мозги, и эмпатию, и…       И дверцу такси, что позади Кацуки легонько хлопает.       У Кацуки тоже — хлопает. Жестяными дисками прямо по мозгам, и бренчит, вибрирует.       Между лопаток сводится чем-то липким, вязким и непрошенным. Бакуго плечами ведет, наваждение скидывает и отшатывается от самого себя, чтобы — не думать.       Не надо больше вообще ни о чем думать.       Если бы ему кто лет пять назад сказал, что Кацуки перед Тодороки за что-то извиняться будет, Бакуго бы такого невиданного смельчака на месте бы в угольки обратил, а потом и Тодороки в придачу — просто так, на всякий случай.       А пять лет спустя мифического не случившегося вдруг получилось — наоборот.       И Кацуки как-то грустно на все это усмехается.       Тц.       Он же сам Тодороки сказал: нравится ему позади их всех оставлять. Всех до единого.       Не заметил только, как оставил и того, кто никогда на его пути не стоял.       Всего-то ближе, чем многие.       Всего-то…       Рядом.