Последнее задание

      

Три года спустя.

      Человеку нужен человек.       А Бакуго Кацуки нужна реанимационная, блять, бригада! Для оказания первой, сука, и последней помощи!       — Я не смогу, — мямлит в панике Деку, замерев перед зеркалом.       — Что ты, блять, не сможешь? — фыркает Кацуки, поправляя манжеты. — Сказать «да»?       Изуку съеживается до размеров атома и заламывает руки. Ну, так не пойдет. Объяснять потом Булке, с какого черта от Деку ноль да нихера осталось — так себе идея.       Особенно в такой день.       — Мидория, — Половинчатый вырастает позади Изуку и ободряюще кладет ему на плечи свои лапы. — Все будет хорошо.       Изуку растерянно, лихорадочно кивает, глядя в отражение. На губах нервным танцем пляшет неуверенная улыбка. В то же отражение Бакуго закатывает глаза так, что видит затылок собственного черепа.       Ничего нового. Здрасьте.       Звучно фыркнув, Кацуки подходит к своим слипшимся, как пельмени (прости, господи), одноклассникам, напарникам, очень, знаете ли, важным людям. Выдергивает Мидорию из лап Половинчатого и разворачивает к себе, крепко хватая за плечи. Смотрит прямо, настырно, опасливо наклоняясь к Изуку ближе.       — Возьми себя в руки, Деку, — низко гремит Кацуки, стискивая пальцы крепче. — Мы готовились к этому дню гребаный год, ты знаешь Булку всю свою жизнь, и у тебя всего одно простое задание на сегодня — не грохнуться в обморок раньше тетушки Инко.       — Н-не т-такое уж и простое з-задание, — мямлит Изуку, дрожью заходясь в лапах Бакуго.       — Кацуки, ты не помогаешь, — с укором чеканит Тодороки за спиной Мидории.       — Шото, тебя не спрашивали, — не глядя на благоверного, в ответ отрезает Кацуки. — Изуку, блять, — Бакуго чутка встряхивает и без того трясущийся кленовый лист за плечи. Тот поднимает на него потерянный взгляд, в котором сигнальными огнями бьет тревога. И чего ты так боишься-то, боже? — Тебе нечего бояться. К сожалению, Очако уже тебя выбрала. Лет тринадцать назад. Она не сбежит, — с монументальной уверенностью произносит Бакуго и легко усмехается. Смягчается немного и хватка пальцев на плечах друга слабеет. — Расслабь булки. Не Булки, а свои, — от изящного дополнения Изуку краснеет, как по щелчку, всеми оттенками красного по Пантону. И воздух, как рыба, ловит, словно задыхаться начал. А, он начал. Да что ты с ним сделаешь? — Ты короче понял, — отмахивается Кацуки и позволяет себе как будто погладить бедного Деку по плечам.       Пиджак он погладил, ясно вам?       Тц. Щас, разбежались, Изуку еще обнимать, конечно. Не повод для объятий.       Половинчатый хмуро смотрит на Кацуки, возвышаясь над нерадивым женихом. На морде — типичная морда немого неодобрения. Под мордой — криво повязанный галстук.       Да блять. Кацуки с ними поседеет быстрее, чем они выйдут из комнаты жениха.       — Так, ты, — Бакуго тыкает пальцем в сторону Деку, — выдыхай. Все ровно будет, сядь посиди, — и сажает принудительным образом Изуку на стул. А тот тут же что-то неразборчивое себе под нос бубнеть начинает. Ясно, потрачено. — А ты, — Кацуки поворачивается обратно и тыкает пальцем в Тодороки, — кто тебя, блять, учил повязывать галстук?       А никто по ходу. У Тодороки лапки.       Бакуго дергает на себя Половинчатого за галстук, павший нелепой смертью от корявых геройских пальцев. С бескрайней сосредоточенностью и нескрываемым недовольством начинает исправлять ошибки (прошлого) Тодороки.       Фыркая и бесшумно матерясь.       Вскидывает разок глаза вверх (все еще бесит) и ловит внимательный разноцветный взгляд.       — Что? — спрашивает Бакуго, опуская глаза и вплетаясь ими в узлы галстука.       — Ничего, — лживым шелестом проносится над головой обманчиво-невинный голос.       — Что ты смотришь так?       — Просто.       Да если бы с ним все было просто, а!       — Шото, — Кацуки предостерегающе тянет узел. Туго тянет.       Тодороки даже не кашляет. Но выглядит так, будто очень этого хочет.       — Ты… кхм… Такой сосредоточенный. Это… — хрипит Тодороки, и Кацуки, так уж и быть, над ним сжаливается и расслабляет галстук до вменяемого состояния. — Сексуально.       Кацуки вскидывает вверх бровь, взгляд, мог бы — и самого себя вскинул. Жаль, не время и не место.       Некоторые вещи, конечно, не меняются.       Но это даже хорошо.       Поэтому Бакуго фыркает и в наглой усмешке губы тянет. Разрезает невидимым ножом уплотнившийся в пространстве между ним и Тодороки воздух. Это дело привычное.       — Не перегрейся, Тодороки.       — Не перегреюсь, — спокойно отвечает рефрижератор с рыбьей физиономией, важно кивая. — Спасибо.       — Пожалуйста, — мурлычит Бакуго, и легонько треплет Половинчатого по щеке. Можно сказать, даже ласково.       Но лучше не говорить, конечно.       И внезапно хмурится. Сводит брови к переносице, пытаясь выудить из сборов лихорадочного утра важную деталь.       — Мы же покормили Морду перед выходом? — с неуклюжей опаской и хрупкой надеждой спрашивает Кацуки.       Тодороки бледнеет. Ага.       — Я думал, ты покормил ее, когда встал.       — Нет, я же орал тебе из душа, чтобы насыпал ей корма на весь день.       — Из душа? — рыбьи омуты недоуменно бегают по стенкам глазниц в поисках ответов.       — Да, пока ты делал кофе. Ты не слышал? — половинчатая голова решительно машет из стороны в сторону. — Черт. А сам не догадался?       — Я привык, что ее кормишь ты, потому что раньше встаешь.       — Да тебе нельзя доверять питание, ты же вечно путаешь корм с лакомствами!       — Я не путаю. Но ей нравятся те мятные подушечки…       — Морда водит тебя за нос, а ты ведешься, как ребенок.       — Нашу кошку зовут Ха́на, — настойчиво фырчит Шото, морща нос.       — Морда. Она откликается на Морду. Ты — хреновый хозяин, а Морда снова будет драть диван, пушистая срань! — фыркает Кацуки, стреляя в Шото алыми молниями на поражение.       — Ну… — задумчиво хмыкает Половинчатый, вздергивая нос. — Едва ли ему уже будет хуже.       Бакуго смотрит на Тодороки снизу вверх, пока тот, конечно же, смотрит на него сверху вниз. Так-то Шото, может быть, и прав, но… Да хрен с ним. Кацуки прыскает одновременно с Половинчатым. И стоят такие оба.       Тихонько хихикают.       Как дураки.       Утречко у них и правда вышло грандиозным. Наступило и сразу по ним. Подъем в пять утра, душ и завтрак наспех, сборы наперегонки, полеты по квартире с этажа на этаж в попытках не задавить мельтешащего под ногами кота — успокоительного захотелось хлебнуть вперед кофе. Каким, блять, волшебным образом потерялись запонки сначала Половинчатого, а следом самого Бакуго — загадка, если сам Кацуки их с вечера подготовил и оставил на туалетном столике.       Зато разгадка наблюдала за их парной вакханалией хитрющими гетерохромными кошачьими зеньками и прекрасно себя чувствовала. Ей вообще было лучше всех. Жопа, как чувствовала, что нихрена ей утром еды не перепадет, поэтому набедокурила заранее.       Продуманная, что пиздец.       Она — то есть, жопа, то есть Морда, ну ладно — Ха́на — появилась в их жизни два года назад на двадцать шестой день рождения Тодороки. Когда Кацуки увидел в приюте один глаз желтый, другой зеленый, а на половину белой морды красующееся рыжее пятно, то понял сразу — оно. Маленький комок из шерсти и гнева флегматично зыркал на него сплющенными глазенами и не шел на руки, смешно перекатываясь по вольерчику с лапы на лапу. Бакуго для верности даже моргнул: ну, не кажется же, да?       Не кажется.       Вот это прикол, конечно. Такой шанс упускать нельзя.       Знал бы, конечно, Кацуки на что он подписался… А, блять, все равно ничего бы это не поменяло.       Киришима, который отправился за подарком вместе с ним, всю дорогу до дома умилялся мужественности и внимательности братана, пока сам братан, то есть, Кацуки, вел машину в праведном охуевании от поворотов судьбы.       Чтобы он да собственноручно привел в дом еще одного кота?       Тц.       Привел, короче.       Потому что тот, что двухметровый, хоть и не ныл вслух о том, как же ему хочется о мяукающем недоразумении заботиться, то и дело залипал на фотки чужих животных в сети, то и дело кормил всех уличных котов на своем пути и обреченно вздыхал, останавливаясь у зоомагазинов.       Эти охи и ахи императорской наложницы в какой-то момент Кацуки так осточертели, что кота он решил взять в принципе назло Половинчатому.       Хотел? Держи.       Да только Морда, которую Половинчатый так незаслуженно нежно окрестил Цветочком из-за кляксы в половину кошачьей морды, плевать вообще хотела, кто о ней там мечтал и тайно воздыхал. С первых же дней своего пребывания в пентхаусе, в жертвы кошачьей тирании она избрала исключительно Кацуки.       Тодороки, конечно, впал в некоторый ступор, когда Бакуго вернулся домой и достал из-за пазухи разноглазую кошку с пятном у правого глаза. Внутричерепное половинчатое давление подскочило и закоротило процессоры до искорок перед глазами. Бакуго грешным делом подумал, что так себе пранк, конечно, вышел и, возможно, не следовало брать настолько буквального котенка, но…       Но в следующий миг Тодороки протянул к комку свои загребущие лапы и весь следующий месяц из этих самых лап Морду не выпускал.       А стоило малявке освоиться, как она быстро определилась, от кого в этом доме получит пряники, а кто от нее самой затрахается очищать вещи перед стиркой и просыпаться с кошачьим хвостом на лице.       Так и вышло, что кошку-то дарили Половинчатому, но расплачиваться за подарочек приходилось Бакуго.       Как будто ему одного кота было мало, а?!       Но в целом…       В целом.       Морда, конечно, была умилительным созданием. За исключением тех моментов, когда две морды в четыре разноцветных глаза смотрели на Бакуго, всеми шестеренками тормозя мироздание и чего-то от Кацуки ожидая.       В такие моменты Кацуки хотел выть и орать, но зачем-то смеялся.       Смешно же, ну. Вы бы сами это только видели.       Отсмеявшись и сейчас, Бакуго вздернулся и вернул свое внимание к насущным проблемам. Дивану давно хана, ну, то есть Ха́на, и что бы Морда с ним не сделала — хуже действительно не будет.       А здесь и сейчас…       — Я могу отправить тебя к девочкам и проверить, все ли у них ок?       — Конечно, — соглашается Шото, и бросает взгляд на Изуку. Несколько хмурится. — А я могу доверить тебе Мидорию?       Бакуго фыркает в праведном возмущении. Не, ну ты обнаглел?       — Как собственную задницу.       — Так бы я не стал, — серьезно парирует Тодороки.       — А никто бы и не разрешил, — чирикает Кацуки нараспев, подталкивая Шото к выходу.       — Мидория! — Шото напоследок обращается к Изуку, заставляя того поднять все еще растерянный, но немного успокоившийся взгляд. — Все будет хорошо, — ободряюще кивает сплит-бошка. — Встретимся у входа в зал.       Изуку поджимает губы в улыбке, рвано кивая.       — Давай-давай, чеши отсюда, — поторапливает Кацуки, активно пиная Тодороки на выход. Тот вдруг останавливается у самой двери и в немую окидывает Бакуго взглядом.       И стоит.       А, ну, конечно. Как мы могли забыть?       — С тобой тоже увидимся у входа в зал. Через пятнадцать минут, заметано? — Бакуго тянется вперед и быстро целует Половинчатого в уголок губ. Половинчатый в долгу не остается и довольно мажет носом по носу.       — Заметано, — бросает он на пороге, а после осторожно закрывает за собой дверь.       Ну, умница.       Все еще и всегда.       Образцово-показательный и весь из себя.       Кацуки усмехается в закрытую дверь и медленно разворачивается на каблуках до блеска отполированных туфель. Встречает взглядом сгорбленную на стуле фигуру друга, уронившего голову в ладони.       Итак, началось.       Хотя…       Будем честны, началось оно еще год назад. Когда едва живой и переполошенный Изуку явился на порог их квартиры однажды вечером и заявил о том, что хочет сделать Урараке предложение. Мол, мысль эта снизошла на него по дороге из Академии, и он так в своих переживаниях увлекся, что не заметил, как забродил, и до их дома пешком доковылял. Ничего не оставалось делать, как напоить заблудшего героя (тоже мне) успокоительным, выслушать и заверить в два рта, что Булка ни в коем случае ему не откажет. Ответить примерно раз десять на вопрос «А точно?», при этом раз двадцать под суровым взглядом Тодороки сдержаться ляпнуть «Хуеточно», а спустя неделю, как задрот разродится и предложение все-таки сделает, окунуться в неподражаемую феерию под названием: «Помогите величайшему герою на земле сыграть свадьбу, а не в ящик».       Потому что со вторым-то опыта у них у всех хоть отбавляй.       А вот с первым… Опытным оказался лишь Кацуки. Потому что на его долю уже выпало быть шафером полтора года назад на свадьбе Пришельца и Киришимы. Правда с гиперактивностью этих двоих работы оказалось не то чтобы много. Самым важным делом было вовремя подавать мамкиному бунтарю носовые платочки, и, видит боженька, Бакуго за тот период стал бумажным магнатом. Но все прошло без сучка и задоринки.       Послужило, так сказать, разминкой. Перед, скажем так, основным забегом.       Потому что свадьба задрота и Гравити-Уравити за год приготовлений сделала из мальчика мужчину, а из Кацуки — фею-крестную.       И самое интересное, самое, сука, любопытное, что как бы Бакуго ни бухтел направо и налево, а большинство обязанностей сам на свои плечи взвалил, кое-что на Тодороки неохотно перекинув, и принялся делать дела.       Нахрена все это Кацуки?       Ну надо.       Каргу с отцом уговаривать пошить очередные костюмы, конечно, долго не пришлось. Ну, типа, от слова совсем. Как и подрядить менеджера следить за тем, чтобы ни один науськанный репортер ничего о свадьбе не прознал — тоже. За премию, конечно же.       Ну а сам Бакуго работал сверхурочно за большое человеческое дзен-буддистское «спасибо». И без «спасибо» обошелся бы, но вы попробуйте Деку заткнуть, когда в нем пластинку благодарности заело?       Не сказать, что Изуку весь такой без рук был и с какой стороны к собственной свадьбе подойти не понимал. Да и Булка тоже — мадам деятельная, ответственная. Хлопоты с ее стороны на себя бескомпромиссно взвалила женская бригада во главе с ошпаренной, опытной Розовой и смирившейся с неизбежностью судьбы Цую.       А вот Кацуки пришлось нормально так бодаться с Иидой, который везде со своим расписанием расписания лез. И если бы не Тодороки, то, наверное, давно бы очкарик вне очереди, но по расписанию в гробу валялся. Потому что нехрен, знаете ли, мешать главному шаферу делать главные шаферские дела, ок, да?       Шото же, на правах про-шафера номер два, рулил и выруливал там, где у Бакуго нервных клеток не хватало, а самому Шото они в Бакуго еще были нужны. Подхватывал всякие переговоры и договоренности, клиническим спокойствием успокаивая и ручной детонатор в виде Кацуки, и переполошившихся от одного его взвинченного вида всяких рестораторов, декораторов, организаторов, ебанатор…       Ну, всех, короче, Тодороки успокаивал прибрежной волной арктического природного хладнокровия.       И Кацуки без него, конечно, может быть, и справился бы. Но как хорошо, что не пришлось.       Справляться. Одному. С вот этим вот всем сумасшествием по спусканию Деку с потолка на рельсы адекватности.       Хотя, где Деку, а где адекватность…       Но попытаться-то все равно стоило!       Так вот.       В общем, годик у них выдался специфический. И, оглядываясь назад, в одном только Бакуго когда-то ошибся: Всемогущий на свадьбе задрота не в роли шафера, а вместо отца будет. Ревут, наверное, авансом сейчас вместе с тетушкой.       Но Кацуки их на мать оставил. Мицуки такое доверить можно. У них это семейное: как чувства отнимать, так в них и приводить. От винта, ага. Одной левой.       Дирижёр из Бакуго неплохой, но он, конечно, никогда не думал, что спасать мир попроще будет, чем помогать в организации свадеб. Особенно, когда о ней нежелательно, чтобы лишний нос что-нибудь унюхал. Киришима в свое время с этим не особо парился, но он и перед камерами не тушуется, а вовсю красуется. Публика его не отпугивает, она его охотно принимает, а он по ней и не парится. Как и Розовая.       Чего, конечно, не скажешь, про застенчивого Изуку. Который любое постороннее внимание к себе все еще с краснеющим трудом переваривает. Поэтому Бакуго сразу распорядился, что если они все хотят, чтобы Деку до алтаря добрался на своих двоих, то рты на замке надо держать, иначе он прилично сократит список гостей.       Ну типа. Поубивает их всех нахрен.       Потому что спокойствие Деку равно чуть меньше седых волос на загривке Кацуки. Так что это он, вообще-то, о себе в первую очередь думает.       Что бы вы там себе ни подумали.       Нет, были, конечно, и веселые моменты. Как, например, мордашка Тодороки, застывшая в недоумении, когда Бакуго ему на чистом японском объяснил, почему на свадьбу в американском стиле не стоит приходить в традиционном кимоно.       Причина?       Да простая. Нет, не дресс-код.       А просто, потому что Кацуки тогда будут откачивать в реанимации. Сердце у него потрепанное, его беречь надо. А он как бы не планировал помирать от приступа истерического смеха на свадьбе близкого друга. Хотя на Тодороки в хакаме и хаори на фоне смокингов он бы посмотрел.       Он, кстати, посмотрит еще. Ну и, было дело, видел уже.       Не ваше дело — когда и как.       (Ему понравилось.)       Но все же.       Все же.       Зрелище это, знаете ли, не для всех.       Поэтому пришлось Шото упаковывать в сшитый лапами родителей Бакуго костюм-тройку. Который, падла, сидел на нем так хорошо, что Бакуго еще на первых примерках перед свадьбой Дерьмоволосого понял: Половинчатый, конечно, про-герой, а мог бы быть и про-модель.       Он ему об этом не скажет, конечно же. Но хули толку, если Карга разноцветные уши все равно восторгами проорала!       Кацуки, впрочем, тоже не лыком шыт, а теми же Бакуго-лапами. Его собственный костюм на нем сидит с иголочки, предки на славу постарались. А еще, конечно, прямолинейно, в лучших традициях — топором в лоб — заявили, что в следующий раз костюмы будут шить только на личное торжество и слушать больше ничего не хотят.       Тц.       Ишь какие.       Как будто Кацуки против.       Как будто он сам об этом не думал.       Он даже додумался.       Но об этом как-нибудь позже. Не сегодня, ведь сегодня — не их день.       А…       — Изуку, — подает голос Кацуки и приближается к волнующемуся другу, чья нога отбивает нестройный ритм, дергаясь в припадке. Кацуки приседает напротив, аккуратно ладонью заходящуюся чечетку останавливает и сжимает чужое колено пятерней. Изуку вскидывает на него взгляд из-под кудрявой зеленой челки. Сколько ее не укладывай — один хрен — вьется во все стороны. — Расслабься.       — Легко сказать, — хмыкает Изуку, но нога его — бьющаяся — все-таки притормаживает бешеный танец.       — Ага, легко, — охотно соглашается Кацуки, взглядом ныряя в изумрудные колодцы. — Все нормально будет, правда. И совсем скоро церемония закончится, выдохнешь и останется только праздновать.       Изуку выглядит так, будто очень хочет согласиться со всем услышанным. Даже кивает для верности, но глаза предательски выдают внутреннее сопротивление.       — С-спасибо за все, К-каччан, — щебечет он надрывающимся голосом. — Тебе и всем вам за помощь.       — Тц, я на тебе еще отыграюсь, не отделаешься.       — Я не стану.       — А я все равно отыграюсь.       Деку дергается, но в уголках губ зарождается несмелая улыбка. Бакуго невозмутимо толкает его кулаком в плечо, усмехаясь.       — Хэй, ты муж Булки уже через… — выворачивает запястье и бросает взгляд на часы. — Десять минут. Давай, натяни плюс ультра на лицо и пошли. Нам пора выходить, Шото наверняка уже ждет.       Кацуки поднимается с колен и поправляет на себе костюм. Поворачивается к высокому зеркалу, коротко осматривает себя и, впрочем, остается всем довольным. А на что ему жаловаться? Красавчик.       Когда Деку рядом встает, Кацуки его на всякий случай везде отряхивает, окидывает оценивающим взглядом и только хочет поправить бутоньерку в нагрудном кармане, как Деку срывается и крепко его обнимает.       Лапами прям жмет к себе, и сам весь тоже — вжимается.       Ну не дурак, а?       У Бакуго на языке застревают слова возмущения о том, что вот только же костюм поправил, а? Ну что за телячьи непрошенные нежности и так не вовремя?       Но отчего-то молчит. Зачем-то руки собственные вокруг плеч задрота оборачивает и ободряюще похлопывает по спине.       Мда, приехали.       — Я бы никогда со всем этим один не справился, — шепот Изуку доносится до Кацуки по магистралям вне пространства и времени.       Бакуго тепло усмехается над чужим плечом.       — Ты и не должен был.       — И ты тоже не будешь, — важно заявляет зеленая катастрофа, отстраняясь и заглядывая в алые глаза напротив.       Бакуго лениво тянет губы в усмешке.       О, он в курсе. Охренеть, как в курсе, будем честны.       — Вставай в очередь, — ухмыляется Кацуки.       Изуку улыбается в лучшей манере довольной Деку-улыбки. Ну, наконец-то. Пришел в себя.       — Ладно, Деку, настало твое время! Нам пора шевелиться, — скалится Кацуки, сам себя стряхивая ненужные картинки мыслей о будущем, которые вовсю уже разыгрались в воображении. А стоило картинкам исчезнуть, как перед глазами снова помятый Изуку торчит. — Блять, ты такой беспорядок, стой, где стоишь! — и пока Бакуго настоящей, сука, курицей-наседкой над задротом кудахтает и снова всюду его поправляет, минуты и правда стремительно бегут вперед.       А следом за минутами и они оба, наконец-то, выходят из комнаты жениха и плетутся по коридору. Точнее Бакуго-то уверенно шагает вперед, а Деку ковыляет позади, снова бормоча себе под нос успокаивающие мантры. Тодороки они действительно встречают у входа в церемониальный зал. Высокого, в плечах разросшегося, стоит, аж сверкает — ну, жених.       Только не сегодня.       — Погнали, — вещает Бакуго, паркуясь у двери. — Деку, мы первые, а ты за нами.       Деку, шумно выдохнув, кивает. Малец подсобрался, приосанился, как в лучшие «Один-за-всех» годы.       Бакуго кивает Изуку в ответ, бросает взгляд с немым «Готов?» на Тодороки, и когда получает такой же немой кивок-ответ, открывает дверь.       

***

      Вот что-что, а сентиментальным Кацуки и правда никогда не был.       Все эти сопли в сахаре совсем не про него же.       И чего их на кулак наматывать, когда наоборот сам боженька велел радоваться?       Только возьми да не поддайся атмосфере всеобщей слезоточивости, когда белоснежная Очако своими микролапками топает к алтарю под руку с отцом. Бакуго глаз впереди стоящего Деку видеть никак не может, но зуб дает — ревет. А если не ревет, то изо всех декувских сил сдерживается, и глаза, наверняка, все равно блестят.       Впрочем, Кацуки не станет его осуждать. Кацуки лишь ловит улыбкой быстрый взгляд вскинутых на него оленьих глаз счастливой Урараки. И улыбается в ответ.       Где-то в толпе сто процентов ревет Киришима, промакивая лицо остатками платочков с собственной свадьбы. На его руке давно блестит золотая полоска, синхронная с той, что красуется на розовых лапах стоящей с ним рядом…       Жены. Обалдеть.       Да куда они такие взрослые все стали, а?       Куда-куда?       За пределы, конечно же. Все еще и всегда — это у них у всех и профессиональное, и, как оказалось, вполне себе человеческое.       Бакуго глазами находит Мицуки, и с усмешкой про себя отмечает, что и у той фонари на мокром месте. Карга вцепилась пальцами в рукав пиджака отца, и с улыбкой смаргивает слезы. А вот где настоящий потоп — так это в первом ряду, где в обнимку, спасибо, что хоть беззвучно, но ревут на пару Всемогущий и тетушка Инко. Надо было возле них, конечно, тазик ставить, тут просто платочками уже не обойдешься. Но возле них — Айзава.       Помянем этого старика.       В зале много гостей. Ведь у Деку, как ни у кого другого, много друзей. Много тех, кого он с охотой позвал разделить самый важный день в жизни. И есть в этой толпе лица, которые они видели еще по юности. Но каждое сердце пришедших сюда людей задрот своим волшебным декувским образом затронул.       Свой волшебный Деку-отпечаток на этих сердцах оставил.       Не говоря уже о том, что… Ну, об этом сегодня и правда лучше промолчать.       Если бы Изуку мог, он бы весь мир сюда позвал. Этот мир, возможно, даже пришел бы. Потому что если бы не пришел, то Бакуго бы его и в хвост, и в гриву погнал бы раскаленными розгами, пришпоривая коней всем известными взрывами в загривок.       А со стороны Очако для самого Бакуго много незнакомых лиц. И многие из них те, с кем она по долгу службы пересекалась в школах и детских домах, и лица эти тоже — через одного детские. Кацуки даже спрашивать не стал, почему одно кресло намеренно в первом ряду с ее стороны пустует.       Кацуки все и без всяких слов понимал.       А что же дальше, спросите вы, да?       Бакуго, честно говоря, ответить нечего. Ему бы кто подсказал, не помешало. Хотя, возможно, он бы даже слушать не стал. Есть, знаете ли, своя привлекательность в сюрпризах. И пусть он их по жизни терпеть ненавидел, но с годами — а теперь уже смело можно и так говорить — смирился с тем, что не все из них такие уж неприятные.       Случаются порой очень даже симпатичные.       Разноцветные.       Все из себя.       А Кацуки хочет все. И чтобы все — самые лучшие.       Он и сам на сюрпризы тоже, вообще-то, горазд. Все по первому разряду делает, когда надо. А надо Бакуго всегда и как можно больше. Так уж сложилось, что жизнь свою он живет не один.       И продолжать ее именно так и собирается — вместе.       Бакуго знает, что недолог час в очень похожем зале, одно кресло со стороны Тодороки тоже будет пустовать.       Ну а как иначе?       Хотя кого он обманывает.       Зал будет не такой, потому что зала не будет. Вместо него — святилище. Потому что Кацуки знает Шото, и знает то, что тот в кимоно упрется всеми причудами сразу и не отступит. Кацуки и не против. Он даже за. Сопротивление бесполезно.       Рано или поздно любой истории приходит конец, а за ней начинается глава совершенно новой. Это Бакуго уже успел выучить и понять. Научился отпускать и не держаться за поломанные ветки. Все равно по ним никуда не вскарабкаешься.       По веткам, может быть, и нет, зато…       Кацуки цепляет пальцами ладонь рядом стоящего Половинчатого и поднимает на него взгляд. Шото поворачивается к нему, аккуратно переплетая их пальцы, и в уголке губ появляется мягкая улыбка.       Бакуго смотрит на него — всего лишь мгновение, хотя кажется, как будто целую вечность. Может быть, потому что вечность как раз-таки смотреть на эту улыбку и готов. А на меньшее никогда уже не согласится.       Чужие клятвы срываются взахлеб с восторгом с чужих губ. Кацуки, если честно, их не слышит. Эти слова все равно не для него, а для тех, кто стоит у алтаря и крепко держится за руки.       Кацуки тоже — держит. И игриво подмигивает Тодороки в ответ на его улыбку.       Которая тотчас же становится шире, и пальцы — те самые — обхватывают ладонь Бакуго крепче.       Свою клятву Кацуки не расскажет никому, кроме Половинчатого. Скоро, очень скоро. Все выскажет.       И не все словами.       Ну а что тут еще скажешь?       Больше сказать-то и нечего.       Бакуго Кацуки в рот еб… в общем, на ху… иначе говоря, во всех позах имел любовную лихорадку, охватившую его бывших одноклассников.       И она его — тоже.       А то ли еще будет.       То ли еще у Бакуго Кацуки за пределами впереди.