13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

5 сентября 2014 года       Утро наступило быстрее, чем я была бы к этому готова. В 7:30 АМ прозвенел будильник на телефоне, прервав мои странные сны. Я лениво потянулась на кровати, выключила будильник, и поплелась в ванную умываться. Прохладная вода заставила меня окончательно проснуться (я специально по утрам настраиваю воду так, чтобы она была не очень тëплой, что помогает мне быстрее пробудиться), так что, умывшись, я бодро зашагала к себе в комнату одеваться. Моя походка была отрывистой, а руки, сжатые в кулаки, болтались туда-сюда — я изо всех сил старалась бороться с нарастающим напряжением в теле из-за вчерашнего.       У себя в комнате я расчесалась, завязалала волосы в тугой хвост и, сняв пижаму, переоделась в джинсы и небесно-голубой лонгслив с длинными рукавами. Ткань тëрла о линию на левом предплечье, напоминая, почему нужно держать рот на замке. Тяжело вздохнув, я достала из комода косметичку и принялась накладывать на лицо свой повседневный макияж — сначала уложила брови гелем для бровей, затем кисточкой припудрила лоб, нос, подбородок и щëки светлой мерцающей пудрой, подкрасила ресницы коричневой тушью, наложила на веки серые тени и накрасила губы увлажняющим блеском-бальзамом с лëгким персиковым оттенком. Теперь я готова. Осталось только позавтракать.       Из кухни доносился вкусный запах любимых безглютеновых блинчиков, которые мама так любит печь на завтрак. — Трис, ты уже оделась? Завтрак готов, — позвала меня мама, заглянув в комнату.

***

      Я пришла в школу одной из первых. Вестибюль был полупустым, пахло, как и всегда, — старым деревом и чистящим средством. Но сегодня этот запах казался гуще, казалось, сам воздух пропитался невидимой опасностью.       Первой угрозой стал Монти. Я услышала резкий стук и обернулась. Увидев его, я в ужасе замерла, стараясь дышать как можно тише, чтоб он не услышал и не заметил моего присутствия. Монти со всей силы ударил кулаком по своему шкафчику, рыча и что-то хрипло ругая. Нет, это не выглядело как обычная подростковая раздражительность. Он действовал с какой-то звериной яростью, и долбанув со всей дури по заклинившей дверце, резко потянул её на себя, так варварски, что открываясь, она едва не сорвалась с петель. Я инстинктивно отвернулась и быстро прошла мимо, удаляясь на относительно безопасное расстояние. Когда я остановилась напротив собственного шкафчика, я услышала, как слева, примерно в тридцати двух футах от меня, резко захлопнулась дверца Монти — сейчас он пройдёт мимо меня. «Хоть бы не заметил, хоть бы не останавливался», — думала я, стараясь изо всех сил делать вид, что я просто достаю свои вещи и не обращаю больше ни на что никакого внимания. Но он остановился. На несколько секунд, но я почувстовала спиной его хищный и цепкий взгляд, направленный в мою сторону. Намеренно задев меня плечом, он прошипел: «Праведница», и ушёл дальше. «Фух, пронесло. На этот раз пока ничего страшного не случилось», — подумала я.       Потом я увидела Брайса. Он вышел из кабинета английского. Одиннадцатиклассник двигался не как обычно — расслабленно и с ухмылкой, а быстро, почти по-военному. Мы почти столкнулись на повороте. Он поднял глаза и я успела рассмотреть его лицо. Оно не выражало ни единой эмоции, будто на нëм была каменная маска. Взгляд Брайса говорил сам за себя. «Ты знаешь. Я знаю, что ты знаешь», — прочитала я в его глазах. Ни слова ни сказав, он пошёл дальше, не замедляясь.       И тут, как из-под земли, передо мной появилась Кэт. — Хей, зомби, — шутливо поздоровалась она, и засмеявшись, заботливо спросила. — Ты чего такая хмурая? — Не выспалась, — буркнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не похоже, — она пристально посмотрела на меня, потом на мои неестественно спущенные рукава. — Ладно, твоё дело. Новости слышала? Я сделала вид, что копаюсь в рюкзаке. — Какие? — Про Ханну Бейкер. У неё сотрясение мозга и ребро сломано. И, представляешь, все говорят, что она сама во всём виновата. Что, мол, истеричка, сама нарывается. Да, она конечно здорово всем напакостила, ну блин, это уже перебор, не кажется?       Меня от этих слов чуть не вывернуло. Он сломал ей ребро! И теперь они говорят, что она сама виновата?! Я сглотнула ком в горле. — Да, — сказала я глухо. — Это просто ужасно! — мой голос прозвучал с надрывом, и я потупила взгляд, испугавшись, что спалилась перед подругой. Кэт дрогнула. Моя реакция явно её напугала — Трис, что с тобой? — Испугалась из-за новости про Ханну, вот и всё, — выдавила я и резко захлопнула шкафчик. — А сейчас мне нужно побыть одной, пожалуйста, — я подняла голову и с мольбой посмотрела Кэт в глаза. — Увидимся на обеде? — спросила она. — Да, давай, — согласилась я, и обняла подругу. Мне так хотелось поддержки, что я чуть не расплакалась, и мне необходимы были дружеские объятия, чтобы выдержать это. Кэт обняла меня в ответ, и сказала, чтоб я себя берегла, и ушла. Но я видела — она насторожилась. Вряд ли она так легко отступила, скорее, просто решила дать мне немного времени.       Я осталась стоять одна у своего шкафчика, прислонившись к холодному металлу. Вот она — суровая реальность. Я знала, кто и что сделал, и каков у него был мотив, а остальные просто придумали безопасную для всех версию, и продолжают спокойно жить дальше. Какая удобная позиция — обвинить в преступлении саму жертву и просто забить на это! Мол, Ханна же сама такая, вот и нарвалась в очередной раз. «А нам то что? С нами то ничего не случится, мы же не такие, как она»,— так, наверное, вы подумали? Но у меня такого варианта со вчерашнего дня уже нет. Мне придётся молча сидеть в этой паутине из лжи и равнодушия, притворяясь паучком, а не мухой. Я стукнула кулаком по двери шкафчика. Чëрт бы их побрал эти эмоции! Моя реакция на слова Кэт теперь заставит её докапываться до правды, носителем которой я поневоле являюсь.

      Первый урок был про знание. Второй, похоже, был про выживание. А правила простые: не выделяйся, не встречайся глазами, не открывай рот. И гони от себя мысль, что единственные люди, с которыми хочется поговорить по-человечески, — это те, кому нельзя ничего сказать.

      Я подавила слезы и отправилась на первый урок. До звонка оставалось три минуты. День только начинался.

***

      Первым уроком была математика. Здесь было безопасно. Здесь были цифры, формулы, и всё, что можно решить по правилам. Здесь я держалась без труда.       Вторым уроком — физкультура, тоже норм. Бег по кругу, прыжки, баскетбол и активная разминка вытрясли из меня всë напряжение за эти сорок пять минут. И если перед уроком я переодевалась в женской раздевалке молча, ни на кого не реагируя, то после — я даже включилась в весëлый девчачий разговор.       Но эффект от физры длился недолго, потому что третьим уроком было обществознание у миссис Петерсон. И когда я уселась за парту, я подняла глаза на белую маркерную доску. На ней большими чëрными буквами была написана тема сегодняшнего урока: «Личная ответственность и социальные последствия».       Меня передёрнуло. Совпадение? Или мир специально так издевается?       Миссис Петерсон, женщина с добрыми глазами, и, как я уже успела убедиться позавчера, стальными принципами, начала разговор о том, как поступок одного человека может раскачать целую систему. Привела примеры из истории. Потом спросила: — Как вы думаете, что важнее в современном мире — личная лояльность или гражданская ответственность? Чем ркководствоваться, когда нужно сделать трудный выбор?       В классе зашуршали. Кто-то зевнул. А у меня в голове зазвучал диалог из раздевалки. «Ты мне не друг». «Я её и отпиздил».       Миссис Петерсон обвела взглядом класс. — Трис? — Да? — неуверенно спросила я. — Ты у нас новенькая, и мне интересно было бы тебя послушать. И ребятам не помешал бы свежий взгляд из Нью-Йорка, — миссис Петерсон улыбнулась и продолжила. — Допустим, ты узнаёшь, что твой друг совершил преступление. Ты пойдёшь в полицию или будешь хранить молчание? Что думаешь?       Воздух в классе стал казаться давящим, будто атмосферное давление в помещении резко повысилось. Все смотрели на меня. Я медленно встала. — Я думаю, это зависит...,— сказала я, не завершив фразу, так как пыталась тщательно продумать ответ. Мои глаза забегали влево-вправо от всепоглощающей тревоги, но голос был ровным, и это удивило меня саму. — От чего? — От того, что он сделал. И от того, понимает ли он, что это было неправильно. — А если не понимает? Если он считает, что был прав?

«Пару синяков, пара рёбер... Ничего смертельного.»

— Тогда это не друг, — ответила я чётко. — А молчание делает тебя соучастником. В классе стало тихо. Миссис Петерсон кивнула. — Чёткая позиция. Спасибо. Я села. Ладони были влажными. Я вытерла их о джинсы.       Я сказала это вслух, почти прямо. Для всех, кто был в курсе, это прозвучало как вызов. Брайс сейчас мирно сидел на своём уроке на третьем этаже. Но слухи разносятся быстро, особенно такие. Как только прозвенит звонок, и все выйдут из кабинетов на обед, по школе пойдут шëпотки о том, что произошло на обществознании у десятого класса, которые обязательно дойдут до Брайса. И, самое страшное, до Монти.       Урок продолжался. Каждое слово про ответственность и последствия било точно в цель. Как будто весь урок был устроен специально, чтобы я сломалась.       После звонка я первой выскочила из класса, пытаясь затеряться в толпе, но коридор к выходу был забит. Мне пришлось пробираться через узкий проход у спортзала, чтобы быстрее добраться до буфета. Именно там он меня и ждал.        Монти вышел из-за угла, будто только и ждал моего появления. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел прямо на меня. Его взгляд был плоским, как лезвие. — Трис, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как обвинение. Он не повышал голос. — Как уроки? Узнала что-нибудь полезное?       Я попыталась пройти мимо, не останавливаясь, но он резко выдвинул руку, блокируя мне путь локтем. — Эй, я тебя спрашиваю! — Монти повысил голос, его интонация начала звучать с неким наездом. — Всё… нормально, — выдавила я, глядя куда-то мимо его плеча. — Нормально, — повторил он, насмешливо растягивая слово. — Это хорошо. Главное — не задаваться лишними вопросами. А то, знаешь, бывает —задумаешься, споткнёшься, и лицом об асфальт. Больно, некрасиво, — в его голосе уже не было ни наезда, ни крика, а была ледяная, расчётливая жестокость. Он знал. Может, не всё, но достаточно, чтобы меня запугать. Это было предупреждение, чёткое и недвусмысленное.       Я рванула прочь, не оглядываясь, чувствуя его взгляд спиной и затылком. Мне нужно было в туалет, чтобы спрятаться.       Я ворвалась в ближайшую женскую уборную. Но вместо желаемой тишины там у раковин меня встретили Кэт, Кристина и Хлоя. Они что-то обсуждали, но замолчали, увидев меня. Я отвернулась к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Оттуда на меня смотрела побледневшая девушка с испуганными глазами и сбивчивым дыханием. Я,будто на автомате, закатала рукава своего лонгслива и начала усиленно умывать лицо холодной водой дабы смыть с себя этот холодный ужас. — Трис, что случилось? — Кэт подошла ко мне первая, её лицо стало серьёзным. В голосе слышалась явная обеспокоенность. — Опять этот ублюдок Монти? — тихо спросила Кристина, её тёмные глаза сузились. Как она догадалась?! Хлоя просто смотрела на меня, широко раскрыв глаза, как будто ожидала поглазеть на самое интересное шоу.       Я не могла говорить, просто несколько раз подряд кивнула головой, будто моя шея превратилась в некую пружину. Слёз не было. Был просто животный страх. Кэт взяла ситуацию в свои руки. — Всё, — безапелляционно заявила она, резко схватив меня за руку. — Мы идём в подсобку у актового зала. Сейчас. И ты нам всё рассказываешь. Потому что это уже не твои личные проблемы. Он тебя преследует.       Кэт не спрашивала. Она повела меня, как беспомощного щенка. Кристина шла позади всех, словно телохранитель. Хлоя шёпотом причитала: «О боже, о боже, что происходит?».       В крошечной пыльной подсобке пахло старыми костюмами. Дверь закрылась, отрезав нас от всего остального мира. И тогда я сломалась. Не плача, а задыхаясь, я выпалила всё — про вчерашний разговор в раздевалке, про то, как Монти хвастался избиением, про рёбра, про то, как Брайс его выгнал, про взгляд Брайса сегодня. И про случившееся только что — про угрозу «споткнуться» от самого Монти. — Он знает, что я что-то знаю, — закончила я, и голос у меня предательски задрожал. — И если он узнает, что я знаю ВСЁ… он меня убьёт. Или сделает так, чтобы я сама «споткнулась».       В комнате повисла гробовая тишина. Кэт выглядела так, будто готова была пойти самолично разобраться с Монти. Кристина молчала, её лицо было каменным от холодной ярости. А Хлоя… Хлоя всё также продолжала смотреть на меня широко раскрытыми глазами. В них читался шок, но не паника, а скорее ошеломлённое любопытство. Она даже приоткрыла рот, словно история была настолько невероятной, что её невозможно было просто проглотить. — Никто не должен знать, — первой нарушила молчание Кристина. Её голос был тихим, но абсолютно твёрдым. — Ни слова, ни полслова! Это наша тайна! Иначе мы все в опасности. Это не шутки, это всё очень серьёзно, — Крис строго посмотрела на Хлою как на потенциальную болтушку. — Конечно! — сразу же, слишком быстро и горячо, но вместе с тем с опаской поглядывая на Кристину, воскликнула та. Она даже сделала шаг вперёд и положила свои руки мне на плечи, видимо, чтобы подкрепить доверительным жестом свои слова. — Мы же подруги! Мы в одной лодке! Мы тебя никому не выдадим, — Хлоя выдохнула эти слова прямо мне в лицо на одном дыхании. Но её голос прозвучал неестественно громко для такой тайны. И в её глазах, поверх заверений, мелькнуло что-то другое — лихорадочный блеск. Не страх, а возбуждение. Как у человека, который только что получил в руки самый ценный и опасный артефакт и ещё не решил, что с ним делать, но уже чувствует свою значимость. Крис снова бросила в её сторону предупреждающий взгляд, из-за чего блондинка черлидерша закивала, виновато потупив глаза.       Я облегчённо вздохнула, сбросив груз. Но облегчение было горьким и коротким, потому что я только что отдала свою жизнь в руки человека, у которого горят глаза от обладания секретом. Она не злая. Она просто Хлоя, самая обыкновенная школьная сплетница.       Из подсобки мы вышли в коридор, но сплочённость сразу дала трещину. Хлоя, сославшись на срочное дело у чирлидерш, умчалась, бросив на ходу: «Всё будет хорошо, я никому!». Кристина приставила указательный палец правой руки ко рту, а левой показала ей кулак, после чего они с Кэт обменялись красноречивым взглядом.       Мы дружно зашагали в столовую ни проронив по пути ни слова. Раньше за общим столом было шумно и легко, а теперь — тихо и натянуто. Кэт ела, уставившись в тарелку. Кристина молча отодвигала еду вилкой. — Тебе теперь нельзя оставаться одной, — наконец сказала Кэт, не поднимая глаз. — Особенно после уроков. — Почему? — задала я глупый вопрос. — Потому что Монти не шутит, — отрезала Кристина. Её голос был тихим, но в нём впервые слышалась неподдельная тревога. — И если Хлоя что-то сболтнëт своим черлидершам… — Она глубоко вздохнула, не договорив свою фразу. Договаривать не нужно было. Мы все знали про Хлою. — Мы будем ходить с тобой, — Кэт ткнула вилкой в пюре. — Ну, пока всё не уляжется. Они стали для меня опорой, но их помощь вызвала у меня чувство вины. Это ведь я их в это втянула. Но разве у меня был выбор? Они же сами заставили меня говорить.              Ещё три часа до конца уроков прошли в каком-то сюрреалистическом кошмаре. Последствия моей минутной слабости не заставили себя долго ждать. И первым из них было вынужденное телохранительство со стороны моих подруг, внушавшее мне стойкое чувство вины. Кэт и Кристина смотрели на меня теперь с новой, тяжёлой серьëзностью. Они не отходили далеко, как будто образовали живой щит. Но каждый их взгляд напоминал: «Ты рассказала. Теперь мы все в игре».       Вторым последствием оказались слухи. Уже к последнему уроку я заметила, как на нас смотрят дольше обычного. Не все, но многие. Я слышала шёпот за спиной, который обрывался, стоило мне только повернуться. Хлоя за эти три часа успела куда-то исчезнуть и вернуться со странно озабоченным видом. Она поймала мой взгляд и тут же улыбнулась — слишком широко, слишком нервозно. Крис заметила это, и велела ей убираться прочь, добавив, чтобы она больше никогда не подходила. Хлоя же только обиженно надула губки, и, бросив в своё оправдание: — Я не виновата, это же Либерти. Здесь невозможно что-либо утаить, — развернулась и скрылась в толпе. Семя было посажено, и оно уже прорастало.              Третьим последствием оказалась реакция Брайса. После последнего звонка я увидела его в конце коридора. Он не подходил. Он просто стоял и смотрел. На меня, потом на Хлою, которая что-то взволнованно шептала другой девушке из своей чирлидерской тусовки. Его лицо стало каменным. Он понял всё без слов. И в его взгляде я прочитала не злость, а холодное разочарование и предчувствие беды. Он развернулся и ушёл. Это было хуже, чем крик.       И, наконец, самым пугающим последствием стала угрожающая записка в моём шкафчике, на которой кроваво-красными буквами было написано: «Предупреждение было сегодня. Завтра — последствие. Тебе конец, детка». Это был Монти, и до него уже дошли слухи. От страха моё сердце забилось в бешенном ритме, я не могла дышать. — Что там? — обеспокоенно спросила Кэт, пытаясь разглядеть текст записки, заглядывая мне через плечо. Меня накрыла паника. Я подняла голову, развернулась на сто восемьдесят и посмотрела на подруг. Сглотнув от перенапряжения, я приоткрыла рот, задышав быстро и глубоко. Сердцебиение колотило в висках бешенным ритмом. Всё вокруг стало казаться нереальным, глаза будто застелила мутная пелена. Я сглотнула и приоткрыла рот, почувствовав, что утратила контроль над собственным телом. Дрожащие руки сами опустились вниз, кисти разжались, выронив записку из пальцев. Тело медленно сползло на пол по стене из шкафчиков, а ноги согнулись в коленях и придвинулись ближе к корпусу. — Он узнал... Он... Будет мстить, — вырывались мои слова сквозь сбившееся дыхание. Затем я увидела, как Кристина поднимает с пола записку и показывает её Кэт. Сейчас они прочитают, и... испугаются сами. Бурный поток эмоций внутри меня прорвал плотину оцепенения — это было выше моих сил и оказалось вне моего контроля. — Боже, что я наделала?! — закричала я, закрыв лицо руками, и тут же обхватила ими ноги, положив голову на колени и сжавшись в позе эмбриона, и зарыдала. Громко, с надрывом. Каждый вдох и выдох сопровождался толчком в груди и всхлипыванием, от которого каждый раз содрогались плечи. Меня никто не трогал и от этого стало казаться, что пространство схлопнулось в одну точку, в которой сейчас сидела и ревела только я одна, и мир вокруг разом перестал существовать.       Неожиданно я почувствовала чью-то руку на своём плече, и рефлекторно вскрикнула, отчего рука сразу же убралась. Я подняла голову. Оказалось, это была Кэт. Она смотрела на меня с растерянностью, явно не ожидая такой реакции. — Прости, я думала ты... — поспешила оправдаться я, и тут же осеклась на последнем слове. — Монти? — хихикнула Кэт. — Не бойся, это мы, — улыбаясь, сказала она, и снова осторожно коснулась моего плеча. Затем, увидев, что я снова пытаюсь встать на ноги, помогла мне подняться. А Кристина, со всей своей привычной серьёзностью, заявила следующее: — Трис, тебе надо обязательно рассказать родителям. Такое нельзя скрывать! — А если у меня родители строгие? Если будут ругать? — неуверенно спросила я. — Сейчас это абсолютно неважно. Важнее — твоя безопасность. И, во-вторых, тебя ругать не за что, — отрезала брюнетка. — Ты не знаешь мою маму, — обречëнно возразила я, и сразу же сдалась, глядя в её строгое лицо. — Ладно, я им всё расскажу, обещаю. Не так уж страшно, если мама будет ругаться, она ведь не Монти, она переживает за меня. — Ну что, идём? — нетерпеливо спросила Кэт. Я бодро кивнула головой, встала на ноги, и, выдохнув, забрала у Кристины из рук записку Монти как важную улику, которую необходимо было сохранить. Я положила её в рюкзак, взяла девочек за руки, и мы пошли прочь со школьных коридоров, желая быстрее выйти на свежий воздух.

***

             К остановке школьного автобуса я шла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я не просто рассказала тайну. Я запустила механизм, который уже не остановить. Одна мысль о том, что мне завтра снова предстоит ехать в школу и встретиться с Монти, вызывала у меня тошноту. Я шла посередине. Кэт и Кристина взяли меня под руки с обеих сторон — они были свидетелями моего состояния, из-за чего опасались, что я могу где-нибудь споткнуться и рухнуть на ровном месте. «Господи, какой позор!»,— пронеслось у меня в голове, и эта мысль продолжила развиваться в таком ключе. «Я шатаюсь, как пьяная, а девчонки ведут меня под руки, будто я сама неспособна идти. Со стороны можно подумать, что это я их заставила себя тащить. Ну всё, теперь новые слухи и статус изгоя в новой школе мне обеспечен», — стыд за моё эмоциональное состояние и за то, как я сейчас выглядела со стороны, продержался недолго. Он испарился в тот момент, когда перед нами остановился школьный автобус. Подруги пропустили меня первой, поддерживая сзади для подстраховки. Кое-как забравшись в автобус, я прошла к последнему ряду, где было много сидений — там мы легко могли уместиться втроём. Когда мы заняли свои места, автобус тронулся. Кэт начала отвлечëнный разговор, дабы отвлечь меня от моих панических мыслей. Я изо всех сил старалась включаться, но это слабо помогало. Тогда она любезно предложила всем вместе выйти на моей остановке и проводить меня до самого дома. Надо ли говорить, что я согласилась?

***

      Дома было тихо. Родители ещё не вернулись. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь. Тишина давила. Внутри снова было то же самое, что и вчера: сжатый ком страха, стыда и вины, и ясного, неумолимого понимания.

      Я не справилась. Я провалила самый важный жизненный экзамен.

      Я села на кровать и, почти не думая, закатала рукав и посмотрела на свою царапину. Она не затянулась. Края были слегка воспалённые, розовые, сама линия — тёмно-красная, чёткая. Как яркий, укоряющий шрам, сделанный сутки назад. Напоминание о том, что я уже один раз не справилась со стрессом. А сегодня наделала всё в сто раз хуже.

***

             Вечером мы с мамой приготовили журек с курицей. Запах напоминал о детстве, о безопасности, которой сейчас не было. Я сидела, не трогая еду. — Трис, — осторожно начала мама. — У тебя сегодня тяжëлый день? — Да. — Что случилось? — Стивен отложил вилку. Он всегда был прямолинейнее. Время пришло, нужно было всё рассказать. — Ну, тут такое дело... — я попыталась собраться с мыслями, но меня прервал телефонный звонок. На экране высветилась надпись «Крис». Я вздрогнула. — Извините, я сейчас отвечу, потом вернусь, и всё расскажу.              И не дожидаясь ответа, выскочила из-за стола. Через секунду я уже взяла трубку, стоя под лестницей, что вела на второй этаж. — Трис, слушай, — голос Крис был сдавленным, без обычной ехидцы. — Ты уже рассказала родителям про Монти? — Нет ещё, но я только собиралась это сделать, и тут как раз ты звонишь. — Хм. Ты правду сейчас сказала, или просто хочешь меня успокоить? — Да, это правда, я действительно собиралась рассказать. Только я переживаю, я не знаю, с чего начать. — Просто расскажи им то, что рассказала нам. Сегодня же! Если с тобой что-то случится, а мы будем знать, что молчали, мы никогда себе этого не простим. — Да, спасибо за напоминание. Я правда собиралась всё рассказать сейчас. — Ок, тогда не буду мешать. Но моя мама перезвонит вам на домашний через полчаса. Пока.       Кристина положила трубку. Я стояла, прижавшись лбом к стене. Возвращаться за стол было страшно.       Когда я вернулась, я поняла, что родители ждали. — Кто звонил? — спросил Стивен. — Подруга. Она напомнила… что мне нужно вам кое-что сказать. — W końcu! — вырвалось у мамы, и она тут же перешла на польский, её голос набирал громкость и высоту. — Od dwóch dni chodzisz jak cień! Co się dzieje?! Mów! Я села, уставившись в тарелку. Говорить было страшно и тяжело. Но Кристина была права, и я ей обещала. — В школе… одну девочку сильно избили, — начала я по-английски, чтобы Стивен понял. — Boże! — ахнула мама. — I ty to widziałaś? — Нет. Но я знаю, кто это сделал. Я случайно подслушала разговор. — Podsłuchałaś… — слово повисло в воздухе, и мамин взгляд стал испуганным и строгим. Потом её лицо исказилось. — Znowu?! Znowu te twoje uszy wszędzie! Она вскочила, её стул с грохотом упал. — О чём она? — растерянно спросил Стивен, глядя то на неё, то на меня.       Но мама его не слышала. Она смотрела на меня, и в её глазах был не просто страх, а давняя, знакомая ярость от бессилия. — Я не виновата, что они говорили рядом! Я не специально! — выкрикнула я, вскакивая. — Zawsze nie specjalnie! — закричала она в ответ, лицо исказилось. — I zawsze się wpadasz! Zawsze w środku dram!       Флэшбек врезался, как вспышка. Мама, семь лет назад, с тем же искажённым лицом. В её руке — длинный чёрный провод от зарядного устройства. — Beato, stój! Ile razy сi mówiłam? Nie podsłuchuj! Nie podsłuchuj! To może być niebezpieczne! Zapamiętaj moje słowa, gdy wpadniesz w tarapaty z powodu swojej ciekawości! Я под столом, вжавшись в угол, чувствую не боль (удар мимо), а жгучую несправедливость. Почему нельзя слушать правду?       — Myślisz, że to jak w Brooklyn?— её крик вернул меня в настоящее. — Że to tylko wredne uwagi tej suki z drużyny, co cię wyzywała od najgorszych? Albo te głupie plotki tego Briana? Она не знала, что люди здесь опаснее, она предполагала худшее всегда. Для неё мир был враждебным местом по умолчанию. — Tu może być gorzej! Zawsze może być gorzej! — Эй! — Стивен встал, пытаясь вклиниться. — Что происходит? — A teraz co? — мама проигнорировала его, тыча пальцем в меня. — Kto? Co ci powiedział?       Я выпалила. Про Монти. Про угрозу «споткнуться», и, самое страшное, про записку в шкафчике. Мама слушала, каменея. Когда я закончила говорить, она округлила глаза и в панике начала осыпать меня вопросами. — I jakie to konsekwencje? Dlaczego on ci grozi? Wygadałaś się komuś jeszcze? — голос мамы был сбивчивый, слова и предложения сливались в непрерывный поток звуков, из которого мне удалось уловить обрывки некоторых слов. По обрывкам и контексту разговора я догадалась, о чëм она спрашивала. — Powiedziałam koleżankom. Żeby nie być sama. Martwiły się, nie mogłam przed nimi ukryć, — призналась я, зная, что выбора у меня никакого нет, и маминой ругани мне не избежать. — Co?! — её визг перекрыл все звуки. — Komu?! Komu powiedziałaś?! — Кэт, Кристине и… Хлое, — я перешла на английски, чтобы Стивен тоже мог хоть что-то понять из нашего разговора. — I tej… tej twojej nowej «przyjaciółce»? Tej, co się tak śmieje i pewnie już wszystkim o tobie opowiada? — она с ходу вычислила тип личности Хлои, даже не видя её. Для мамы любая шумная популярная девочка была потенциальной сплетницей и плохим влиянием. — Tak…       Мама драматично схватилась за сердце, но её ужас был настоящим. — Ty w ogóle rozumiesz, co narobiłaś?! — она закричала, приближаясь. — To nie są twoje głupie dramy! To nie Brooklyn! To prawdziwe zagrożenie, Beato! On może tu przyjść! — Я не Беата, я Трис. — вырвалось у меня шёпотом, бунт против того детского клейма. — Jak to nie jesteś Beata?! — она набросилась, её лицо было в сантиметрах от моего. — Jesteś Beata! Rozpracowałaś, wślizgnęłaś się, nawarzyłaś bigosu i teraz beczysz! Zawsze tak było i zawsze tak będzie, Bea… Tris! — Она с трудом вынула из себя новое имя, будто это была уступка, а не признание.       Стивен наконец встал между нами. — Всё. Хватит! Завтра она остаётся дома. А я позвоню в школу. А потом решим насчёт полиции. — Нет! — зашипела мама, но уже без прежней силы, опускаясь на стул. — Только не полиция! — Она смотрела в пустоту, её истерика сменилась оцепенением, что было ещё страшнее.       Я выскочила из кухни, вбежала в ванную и захлопнула дверь. В ушах стоял звон.

«Zawsze tak było i zawsze tak będzie.»

      Всегда так будет. Я обречена быть Беатой. Трис — это просто побег, который не удался.       Я подошла к раковине. Ножницы лежали над ней на полке. Это был не просто ритуал. Это был акт отчаяния против собственной судьбы. Я не резала, чтобы почувствовать боль. Я резала, чтобы стереть эту старую кожу, на которую мама наклеила ярлык «вечно любопытной Беаты».       И в тот миг, когда моя правая рука провела остриëм маникюрных ножниц новую линию на коже, в гостиной зазвонил стационарный телефон, пронзительно, неумолимо. За дверью была тишина. Потом послышались шаги, и, наконец, — натянутый голос Стивена: «Алло? Да, это её отец. Кто спрашивает?»       Моя рука дрогнула. Тайна не просто вырвалась. Она уже нашла наш адрес. И звонила, чтобы сообщить об этом. Боль отменялась. Её место заняло что-то другое — леденящее понимание.

Знание — это валюта, им нельзя разбрасываться просто так. Оно даёт тебе власть, чтобы использовать его, когда оно потребуется, но оно же может тебя убить, если выдашь его раньше времени, и особенно, не тому человеку.

      Голос Стивена в гостиной стал резче: «Миссис… Миллер? Да, я слушаю. Кристина? Да, она дружит с нашей Трис… Что?» Я замерла. Значит, Кристина не выдержала и тоже рассказала своей семье. И теперь уже мама подруги в каком-то другом доме обсуждает мою жизнь, мою глупость и ту опасность, в которую я втолкнула её дочь.       Вот он, ответ на вопрос «Почему важно уметь хранить тайны?». Потому что, когда ты не хранишь их, они начинают управлять тобой. Они сеют панику, разрушают хрупкие связи, превращают друзей в сообщников, а тебя — в мишень. И единственное, что ты можешь контролировать после этого, — это боль. Чёткую, ясную, свою.       Я убрала ножницы обратно в коробку. Тайна вырвалась окончательно. Сейчас она продолжала свою жизнь в голосе незнакомки на том конце провода. И она звонила, чтобы сообщить, что игра на выживание началась. А я со своими ножницами и двумя дурацкими царапинами была к ней не готова.       — Мы, конечно, очень обеспокоены, — голос Стивена стал официально-вежливым, каким он бывает в сложных переговорах. — Мы только что сами говорили с Трис об этой ситуации… Да, мы принимаем меры. Завтра она в школу не пойдёт. Благодарю, что позвонили.       Отчим положил трубку. В гостиной наступила тяжёлая тишина, гуще прежней.       Я вышла из ванной, чувствуя, как под длинным рукавом кофты пульсирует свежая царапина. Физическая боль немного притупила ту, другую, что разъедала изнутри. Хотя бы на время.       В гостиной всё ещё горел свет. Стивен сидел на диване с телефоном в руках, мама — рядом, оба молчаливые и бледные. На журнальном столике стояла чашка с остывшим чаем. — Трис, — мама подняла голову. Голос у неё был севший, будто она много говорила или плакала. — Chodź tutaj, córeczko.       Я подошла и села на край кресла, обхватив себя руками. В комнате висела тяжёлая, гнетущая тишина. Было ясно: пока я была в ванной, здесь что-то произошло. — Звонила мама Кристины, — тихо сказал Стивен. — Кристина ей всё рассказала. Про угрозы, про Монти... Про всё.       Я сглотнула. Значит, они уже знают. Всё, кроме одного.       И тут я вспомнила. — Записка, — выдохнула я. — Вы про записку знаете?       Стивен и мама переглянулись. По их лицам я поняла: нет, не знают. Я вскочила, подбежала к рюкзаку, который так и валялся у входа, и вытряхнула содержимое на пол. Учебники, тетради, ручки — и смятый клочок бумаги, который я засунула в боковой карман, когда мы с девочками выходили из школы. — Вот, — я протянула записку Стивену. — Он подкинул это сегодня в мой шкафчик. До того, как мы пошли домой.       Стивен развернул клочок, вчитался. Его лицо, и без того уставшее, стало жёстким, почти каменным. — Мама Кристины сказала про угрозы, — медленно произнёс он. — Но про записку — ни слова. Она была только у вас?       Я кивнула. Только у нас троих. Кристина и Кэт видели, потом мы ушли, и я спрятала её в рюкзак.       Он молча передал листок маме. Мама прочитала, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. Она даже не пыталась её вытереть. — «Te koniec», — прошептала она по-польски. — «Тебе конец». On naprawdę to napisał... Он правда это написал...       Стивен встал, подошёл к окну, замер, глядя в темноту. Когда он заговорил, голос звучал глухо, но твёрдо: — Завтра я звоню в полицию. Эту записку мы отвезём им сами. И в школу ты завтра не идёшь. Ни при каких обстоятельствах.       Я не стала спорить. Внутри всё было пусто и холодно, как в декабрьскую ночь. Теперь моей болью управляли другие люди: испуганная мама Кристины, моя разочарованная мать, растерянный Стивен, переживающие за меня подруги-телохранительницы, злой Монти. И где-то там, на периферии, — Брайс, который, наверное, уже всё знает.

***

      В одиннадцать вечера, когда я потушила свет в своей комнате и легла в кровать, мои глаза оставались открытыми. Навязчивые мысли мешали мне заснуть, я ворочалась, как блоха на сковородке. В воспоминаниях перед глазами пробегали кадры всего произошедшего за сегодняшний день.       Я думала о том, что записка в шкафчике — это было самое страшное за сегодняшний день. Я перечитала её раз сто, пока не выучила наизусть. Но угроза осталась. Она въелась в память, как клеймо.               Стивен сказал про полицию. Наверное, это правильно. Наверное, так и надо. Но где-то глубоко внутри сидел мерзкий голосок, который нашёптывал: «А что, если полиция не поможет? Что, если у него есть алиби? Что, если они просто поговорят с ним, пожурят и отпустят?»       Изоляция в такой ситуации казалась желанным спасением. Дом, стены, родители — они защитят, не пустят в школу, не дадут ему подойти. Но чем дольше я лежала в темноте, тем яснее понимала: это не выход. Это отсрочка.       Сколько времени они смогут меня прятать? Неделю? Две? Месяц? А потом что? Школа никуда не денется. Монти — тем более. Он умеет ждать. Такие, как он, всегда ждут. Они не забывают и не прощают.       Я представила, как вернусь в школу после вынужденных каникул. Как буду идти по коридору, чувствуя на себе взгляды. Как он будет стоять где-то за углом и улыбаться той самой своей противной улыбкой, от которой внутри всё холодеет.       Родители думают, что спрятав меня дома и отнеся в полицию записку с угрозами,они меня спасут. Что полиция во всëм разберётся, арестует Монти и защитит всех нас. Но на самом деле они просто откладывают неизбежное. Или надеются, что всё рассосётся само. Только я знала: с Монти ничего не рассасывается. Вопрос не в том, если это случится. Вопрос в том, когда. И хватит ли у меня сил встретить этот момент не размазанной по стенке жертвой, а кем-то, кто готов дать отпор? Пока я не знала ответа. Но точно знала одно: игра только началась. И самое худшее ещё впереди.