13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

6 сентября 2014 года        Утром я проснулась не от будильника — я отключила его ещё вчера вечером, зная, что сегодня по решению родителей я никуда не иду. Когда я разлепила глаза, часы показывали десять утра. В комнате было светло, сентябрьское солнце за окном уже вовсю светило, отбрасывая свои лучи прямо в комнату через стекло, а в школе уже начинался второй урок. Я лениво потянулась, повернулась на левый бок, откинула одеяло и села на кровати, прислушиваясь к тишине в квартире. Никакой паники, никаких криков «опаздываешь!». Только тихое звяканье посуды на кухне. В памяти всплыл вчерашний разговор. Конечно, меня никто не будил, потому что будить было некуда.       Я переоделась из ночнушки в домашнюю футболку и штаны и вышла на кухню, где уже сидели родители. Мама наливала чай, Стивен читал что-то в телефоне. Оба подняли головы, когда я вошла. — Доброе утро, Трис. Как спалось? — тихо спросила мама, наливая мне чай. Голос у неё был уставший, но спокойный. — Нормально, — соврала я, садясь за стол. Под правой ладонью, прикрывавшей левое предплечье, саднила свежая царапина, но это было не для обсуждения.              Повисла тяжёлая пауза. Я ждала, что Стивен заговорит про полицию, про то, что он съездит в участок, отвезёт записку. Вчера он звучал так уверенно. — Мы с мамой думали, — начал он наконец, и по его тону я поняла: хороших новостей не будет. — Насчёт полиции... Мы решили не ходить. Пока.       Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Но почему? — Потому что это не поможет, — ответил он устало. — Записка — это бумажка. Он скажет, что не писал. А как мы докажем? А если мы начнём официальное разбирательство, он разозлится ещё сильнее. Или его дружки начнут мстить тебе в школе. Мы не можем рисковать. — Но ты же вчера... — Вчера я был зол, — перебил Стивен. — А сегодня мы думаем холодной головой. Полиция не защитит тебя от Монти, она только разозлит его. Единственный способ — убрать тебя оттуда, пока всё не уляжется.              Я на несколько секунд задумалась. В воздухе возникла напряжëнная пауза. Мама молча погладила меня по голове, поцеловала в щëку и посмотрела на меня с той особенной тревогой, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Она была согласна со своим мужем. — А если не уляжется? — тихо спросила я.       Мама и Стивен переглянулись. В этом взгляде было что-то, отчего внутри всё оборвалось. Они уже обсуждали это. Ночью, пока я спала. — Тогда будем думать, что делать дальше, — мягко, но с какой-то пугающей твёрдостью ответила мама. — Может, перевести тебя в другую школу. Может, ещё что-то. Но сейчас мы просто переждём. Это самое разумное.              «Переждём». Слово повисло в воздухе, бессмысленное и беспомощное. Это звучало так, как будто Монти был грозой, которая закончится к вечеру. А я знала, что он не закончится. Но перевести меня в другую школу едва ли лучшая идея. Карлайл — город маленький, здесь всего две массовые старшие школы, и «Либерти» —лучшая из них. Есть ещё частная гимназия под названием «Хиллкрест», но там было раздельное обучение для парней и девушек и она была вариантом только для богатых. Или для тех, чьи родители готовы были залезть в долги ради «приличного образования». Мы не были ни теми, ни другими. О чём мама вообще думает? — В какую другую школу? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела. — В Карлайл Хай? Туда, где одни хулиганы и двоечники учатся? Где учителя уже давно махнули на всех рукой?       Мама открыла рот, чтобы возразить, но я не дала. — Ты сама говорила, что Либерти — единственный шанс для меня чего-то добиться. Что Карлайл Хай — это школа для тех, кто уже сдался. И теперь ты предлагаешь мне туда перевестись, чтобы спрятаться от Монти? — я ускорила темп и повысила голос, продолжая распаляться по поводу этой «гениальной» идеи. — Он и там меня найдёт, если захочет. Такие, как он, везде найдут. А в Карлайл я буду в окружении десяток таких же, как он! Вы ведь сделаете только хуже!       Я замолчала, тяжело дыша. Мама смотрела на меня с той особенной смесью жалости и тревоги, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Мы не говорим, что прямо завтра, — тихо сказала мама. — Мы просто... рассматриваем варианты. — Других вариантов нет, — отрезала я. — Либо Либерти, либо ничего. А в ничего я не хочу! — Трис, — строго сказал Стивен, осаждая меня. — Мы ещё никуда тебя не переводим. Давай мы не будем забегать вперёд, а будем решать проблемы по мере их наступления?       Я кивнула, хотя внутри всё кипело. Они не понимали. Или не хотели понимать. — Ладно, — нехотя согласилась я.

***

             После завтрака началась бюрократия тихого ужаса. Мама позвонила нашему семейному врачу, и дрожащим голосом описала «острый стресс, панические атаки, невозможность выйти из дома». Через час пришёл факс от его офиса: «Medical Leave of Absence. Two weeks». Это был больничный, прикрывающий «отпуск по семейным обстоятельствам» — самые унизительные две недели в моей жизни. Они превращали меня из свидетеля признания в преступлении в пациента со «стрессовым расстройством», которого нужно лечить изоляцией.       Получив документальное освобождение от семейного врача, Стивен позвонил в школу и поговорил с классной руководительницей миссис Кларк. Его голос был ровным и деловым: — Да, семейные обстоятельства... Нет, ничего серьёзного. Справку предоставим.       Положив трубку, он взглянул на меня. В его взгляде не было сочувствия, была усталая решимость любыми средствами построить стену между мной и внешним миром.              Мир сжался до стен нашего дома. Мама отменила смены, Стивен перешёл на удалёнку. Они не запирали меня. Их молчаливая, гипербдительная опека была надёжнее решёток. Мой страх был тихим и вездесущим. Он жил в слишком громком тиканье часов, в каждом стуке в дверь, и в каждом телефонном разговоре.       О полиции больше не говорили. Решение было принято: тишина безопаснее. Огласка только разозлит Монти. Лучше пересидеть, затаиться, сделать вид, что ничего не было.       Я не спорила. В конце концов, может, они правы. Может, так и правда безопаснее. Но внутри уже поселился холодный, липкий страх, который нашёптывал: они ошибаются. Монти не из тех, кто забывает. И тишина — не защита, а отсрочка.       

***

7 сентября 2014 года       На следующий день, ближе к вечеру, я увидела через окно гостиной его. Брайс, держа руки в карманах, прохаживался взад-вперёд около фонарного столба через дорогу, и смотрел на наш дом. Он не скрывался и не выглядел как преследователь, а был похож на человека, который собирается решиться на трудный разговор. Парень ходил так около минуты, до тех пор, пока светофор для пешеходов не загорелся зелëным цветом. Резко тряхнул головой, Брайс решительным шагом пересёк улицу и направился к нашему крыльцу.       Я сделала глубокий вдох и ощутила собственное сердцебиение. Когда зазвонил дверной звонок, сердце заколотилось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Я уже хотела пойти открывать, но мама меня опередила. Из прихожей донёсся голос Брайса, низкий и напряжённый: — Миссис Арчер, извините за беспокойство. Меня зовут Брайс Уокер, я учусь с Трис в одной школе. Можно мне с ней поговорить? Минуту.       Мама оглянулась на меня, я кивнула. Она, нахмурившись, пропустила его в прихожую, но не дальше. Он переступил порог, и его взгляд сразу нашёл меня. Уокер быстро осмотрел меня с ног до головы, будто искал синяки или признаки паники. Казалось, он выдохнул, когда убедился, что я просто стою здесь, живая и невредимая. — Привет. Ты… на больничном? — прямо спросил Брайс, игнорируя маму. — Да, — ответила я. — Стресс. Родители решили.       Он кивнул, и на его лице промелькнуло странное выражение — не радость, а скорее облегчение, смешанное с новой тревогой. — Понял. Слухи ходят… — он запнулся. — Решил проверить, что с тобой всё в порядке, и ты не вляпалась куда-нибудь ещё. — Почему тебе не всё равно? — со скепсисом спросила я. Брайс посмотрел на меня так, будто я задала самый глупый вопрос на свете. — Потому что если с тобой что-то случится, — ответил он тихо, но чётко, — это ляжет и на меня. Я уже в этой истории по уши. И мне не нужны новые проблемы. Береги себя, Арчер. Бросив короткое «До свидания», Брайс кивнул маме, и, не оглядываясь, вышел за порог закрыл за собой дверь. — Наглый, — проворчала мама, запирая замок. — Но… не похож на отморозка.              Она была права. Он был не таким. Этот визит, его колебания на улице и эта прямая, почти циничная забота о собственной шкуре (а может, и не только о ней) не давали мне покоя весь вечер. Он был тоже в ловушке, как и я. Только его ловушка была сделана из прошлого, репутации и, как теперь выяснилось, из ответственности за возможные последствия. А моя — из реальной, физической угрозы со стороны Монти, которого он выгнал.

***

8 сентября 2014 года       Третий день начался с того же гнетущего чувства. Я всё делала будто на автомате: умывалась, чистила зубы, завтракала. Голова была забита мыслями о вчерашнем визите Брайса, которые помешали мне сосредоточиться на уроках. Я думала о том, как он сказал: «Мне не нужны новые проблемы», и после этого: «Береги себя, Арчер». И от этой фразы мне стало не по себе, потому что главная проблема была всё ещё на свободе.       И тогда, ближе к обеду, в гостиную вошёл Стивен. Лицо его было не просто серьёзным — оно было пепельным. В руке он сжимал смартфон. — Трис, — сказал он тихо, садясь напротив. — Мне только что позвонил коллега. У него сын учится в «Либерти». В утренних сводках новостей сообщили... Он сделал паузу, глотая воздух. — Полиция задержала сегодня на рассвете подростка из вашей школы по подозрению в тяжком нападении на Ханну Бейкер.       В комнате повисла тишина, густая, как сироп. — Кого? — спросила я шёпотом, хотя уже знала. Знала с того момента, как увидела лицо Стивена, но до последнего надеялась, что я ошибаюсь. — Брайса Уокера.              Воздух вырвался из моих лёгких, словно меня ударили в грудь. Его! Задержали его. Человека, который вчера стоял на этом самом коврике в прихожей. Который спрашивал, в порядке ли я. Который смотрел на меня не со злостью, а с усталым пониманием того, чем всё закончится. Теперь он был в наручниках. И все, кто что-то слышал об их прошлом, наверняка кивали: «Да, конечно, это же Уокер, с ним всё ясно». Но нихрена им не ясно, раз они арестовали человека, который вышвырнул Монти, настоящего виновника.       И в эту секунду произошло странное. Страх исчез. Не отступил, а испарился, словно его и не было. Его место заняло что-то новое, горячее и ясное — гнев. Чистый, без примесей. Гнев на тупую, удобную несправедливость системы, которая хватает первого попавшегося с «мотивом». Гнев на Монти, который где-то сейчас ржёт. Гнев на себя — за то, что струсила и промолчала тогда, в коридоре, когда могла всё изменить. А вместе с гневом пришла решимость, хрустально-чёткая, как удар колокола. Правда, которая до сих пор была моим личным проклятием, внезапно стала единственным оружием. Не для самозащиты, а для нападения. Для того, чтобы расставить всё по местам. Прятки кончились — начиналась война, и у меня наконец-то было оружие.       Я встала с дивана. Голова стала необычайно лёгкой, а не свинцовой, какой была ещё каких-нибудь пять минут назад. — Это неправда, — сказала я, и мой голос звучал твёрдо, без дрожи. — Он этого не делал. Ханну избил Монти, и я могу это доказать.       Стивен поднял на меня глаза, в них читался ужас. — Трис, подожди… — Ждать нечего, — перебила я. — Они арестовали не того человека. И я не позволю ему сидеть там ни минуты дольше. Позвоните в полицию или своему адвокату, сейчас же! Я собираюсь дать показания.       Мама и Стивен посмотрели на меня так, будто я сказала, что сейчас полечу на Марс. Мама пришла в себя первой. — Nie tak szybko, dziecko!— вырвалось у неё, но даже по-польски это прозвучало слабо. Она посмотрела на Стивена, ища поддержки. — Трис, — начал Стивен, поднимая руки в успокаивающем жесте. — Я понимаю твой порыв. Но нельзя просто взять и позвонить в полицию с такой историей. У нас нет фактов, только твои слова. Нам нужен адвокат. Нужно всё правильно оформить, иначе твои показания могут быть использованы против тебя… или против Брайса. — Какие ещё факты? — я не сдавалась. — Я слышала, как Монти признавался! Я могу всё повторить под запись. — Повторить — это одно, а доказать — другое, — мягко, но настойчиво сказал Стивен. Его взгляд был полон не недоверия, а профессиональной осторожности. — Ты была одна, ты переживала сильный стресс. Защита сразу спросит: почему ты не рассказала сразу? Почему не пошла в полицию? Почему решила заговорить только после ареста другого парня? Они могут представить это как… попытку помочь другу, выгородить его ценой оговора другого.       Он сделал паузу, видя, как его слова бьют по мне. — Я не говорю, что это так. Я говорю, как это может выглядеть. Особенно для полиции, которая уже закрыла дело, найдя «удобного» подозреваемого. Твои слова заставят их признать ошибку, а никто этого не любит.       Мама присела рядом, осторожно положив руку мне на плечо. — On ma rację, córeczko. To nie jest proste. Muszą cię przesłuchać, mogą naciskać… — её голос дрогнул. — A ten drugi… ten prawdziwy… on będzie wściekły.       Их аргументы были не про неверие. Они были про страх за меня. Страх перед системой, которая может меня сломать, и страх перед мстительным хаосом, который я выпущу на волю. — Я понимаю, — сказала я тише, но не сдавшись. — Но если я промолчу сейчас из-за страха, то стану хуже, чем он. Я стану соучастницей. Брайс сядет, а Монти останется на свободе. Вы этого хотите?       Стивен вздохнул, провёл рукой по лицу. Потом твёрдо покачал головой. — Нет, мы этого не хотим. Поэтому мы собираемся всё сделать правильно. Сейчас я позвоню нашему адвокату, Марку Ридделу. Он специализируется на семейном праве и работе с подростками. Мистер Риддел объяснит процедуру, поможет правильно составить заявление, чтобы к тебе отнеслись максимально серьёзно. И, возможно, сможет выйти на контакт с адвокатом самого Брайса. Согласна? — Да, чëрт возьми, именно об этом я вас и просила! — торжествующе воскликнула я, улыбнувшись самой идиотской улыбкой, которую только можно было представить. Мама, глядя на меня, выдохнула, закатила глаза и недоумëнно покачала головой.              Да! Я получила от родителей не просто согласие, а чëтко выверенный план. Пусть осторожный, пусть медленный, но чëтко выверенный план. Это именно то, чего я и добивалась.       Стивен взял телефон и ушёл в кабинет. Его приглушённый, деловой голос за стеной стал первым шагом в той самой «войне», которую я только что объявила.

***

             Через несколько минут голос Стивена за стеной стих. Когда он вернулся в гостиную, его лицо было сосредоточенным, но уже без паники. — Марк выслушал. Он приедет сюда через час. До этого он попросил нас ничего не делать и никому не звонить. Особенно в полицию. — Почему? — спросила я. — Чем быстрее, тем лучше. — Потому что первое заявление должно быть безупречным, — объяснил Стивен, садясь напротив. — Если мы сейчас начнём звонить в участок, нас переключат с дежурного на дежурного, история обрастёт неточностями, а к вечеру о ней может узнать половина города, включая того, кого ты собираешься назвать. Марк хочет сделать всё через официальный запрос от адвоката в прокуратуру. Это медленнее, но надёжнее. И безопаснее для тебя.       Слово «безопаснее» заставило маму сглотнуть. Она молча кивнула, и мне тоже пришлось согласиться.

***

             Час ожидания растянулся в вечность. Я наворачивала круги вокруг ковра в гостиной, не в силах усидеть. В голове проигрывалась будущая беседа: «Я, Беатрис Арчер, заявляю, что слышала, как Монтгомери де ла Круз признавался в избиении Ханны Бейкер…» Звучало бледно и недостаточно убедительно.       Наконец раздался звонок в дверь. На пороге стоял Марк Риддел — мужчина лет пятидесяти, в очках в тонкой оправе и безупречном твидовом пиджаке. Он выглядел не как телевизионный адвокат-боец, а как профессор, который вот-вот прочитает сложную, но очень важную лекцию. Адвокат поздоровался, отказался от чая и сразу перешёл к делу, устроившись в кресле с блокнотом на коленях. — Трис, Стивен вкратце изложил ситуацию. Прежде чем что-либо делать, мне нужно услышать всё от тебя, с самого начала. Каждую деталь, которую помнишь, — обратился ко мне мистер Риддел.       И я рассказала. Снова, уже в третий раз за эти трое суток. Но на этот раз я говорила не с подругами в пыльной подсобке и не с родителями в истерике. Я говорила с человеком, который слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы тихим, спокойным голосом. — Ты абсолютно уверена, что голос, который произнëс нецензурную фразу, обозначающую избиение, принадлежал именно Монтгомери де ла Крузу? Ты видела его, когда выходила из укрытия? — Да, я уверена. Он вышел сразу после этих слов. Я видела его лицо. Это был он. — Могла ли ты перепутать голос с другим человеком внутри? — Нет. Дверь была приоткрыта. Голос был громким, чётким, и это был его голос. Я узнала его.       Вопросы мистера Риддела не были обвинением. Они были инструментами, благодаря которым он выстраивал мою историю в прочную конструкцию. Когда я закончила, он аккуратно закрыл блокнот. — У меня есть коллега, — сказал он, глядя на Стивена, а потом на меня. — Кевин Портман. Он представляет интересы семьи Уокеров. Если мы хотим, чтобы Брайса выпустили сегодня же, нам нужно действовать согласованно. Если он сочтёт показания Трис убедительными, мы подготовим совместное заявление и подадим его через его канал в окружную прокуратуру. У него там есть контакты. Это будет быстрее и эффективнее, чем идти через участок. — А если он не сочтёт убедительными? — спросила мама, и в её голосе снова зазвучал страх. — Тогда, — Марк посмотрел на неё прямо, — мы пойдём другим путём. Но, исходя из того, что я услышал, у нас есть сильная позиция. Есть очевидец, который может идентифицировать голос обвиняемого и привести прямую речь. Это серьёзно.              Он встал, чтобы выйти и сделать звонок. Я задержала его взглядом. — Мистер Риддел… а что будет, когда Монти узнает?       Адвокат на мгновение замер, его профессиональная маска дрогнула, обнажив усталую человеческую серьезность. — Тогда, Трис, твои родители были правы, беспокоясь о твоей безопасности. И тогда мы задействуем все возможные меры, чтобы для этой безопасности не возникло угрозы. Но первый шаг — сделать так, чтобы правосудие узнало правду раньше, чем он узнает о твоих показаниях. Один шаг за раз.       Он вышел в кабинет. Мы снова остались в гостиной в тяжёлом молчании, но теперь это была тишина перед боем, а не тишина осады.

***

      Через двадцать минут Марк Риддел вернулся. — Портман действует быстро. Он уже на связи с окружным прокурором. Они договорились о срочном рассмотрении новых обстоятельств. Завтра утром, если всё сложится, тебе предстоит дать официальные показания. Не в участке, а в кабинете прокурора. Это более формально и защищённо.       Завтра. Слово повисло в воздухе. Не через неделю, не через месяц, а именно завтра. — А Брайса освободят? — спросила я. — Если показания будут признаны существенными, его могут выпустить под залог уже к вечеру. Но это решение судьи.              Риддел собрал свои вещи, дал несколько коротких инструкций родителям — «никаких разговоров по телефону, никаких соцсетей, полная тишина», — и ушёл.              Дверь закрылась. В доме снова воцарилась тишина, но её качество изменилось. Раньше она была густой и давящей, как вата. Теперь же она была натянутой, как струна у гитары. Мы все — я, мама, Стивен — стояли на краю, откуда уже не было пути назад. Я посмотрела на свои руки. Вторая царапина всё ещё пульсировала тупой болью, как последнее напоминание о страхе, который я решила оставить в прошлом.              Завтра я стану не Трис, которая боится. Завтра я стану свидетелем Беатрис Арчер. И от того, что я скажу, будет зависеть свобода одного человека. И расплата другого.       Я подошла к окну. На улице уже смеркалось. Где-то там, в окружном изоляторе, сидел Брайс. А где-то в другом месте, на свободе, ходил Монти. И между ними теперь была я — не просто болтливая новенькая, а официальный свидетель, чьи слова вот-вот должны были запустить механизм, который либо всех спасёт, либо всех погубит. Первый шаг был сделан.

***

9 сентября 2014 года       Утро наступило не с ярким сентябрьским солнцем, а сквозь плотный слой низких, серых облаков, нависших над городом. Мама разбудила меня в семь. Никаких «как спалось?». Только твёрдое: «Вставай. Через час едем». Я протëрла глаза и поплелась умываться.               За завтраком царила неестественная тишина. Стивен просматривал документы, которые прислал ночью Марк Риддел — распечатанные страницы с выдержками из уголовного кодекса и советами для свидетелей, а мы с мамой молча намазывали тосты арахисовой пастой и поливали сверху сиропом топинамбура, а потом сразу же съедали. Это был мой любимый снек, и даже сейчас я жадностью откусывала от него куски, чередуя их с ложками каши. Мои щëки были набиты едой, как у хомяка, и я с трудом проглатывала пережëванные комки пищи. — Не набивай рот, подавишься, — строго напомнила мама. — Как маленькая, ей-богу.       Когда пришло время, одеваться, я, не раздумывая, просканировала свой гардероб и выбрала подходящую для этого случая одежду — тёмные джинсы и чëрный вязаный свитер. Неброско, но вместе с тем смотрелось дорого, современно, и по-взрослому. Нужно было выглядеть серьёзно, а не по-школьному. Мама одобрительно кивнула, посмотрев на меня, и показала палец вверх, оценивая мой наряд.

***

      В девять утра к нашему дому подъехал неприметный седан. За рулём — Марк Риддел. — Портман уже там, — сказал он, когда мы уселись. — Он договорился, чтобы нас приняли без лишних глаз. Едем в офис окружного прокурора, не в участок. Это хорошо.       Дорога заняла двадцать минут. Я смотрела в окно на проплывающие улицы, магазины, людей, которые шли по своим обычным делам. Они не знали, что у меня в груди сидит камень, а в голове — одни и те же вопросы, отбивающие такт, как метроном: «Смогу ли я? Скажу ли всё, как есть? Не собьюсь ли?»

***

             Здание окружной прокуратуры было не таким, как я его себе представляла. Не стеклянная высотка, а солидное каменное здание с колоннами.       В холле нас уже ждал человек, которого я сразу узнала. Кевин Портман. Он выглядел именно так, как должен выглядеть адвокат семьи Уокеров — дорогой, но не кричащий костюм, седеющие виски, внимательные, мгновенно всё оценивающие глаза. Он пожимал руки Марку Ридделу и Стивену, кивал маме, а потом его взгляд упал на меня. — Мисс Арчер, — сказал он низким, спокойным голосом, в котором не было ни капли снисходительности. — Марк подробно меня проинформировал. Спасибо, что вы на это решились. Это требует мужества.       Он говорил так, будто я была коллегой, а не напуганным подростком. Это странным образом придало сил. — Брайс… — начала я, но он мягко поднял руку. — Его адвокат сейчас с ним. Они в курсе. Наша задача сейчас — ваши показания. Чем чётче и увереннее они будут, тем быстрее мы сможем всё исправить. Готовы?       Я кивнула. Готова ли я? Морально — да, психологически — нет. Но выбора не было.       Кевин Портман коротко объяснил процедуру: мы войдём в кабинет к помощнику окружного прокурора, миссис Гудвин. Он и Марк будут присутствовать, но задавать вопросы будет она. Моя задача — отвечать правдиво, чётко и только про то, о чём спрашивают. Никаких догадок, никаких эмоций, только факты. — Помните, — сказал Портман, уже направляясь к лифту, — вы не обвиняете. Вы — свидетель. Вы просто говорите о том, что видели и слышали. Всё остальное — работа закона.

***

      Лифт поднялся на четвёртый этаж. Мы вышли из кабинки и пошли по узкому ковровому коридору мимо дверей с висящими на них строгими табличками. Перед одной из них мистер Портман остановился, выпрямил пиджак и посмотрел на меня в последний раз. — Всё в порядке, нам сюда. Он открыл дверь.       Кабинет был не таким, как в фильмах. Не тёмный и не давящий, а скорее строгий и безликий: большой стол, несколько стульев, окно с видом на серое небо, флаги страны и штата в углу. За столом сидела женщина лет сорока — миссис Гудвин, помощник окружного прокурора. У неё было усталое, внимательное лицо и деловой взгляд. — Садитесь, пожалуйста, — сказала она, указывая на стул напротив. Родители и адвокаты остались позади меня, образовав тихий, напряжённый тыл.              На столе лежал диктофон. Миссис Гудвин нажала кнопку, раздался короткий писк. — Девятое сентября две тысячи четырнадцатого года. Присутствуют… — она перечислила всех, назвала моё полное имя. — Мисс Арчер, вы даёте добровольные показания в связи с делом об избиении Ханны Бейкер. Вы осознаëте, что всё сказанное вами, может быть использовано в суде? — Да, — мой голос прозвучал чуть хрипло. Я прокашлялась. — Да, осознаю. — Хорошо. Начнём с того, что вы знаете об обстоятельствах этого инцидента.       И я начала рассказывать. Сначала неуверенно, сбивчиво, подбирая слова. Но потом, глядя на спокойное лицо миссис Гудвин и чувствуя поддержку Марка и Портмана за спиной, я вошла в ритм. Я рассказала о вечеринке, о телефонном разговоре, где Монти говорил о «синяках». Потом — о том дне в школе, о подслушанном разговоре в раздевалке. — Вы можете повторить дословно фразу, которую услышали от мистера де ла Круза? — спросила миссис Гудвин, её перо замерло над блокнотом.              Я закрыла глаза на секунду, в голове снова зазвучал тот голос, грубый и натужно-вызывающий. Мамин голос где-то на задворках сознания попытался прошептать: «Приличные девочки так не выражаются». Но это был не мой голос. Это был голос Монти. И я должна была его повторить. Дословно.       Я открыла глаза и посмотрела прямо на миссис Гудвин. — Он сказал: «Ну да, я её и отпиздил, так что?»              В кабинете повисла тишина. Я слышала, как мама за моей спиной сдержанно вздохнула. Но миссис Гудвин даже не моргнула. Её перо ровно и быстро скользнуло по бумаге, записывая услышанное. Она не попросила меня смягчить выражение, не сделала замечания. Она просто кивнула, принимая факт. — Это прямая цитата? — уточнила она, и в её голосе не было осуждения, только профессиональная точность. — Дословно, — подтвердила я, и в собственной твёрдости почувствовала что-то новое. Это было не хвастовство. Это была ответственность. Сказать страшное слово здесь вслух, под запись, значило лишить его силы в моей голове. Теперь это было не моё постыдное знание, а доказательство. Общее. Официальное. — Потом он добавил, — продолжила я, уже увереннее, — что-то про «пару рёбер» и что это «ничего смертельного». — А мистер Уокер присутствовал при этом? — спросила миссис Гудвин, переводя разговор дальше, как будто только что услышанное было обычной рабочей деталью. — Да. Он был там. И он… сказал Монти, что тот перешёл черту. Что он ему больше не друг. И выгнал его из команды. — я сделала паузу, подбирая последнюю, самую важную часть. — Его голос… он звучал не как у злого человека. Он звучал как у человека, которому страшно. Который только что увидел, на что способен тот, кого он считал другом.       Миссис Гудвин что-то отметила в блокноте. — Вы можете описать тон и манеру речи мистера Уокера в тот момент? — Его голос был тихим, сдавленным. Но не от страха быть пойманным, а скорее… от отвращения, — выдохнула я, наконец находя точное слово. — Как будто он увидел что-то грязное и не мог от этого отмыться. Он сказал: «Ты совсем ебанулся?» — и в его голосе был неподдельный ужас. А потом: «Это не драка за углом. Это... это совсем другая категория».              Я снова процитировала мат, и на этот раз внутри не дрогнуло ничего. Пусть это ляжет в протокол. Пусть все видят разницу между тем, кто совершает насилие и хвастается этим (Монти), и тем, кто видит насилие и в ужасе отшатывается (Брайс).       Миссис Гудвин задала ещё несколько уточняющих вопросов — о времени, о том, где именно я стояла, видела ли я самих ребят после разговора. Я отвечала чётко, по делу, возвращаясь мысленно к тем мгновениям у раздевалки. Наконец, она отложила перо и выключила диктофон. Лёгкий щелчок прозвучал необыкновенно громко. — Спасибо, мисс Арчер. Ваши показания будут приобщены к делу. Они, безусловно, вносят существенные новые обстоятельства, — её взгляд стал чуть менее официальным. — Вы проявили большое гражданское мужество.       Гражданское мужество. Звучало, как понятие из учебника обществознания. Но от этих слов мне было очень приятно. Это была не благодарность. Это было признание. Система, этот огромный безликий механизм, через голос миссис Гудвин сказала мне: «Мы тебя услышали. Твоё слово имеет значение».       Я кивнула, не находя слов. Вставать было странно и отчасти трудно — ноги казались ватными, но внутри была каменная, непробиваемая ясность. Дело было сделано. Слово «отпиздил» теперь жило не только в моей памяти, оно было в протоколе. И с этой секунды всё должно было измениться.

***

      Дверь кабинета миссис Гудвин закрылась за нами с тихим, но окончательным щелчком. Я сделала первый шаг по ковровому коридору, и ноги наконец-то подчинились, стали твёрдыми. Вместо ваты в них теперь была сталь — холодная и чёткая. Мы шли к лифту молча. Первым заговорил Кевин Портман. — Трис, ты хорошо держалась во время допроса, всё было правильно — чётко, по делу, без лишней эмоциональности. Теперь главное — скорость. Я подам ходатайство о пересмотре меры пресечения для Брайса. Надеюсь, его сегодня же выпустят.              Лифт понёс нас вниз. — А Монти задержат? — спросила я. — После приобщения твоих показаний его должны вызвать на допрос, — сказал Марк Риддел. — Вопрос только в том, когда. И услышит ли он об этом раньше?       В его голосе не было запугивания. Была простая констатация, от которой в душе похолодело. Мои слова больше не были моими. Они запустили что-то большое и неповоротливое. И эта штука могла раздавить кого угодно. Мама сжала мою руку. Её пальцы были ледяными. — Не бойся, Трис, — прошептала она, затем, посмотрев на обоих адвокатов, добавила в полный голос. — Значит, он узнает. — Скорее всего, — кивнул Портман в холле. — Поэтому вы едете домой и остаётесь там. К вашему дому прикрепят патруль. На всякий случай.       Мы вышли на улицу. Начинался холодный дождь. Он бил по лицу, и это было почти кстати. — А что мне делать? — спросила я, когда мы сети в машину. Всё кончилось, и началось самое противное — ожидание. — Ждать, — в подтверждение моей мысли сказал Стивен. — И быть на связи. Портман позвонит, как только что-то будет с Брайсом.

***

             Дорога домой пролетела быстро. Я просто смотрела в окно и думала об одном: я всё сказала. Всё, что слышала. Теперь это было не во мне, а где-то там, в папке с печатями. И от этого стало… не легче. Но как-то проще. Страх превратился в другую штуку — в ответственность. Её было нести тяжело, но хотя бы понятно, как.       Патрульная машина уже стояла неподалёку, когда мы подъехали. Полицейский внутри просто кивнул. Система работала.

***

      Дома было тихо и напряжённо. Я села в гостиной у окна, откуда была видна улица. Телефон лежал рядом, молчал. Мама пыталась заниматься уборкой, но у неё не получалось. Стивен ушёл в кабинет, но дверь оставил открытой. Я слышала, как он говорил с кем-то по работе, выдумывая причины своего отсутствия. Время шло ужасно медленно. Я ловила каждый звук с улицы, но всё было как всегда. Я взяла телефон. Последнее сообщение было от Кэт вчера вечером: «Трис, как ты? У тебя всё хорошо? В школе треш. Все говорят про Брайса, Монти озверел. Отзовись, пожалуйста». Я не знала, что ответить. Любое моё слово сейчас могло всё испортить. Но всё же мне не хотелось заставлять своих новых подруг переживать из-за меня, поэтому в ответ я просто написала: «Я всё ещё дома. Со мной всё ок», и нажала «отправить». Затем я полезла в интернет и набрала в гугл поиске «Монтгомери де ла Круз». Его соцсети были тихими. Последний пост в твиттере — давно, ещё летом, в инстаграмме — аналогично. Никакой паники. Или он ещё не в курсе, или он уже всё продумал. Вторая версия пугала больше.       Я зашла в Snapchat и открыла школьный чат. Он взрывался сообщениями. Я быстро пролистала. «Говорят, Уокера взяли с поличным». «Да он отморозок, просто деньги и связи всё скрывали». «Ханна в больнице, слышала, что серьёзно». «А кто видел, как Монти вчера носился как угорелый?» «Его сегодня нет». «И Брайса нет. И новенькой, той Трис».              Моё имя мелькнуло в общем потоке сплетен. Пока просто как имя отсутствующей. Я вышла из чата. Здесь я была просто Трис, предметом для обсуждения. А час назад я была свидетелем Беатрис Арчер. Эти два образа не состыковывались. Скоро всем придётся выбирать, кого из них они во мне будут видеть.       Я положила телефон и снова уставилась в окно. Дождь усиливался.

***

      Звонок в домофон раздался без пятнадцати четыре. Резкий, противный звук ударил в уши. Мама вздрогнула. Стивен подошёл к видеопанели, а за ним и я. На экране под зонтами стояли два человека — Кевин Портман и ещё кто-то за его спиной. Он стоял в капюшоне и с опущенной головой, отчего его лицо скрывалось за головой адвоката и его невозможно было разглядеть. — Откройте, пожалуйста, — сказал адвокат. Стивен отпер дверь. Через минуту в прихожей стояли Портман и... Брайс. Его выпустили.       Он выглядел не просто уставшим. Он выглядел так, будто его вывернули наизнанку. Лицо серое, глаза ввалившиеся, а куртка висела на нём, как на вешалке. Но когда он поднял взгляд и увидел меня, в его глазах не было растерянности. Было то же самое жёсткое понимание, что и у меня. — Меру пресечения изменили на подписку о невыезде, — коротко сказал Портман, снимая плащ. — Обвинения пока не сняты, но процесс пошёл. Основание — новые свидетельские показания.       Брайс не слушал. Он смотрел на меня. — Это ты, — сказал он. Не вопрос, а утверждение. Голос был хриплый, будто он не спал всю ночь. Я кивнула. Слов не было. Он медленно прошёл со мной в гостиную. Портман сделал родителям едва заметный знак — дать нам пространство.       Брайс остановился прямо передо мной. — Портман всё рассказал о твоём поступке, — он качнул головой, словно не веря. — Зачем? Ты же едва меня знаешь. Его вопрос был чистым недоумением. Не было в нём ни злости, ни проверки. Просто честный вопрос. — Потому что это правда, — сказала я просто. — И потому что нельзя оставлять невиновного там, где он не должен быть. Даже если страшно. Это было бы… неправильно. Просто неправильно.       Я не знала, как сказать это лучше. Но Брайс, кажется, понял. На его лице что-то дрогнуло. Парень долго смотрел на меня, а потом медленно, тяжело выдохнул. — Спасибо, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было слышно. — Спасибо, Трис. Я этого… никогда не забуду.       Потом его взгляд стал серьёзным, почти суровым. — Но теперь ты втянула себя в это по-настоящему. Монти… он этого не оставит. Я знаю его. Теперь ты для него враг номер один. Ты понимаешь, что сделала?       В голосе Брайса была тревога. Настоящая, тяжёлая тревога за меня. — Я понимаю, — сказала я. — Но теперь это уже не просто моё слово. Теперь это — дело. И он в нём главный подозреваемый. Это должно что-то значить.       Брайс усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Была горечь от знания, которое у него было, а у меня — ещё нет. — Для закона — да. Для него — нет. Для него это просто новая проблема, которую нужно убрать.       Он повернулся к Портману, и в его позе появилась собранность, готовность к следующему шагу. — Что теперь? Они пошли за ним? — Не совсем, — начал объяснять адвокат, и его лицо стало напряжённым. — Его не нашли.              Слово повисло в воздухе, густое и нехорошее. — Что значит «не нашли»? — спросил Брайс. Его голос стал ровным и звучал опасно. — Не ночевал дома, не явился сегодня в школу. Его машины в городе не обнаружили. Родители уже заявили в полицию об исчезновении, — Портман говорил коротко, по делу. — И, по словам коллеги из их участка, они уже наняли адвоката. И озвучили версию, что Монти мог уехать к родственникам в стрессовом состоянии. Из-за ссоры, исключения из команды… и из-за давления.              «Давления». Это слово он произнёс особенно, посмотрев на меня. Я ощутила, будто меня слегка толкнули в грудь. — То есть, они делают из него жертву? — недоумëнно проговорил Брайс. В его глазах вспыхнуло понимание, а следом — холодная ярость. — Прямо сейчас, пока мы тут стоим?! — Они готовят почву, —подтвердил Портман. — Это умный ход. Теперь, когда мы заявим о твоих показаниях, Трис, они могут сказать, что новенькая, которая едва знает Монти, вдруг выступает против него вместе с Брайсом, с которым у неё был конфликт.       Конфликт. Одно резкое слово на грëбаной вечеринке — и вот уже через несколько дней мы «вместе», сговорились против одного. Мир перевернулся с ног на голову за один телефонный звонок. Врунишка и агрессор становился «пострадавшим». А мы…              Я посмотрела на Брайса. Он сжал кулаки, его челюсть напряглась. Но он молчал. Эта тишина была страшнее любой ругани. Мама подошла и тихо обняла меня за плечи. Её руки дрожали. — Что теперь? — прошептала она. — Теперь, — сказал Портман, доставая телефон, — нам нужно быть быстрее и умнее. Я свяжусь с помощником прокурора. Нужно, чтобы заявление Трис поступило официально раньше, чем адвокат де ла Круза раздует эту версию до небес. А вам, — он посмотрел на нас всех, — нужно быть готовыми. Новости про «исчезнувшего звездного спортсмена» выйдут очень скоро. И тебя, Трис, в них обязательно упомянут. Как новенькую, которая даёт показания против парня, которого видела пару раз в жизни. Это вызовет вопросы.       До этого момента всё было как-то отстранённо: кабинеты, протоколы, адвокаты. А теперь пришло вот это: моё лицо в будущих новостях. Моё имя в новых статьях с подтекстом: «А почему именно она? Что между ними было?» Обсуждения в школе будут не просто сплетнями в чате. Они станут… общественным мнением, возможно, даже общественным судом.              Брайс, кажется, прочитал мои мысли. Он шагнул ко мне ближе. — Трис, слушай. Не читай никаких комментариев. Что бы ни говорили, что бы ни писали … ты знаешь правду. И я знаю. И этого пока что достаточно. Держись за это. Остальное… мы как-нибудь переживём.       Он сказал «мы». Не «ты». Мы. Нас уже связала в клубок не общая история, а общая правда. И общая угроза.       Я кивнула, с трудом сглотнув комок в горле. — А что нам сейчас делать? Просто ждать? — Сейчас, — сказал Стивен, и его голос прозвучал твёрже, чем за все эти дни, — мы выполняем план. Сидим дома. Никаких комментариев. Никаких соцсетей. Пусть адвокаты работают. А мы… — он посмотрел на Брайса, потом на меня, — мы держимся на связи. Потому что теперь нас связало одно дело. Хотим мы того или нет, теперь мы — команда.       Команда. Странная команда. Новенькая, которая всего боится, и парень с испорченной репутацией, которого только что выпустили из-под стражи, против пропавшего бывшего спортсмена и системы, которая любит простые истории.       Брайс задержался ещё ненадолго, обсудив с Портманом все детали. Перед уходом он достал из кармана какой-то смятый блокнотный листок и просто вложил его в мою ладонь. Его пальцы на мгновение сомкнули мои поверх бумаги — быстро, но как-то бережно. — Что это? — спросила я, чувствуя под пальцами шершавую бумажку. Задержав на мне серьёзный, безо всякой своей обычной насмешки, полный сочувствия взгляд, Брайс твëрдо положил свою руку мне на плечо. — Трис. Если что… если станет совсем невмоготу или что-то покажется странным — звони сразу. Договорились? — ответил он. Теперь ясно. Уокер дал мне свой номер телефона. — Договорились, — выдохнула я.

***

      Когда дверь за Брайсом и Портманом закрылась, в доме воцарилась новая тишина. Не та, что была раньше — тяжёлая и мёртвая, а какая-то звенящая, нервная. Как будто мы все затаили дыхание перед тем, как грянет гром. Мы стояли в гостиной, молчали и просто ждали. Ждали, когда начнётся следующее сражение в той самой войне, которую я сегодня объявила.       Я подошла к своему телефону. Он лежал экраном вниз. Я перевернула его. Уведомления от Кэт и Кристины уже мигали на заблокированном экране. Новости ищут дорогу. Они уже стучатся в дверь. Я не стала их открывать. Вместо этого я посмотрела в окно, на серый вечер. Первый шаг был сделан. Второй шаг — пережить то, что начнётся после. Война вышла из тихих кабинетов. Теперь она шла к нам в дом. И я должна была быть к этому готова. Но «быть готовой» — это не чувство. Это пустота, которую надо чем-то заполнить, пока не стало поздно. Пока тишина не взорвалась внутри меня первой.       Ноги сами понесли меня в ванную. Я уже не думала, стоит ли это делать. Я шла, как на свидание с единственным, что до сих пор работало безотказно. На полке меня ждала металлическая коробка. Холодная, знакомая. Я открыла её. Внутри лежали те же маникюрные ножницы с тонкими кончиками — единственный инструмент для моего ритуала. Я не стала садиться. Встала перед зеркалом, глядя на своё отражение. Девочка с большими глазами и лицом свидетеля. В её глазах плавала та самая тяжесть — ответственность, которую она сегодня взвалила на себя. И от этой тяжести нужно было срочно избавиться. Хотя бы на грамм. Хотя бы на минуту.       Я закатала рукав на левой руке. На внутренней стороне предплечья, как строки из дневника, лежали две бледно-розовые полоски. Одна от четвёртого, вторая от пятого сентября. Они уже не болели, только немного зудели, напоминая о себе, когда я на них смотрела. Рядом с ними, чуть ниже, оставалось место. Чистая кожа. Приглашение.       В голове гудело: публичная история, исчезнувший, жертва, давление, никогда не простит. Слова сплетались в тугой, давящий ком. Ножницы в руке были ключом. Ключом к простому уравнению, где боль снаружи уравновешивает панику внутри.       Я приставила остриё к нетронутой коже. Холодный металл, легкое давление… и резкое, короткое движение. Сначала — только белая полоса. Потом — щемящая, ясная боль. И следом — алая линия, которая медленно наполнялась жизнью. Я замерла, наблюдая. Мысленный шум стих, уступив место единственному, кристально чистому ощущению. Вот оно. Вот эта боль. Настоящая, осязаемая, моя. Я сама её создала и сама могу остановить. В этом был ужасный, извращённый покой. В этом был контроль.       Я промокнула кровь куском ваты. Под тканью рукава теперь горело новое, свежее напоминание. Не о страхе, а о выборе. Третья отметина. Девятое сентября.       Я вернулась в комнату. Жжение под тканью пульсировало в такт сердцу — навязчивый, живой ритм. Я задумалась об итогах моего третьего жизненного урока в новой школе. Что сильнее — страх или ответственность?Раньше я бы, не задумываясь, сказала: страх. Он громче. Он бьёт в живот, сжимает горло, велит бежать и прятаться. Он первичен, как инстинкт. Но сегодня я узнала кое-что новое. Ответственность — это тихая сила. Она не кричит, она просто становится в груди холодным, тяжёлым камнем, который никуда не денешь. Её нельзя проигнорировать, если ты её однажды почувствовал.       Страх говорил мне: «Молчи, спрячься, это не твоя война». А ответственность, эта тихая тяжесть, спрашивала: «И что? Ты позволишь из-за твоего страха сидеть в тюрьме невиновному?»       И я выбрала тяжесть. Потому что страх, оказалось, можно перетерпеть. А вот сдать ответственность — значит сдать саму себя. И после этого жить со страхом будет уже невыносимее.       Так что, наверное, сильнее не то, что громче кричит. Сильнее то, что, даже будучи тихим, заставляет тебя идти наперекор всему, включая собственный испуг. Третий урок в том, что взросление — это не когда тебе перестаёт быть страшно. Это когда ты находишь в себе что-то, ради чего страшно становится можно.