13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

      24 декабря 2014 года       В сочельник в нашем доме пахло так, как пахнет только в Польше — грибами, капустой, маком и ещё чем-то неуловимым, что я не могла объяснить словами. Это был запах, который мама привезла с собой из страны, где она родилась. Мы были там один раз — мне было десять лет, и мы остановились у её подруги со школы. Я помнила ту кухню, те запахи, те руки, месившие тесто. Польша была для меня не просто словом на карте — я видела её, дышала ею, хотя всего один раз. Но я никогда не видела своих польских бабушку и дедушку — мама не общалась с ними уже много лет. Вместо этого мы приезжали в чужой дом, к чужой тёте, которая угощала нас так же вкусно, как если бы мы были её семьёй. И эти запахи, эти традиции, эта еда — всё это жило в нашем доме, передавалось через мамины руки, и это было единственной связью с тем, что я никогда не узнаю по-настоящему.       На столе, покрытом белой скатертью, лежало сено — мама всегда клала его под скатерть на Wigilię, «на память о яслях», говорила она. Я помнила это с детства, хотя никогда не понимала, зачем нам сено в квартире в Бруклине. Но сейчас, когда мы сидели за столом в Карлайле, в доме, который постепенно становился нашим, это казалось правильным. Домашним.       Я надела красное платье — то самое, с лентой на вырезе и бантом на спине, которое в сентябре отвергла для вечеринки у Зака, посчитав слишком рождественским. Тогда оно казалось неуместным. Сегодня оно было идеальным. Мама, увидев меня, улыбнулась и ничего не сказала — но я видела в её глазах что-то тёплое. — Трис, поможешь с супом? — спросила она, помешивая что-то в большой кастрюле. — Да, сейчас, — я подошла и взяла половник.       На плите стояли три кастрюли: одна с борщом из свеклы, вторая с грибным супом, третья — с компотом из сухофруктов, от которого шёл густой, сладкий пар. На столе уже стояли тарелки с pierogi — с капустой и грибами, с творогом и картошкой, с черникой на десерт. Рыба, фасоль, голубцы, маковый рулет. Двенадцать блюд, как и положено.       Стивен сидел за столом и с интересом рассматривал всё это. Он был американцем до мозга костей — для него Рождество было ёлкой, индейкой и подарками. Но он старался. Он всегда старался. Родители Стивена — мои приёмные бабушка и дедушка — присылали нам открытки и подарки каждый год, но они жили в Огайо, и мы виделись с ними редко. Зато мама всегда рассказывала им о наших польских традициях по телефону, и они, кажется, искренне восхищались тем, как она хранит свою культуру. — И что мы сначала едим? — спросил Стивен, оглядывая стол. — Сначала суп, потом рыбу, потом всё остальное, — терпеливо объяснила мама. — И между каждым блюдом должна быть пауза. Это не просто ужин, это... медитация. — Медитация, — повторил Стивен с такой серьёзностью, что я чуть не фыркнула. — Запомню.       Мы сели за стол, когда за окном уже стемнело. Зажгли свечи. Мама произнесла короткую молитву по-польски, после которой мы разломили тонкие белые Opłatki и обменялись кусочками между собой, желая друг другу здоровья и счастья, а после этого их съедали. Стивен, кажется, даже растрогался, хотя старался не подавать вида.       За ужином телефон на столе вибрировал несколько раз. Я краем глаза видела сообщения — от Кэт, от Кристины, от девочек из команды. Но я не брала телефон в руки. Это время было для семьи.       После ужина мама достала старый сборник польских kolęd — потрёпанную книжку с пожелтевшими страницами, которую она привезла из Польши ещё в молодости. Мы сидели у ёлки, и она начала петь тихим, немного дрожащим голосом: "Cicha noc, święta noc..." Мы со Стивеном подпевали — он старался повторять слова, хоть и коверкал их, но это было даже мило.       Мы с мамой пели все kolędy по очереди: "Bóg się rodzi", "Dzisiaj w Betlejem", "Pójdźmy wszyscy do stajenki". Я знала их с детства, и, хотя я уже давно не ходила в костёл, в эти минуты слова возвращались сами собой. Где-то на середине я заметила, что мама вытерла уголок глаза согнутым указательным пальцем. Я сделала вид, что не заметила.       К концу вечера мама зажгла свечу на окне — традиция, означающая, что в этом доме ждут гостей, особенно тех, у кого нет крова. Я смотрела на тёплый огонёк и чувствовала, что внутри меня тоже зажглась такая свеча. Неярко, но устойчиво.       Я взяла телефон и увидела сообщение от Брайса: «Только добрались до Уокеров-старших. Завтра утром будем отмечать. Счастливого Рождества, Трис». Я ответила: «Счастливого Рождества. Здесь вкусно и спокойно. Мы поём kolędy. Мама плачет от счастья. Спокойной ночи, Брайс». — Брайс? — спросила мама, когда я убрала телефон. — Да, — я кивнула. — Они только добрались до бабушки с дедушкой Уокеров. — Он хороший, — сказала мама тихо. — Я рада, что у тебя есть такой человек.       Я улыбнулась и взяла с тарелки ещё один pieróg. В этот момент я почувствовала, что впервые за долгие годы я в правильном месте. В правильное время. С правильными людьми.       25 декабря 2014 года       Утро началось с того, что я проснулась от запаха корицы и апельсинов — мама уже стояла у плиты. За окном было бело и тихо, но внутри дома горел тёплый свет, и ёлка в углу гостиной сияла гирляндами.       Мы открывали подарки после завтрака. Это была традиция, которую мама переняла от американского Рождества, хотя в Польше подарки обычно приносит Święty Mikołaj в ночь с 5 на 6 декабря. Но мама любила смешивать. «Мы в Америке, — говорила она, — будем делать по-американски». И мы делали.       Под ёлкой лежало три подарка для меня: от мамы — тёплый шерстяной свитер оливкового цвета, такой мягкий, что я сразу прижала его к лицу; от Стивена — набор для выпечки, с формочками для печенья и книгой рецептов на польском и английском; и ещё один, маленький, от мамы — серебряный браслет с кулоном в виде подковы. «На счастье, — сказала мама, надевая его мне на запястье. — Настоящей подковы у тебя пока нет, но она обязательно появится».       Мама получила от Стивена сертификат в книжный магазин и от меня — тёплый клетчатый плед, который я увидела в магазине ещё в ноябре и весь месяц копила на него. Она развернула его и, кажется, чуть не заплакала, хотя быстро взяла себя в руки. Стивену я подарила запонки с гравировкой его инициалов, которые он надел сразу же, а от мамы он получил домашний халат и тёплые носки.       Мы сидели в гостиной, пили кофе и ели печенье, которое мама испекла накануне. За окном начинал падать снег — крупными, медленными хлопьями, словно небо тоже праздновало.       Когда Стивен ушёл помогать маме убирать посуду, я наконец взяла телефон. За утро в «битах и блëстках» накопилось множество сообщений — от Кэт, от Кристины, и от Шерри, и от других девчонок. Все поздравляли с Рождеством, и у каждого было что показать — Кэт прислала фото новых кроссовок, Кристина — книгу, которую ей подарили, Шерри — смешное видео с её младшим братом. Сара прислала фото своего щенка в рождественском бантике, Мэган — селфи в новой пижаме с оленями, Эмили — видео, где она пытается испечь печенье и у неё всё горит, Эва — фото ёлки с подписью «В этом году мама перестаралась», Кортни — мем про Рождество, Тина прислала аудиосообщение, где её младшая сестра пытается спеть колядку и сбивается на каждом слове, Луиза — фото своего кота в рождественском бантике с подписью «Он недоволен», а Дженни — видео, где она пытается украсить ёлку и гирлянда падает ей на голову.       Я улыбнулась, глядя на всё это. Моя команда. Мои девчонки. Я сфотографировала свои подарки — свитер, браслет-подкову и набор для выпечки — и отправила в наш чат. Я (11:50): «И вас с Рождеством, девчонки! 🎄Обнимаю 😍 Теперь моя очередь. Свитер от мамы (такой мягкий, что не хочу снимать), браслет на счастье и набор для печенья. Я буду печь всё оставшиеся каникулы, так что готовьтесь пробовать». Ответы посыпались почти сразу. Кэт (11:52): «Браслет шикарный! А подкова — это же на удачу?» Кристина (11:53): «Свитер — это любовь. Я тоже хочу такой». Шерри (11:53): «Ты серьёзно будешь печь? Когда дегустация?» Эмили (11:54): «Я тоже пекла, но у меня сгорело, так что лучше буду пробовать у тебя». Сара (11:54): «А я могу принести своего щенка, он любит печенье». Эва (11:55): «Я за компанию, только если будешь угощать». Тина (11:55): 😋😸 Кортни (11:56): «Я уже бегу». Луиза (11:56): «Я тоже буду». (как обычно, коротко) Дженни (11:57): «И я! Только без щенка, я боюсь собак».              Я засмеялась в голос. В этом чате было что-то такое, чего у меня никогда не было — ощущение, что я не одна. Что есть люди, которым я нужна, и которых мне хочется радовать.        Потом я пролистала вчерашние сообщения. Кэт (вчера, 19:05): «Счастливого Рождества, подруга! 🎄Надеюсь, у вас вкусно! Кристина (вчера, 19:07): «Спасибо за открытку, она висит у меня на ёлке!» Шерри (вчера, 19:30): «Ты видела этот свитер Брайса? Я умираю, это гениально!»       Я улыбнулась, но решила, что про свитер лучше промолчу до школы.

***

      Перед обедом мы пошли гулять в парк. Карлайл выглядел как открытка — старые дома с гирляндами, пушистый снег на ветках, редкие прохожие в ярких шарфах. Мы прошли мимо небольшого пруда, застывшего подо льдом, и мама сфотографировала меня на фоне заснеженных деревьев. Я смотрела на фото и думала, что впервые за долгие годы я не жду подвоха. Не жду, что праздник испортится. Что кто-то закричит. Что я останусь одна.       А ещё мы нашли высокую ледяную горку, а рядом с ней можно было взять сани или ватрушку напрокат. Я выбрала ватрушку и каталась на ней целый час. Это было весело, как в детстве.

***

      Вечером, когда мама со Стивеном ушли в гостиную смотреть рождественские фильмы, я сидела на кухне с чашкой горячего чая. Свеча на окне всё ещё горела, и я смотрела на неё, думая о том, что где-то там, в доме Уокеров-старших, Брайс тоже отмечает Рождество — совсем иначе, чем мы. И в этот момент телефон завибрировал — он сам мне позвонил. Я ответила сразу же. — С Рождеством, Трис, — сказал он. Голос был тёплым, немного уставшим, но я слышала в нём улыбку. — С Рождеством, Брайс. Как прошёл день?       Он хмыкнул. — Ну, у Уокеров всё по расписанию: завтрак, подарки, обед. Много разговоров о политике. Все в идеальных рубашках и делают вид, что это весело. Всё по классике республиканских рождественских традиций. — А ты? — спросила я. — Ты делал вид? — Я просто кивал и улыбался, — ответил Брайс. — Подарки, кстати, тоже классические: галстук от Уокеров. Снова.       Я засмеялась. — Зато я надел твой свитер, — сказал Брайс. — Дедушка посмотрел на меня странно, но мне плевать. Он тёплый. И пахнет, как ты.       Внутри что-то дрогнуло. — Завтра мы уезжаем к Гампам, — продолжил он. — Будем праздновать день рождения Глории 27-го, у них всегда так — отмечают спустя несколько дней после настоящей даты, чтобы все успели собраться. Там и встретим Новый год. Мама уже спрашивала, передать ли тебе привет. — Передай, — сказала я. — И Глории тоже. — Она будет в восторге, когда увидит свитер, — сказал Брайс. — Она обожает такие вещи. Правда, пока не знает, что я его надел. Я ей ничего не говорил. — Глория — умная девочка, — сказала я. — Она оценит. — Как у вас прошло? — спросил он. — Хорошо, — сказала я. — Мы открыли подарки, гуляли в парке, мама испекла печенье. Почти идеально. — Почти? — Тебя не хватало.       Он помолчал. — Мне тебя тоже. Спокойной ночи, Трис. — Спокойной ночи, Брайс.       Я положила телефон и ещё долго сидела на кухне, глядя на свечу на окне. И улыбалась.       27 декабря 2014 года       Сегодня вечером в WhatsApp пришла фотография от Глории Гамп. Я сидела в своей комнате, читала книгу, когда телефон пиликнул, и на экране загорелось её имя. Я открыла сообщение и рассмеялась вслух.       Брайс стоял на фоне наряженной ёлки в гостиной Гампов. Совсем другая обстановка, чем у Уокеров-старших: тёплый свет, разбросанные подарки, на стене висит старый календарь с Бараком Обамой и какая-то яркая самодельная гирлянда из цветной бумаги. На Брайсе был мой свитер — тёмно-синий, с огромным оленем. На голове — забавная корона из фольги, явно работа Глории. Он выглядел одновременно раздражённым, смущённым и немного счастливым. Рука обнимала за плечи Глорию, которая улыбалась во весь рот, показывая язык в камеру. Под фото Глория подписала (20:10): «Твоя работа! ☝👍 Он его надел!!! 🎉Мы все в шоке. Он никогда не носит то, что ему дарят. Ты — волшебница. Приезжай к нам летом, я тебя обожаю❤‍🔥».       Я перечитала это трижды. Брайс не носит то, что ему дарят. Но он надел мой свитер. Надел его перед всей своей семьёй, перед Глорией, перед её родителями, младшим братом, и бабушкой с дедушкой — перед демократами, которые, судя по атмосфере на фото, отмечали Рождество совсем иначе, чем консервативные Уокеры-старшие: громче, свободнее, с кучей людей, с шумом и смехом, без идеально отглаженных рубашек и разговоров о политике.       Я ответила Глории смайликом и сердечком, а потом написала Брайсу. Я (20:12): «Вижу, ты оценил свитер». Через минуту пришёл ответ. Брайс (20:13): «Я ненавижу эту дурацкую корону 🤣». Я (20:13): «Свитер, Брайс. Я про свитер». Брайс (20:14): «Он тёплый. И пахнет как ты».       Я улыбнулась, глядя на экран, и убрала телефон в карман. Свитер пахнет как я. Что-то в этом было такое простое и одновременно огромное, что я не могла подобрать слов. И не хотела. За окном падал снег, и я смотрела на него, чувствуя, что улыбка всё ещё не сходит с моего лица.       5 января 2015 года       Каникулы закончились быстрее, чем я ожидала. Школа встретила меня привычным гулом, хлопаньем шкафчиков и запахом дешёвого кофе из автомата. Сегодня утром я пришла пораньше, чтобы встретить Брайса до первого звонка. Мы договорились обменяться подарками, пока в коридорах ещё было тихо.       Он уже ждал меня у моего шкафчика, слегка смущаясь. Я подошла, и он протянул мне бейсболку — тёмно-синюю, с вышитыми белыми инициалами: «Т. А.», и номером 7 на боку. Я провела пальцами по ткани, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Брайс... — я подняла на него глаза. — Спасибо. Это... идеально. — Я знал, что ты хотела номер 7, — сказал он. — Твой любимый.       Я улыбнулась и надела её. — А теперь твоя очередь, — сказала я и протянула ему браслет из резинок — тонкий, сплетённый вручную. Я плела его несколько вечеров, пока думала о нём. В него были вплетены две бисеринки — синяя и белая, в цвет его команды. — Я сделала сама, — сказала я, чувствуя, как краснею. — Это не дорого, но... — Это больше, чем дорого, — перебил он, надевая браслет на запястье. — Спасибо, Трис. Правда.       Мы стояли в пустом коридоре, и я смотрела, как он разглядывает браслет. Наши руки соприкоснулись, и я снова почувствовала то самое тепло, которое каждый раз появлялось, когда он был рядом. Между нами больше не нужно было слов.       Первый звонок разорвал тишину, и мы разошлись по классам. Я чувствовала на себе взгляды — кто-то улыбался, кто-то смотрел с любопытством, а кто-то — с откровенной злостью. Но объявления пока не было, и я знала: Болан скажет всё после уроков, как делал всегда.

***

      Когда прозвенел последний звонок, динамики ожили: — Внимание, ученики старшей школы «Либерти». Прошу всех пройти в актовый зал на общее собрание.       Мы с Кэт и Кристиной переглянулись. Актовый зал заполнялся быстро — ученики рассаживались, перешёптываясь. Я села между Кэт и Кристиной, стараясь не смотреть в сторону чирлидерш. Но я чувствовала их взгляды на своей спине.       Болан вышел на сцену, и в зале стало тихо. — Добрый день, ученики старшей школы «Либерти», — начал он, как всегда, с приветствия. — Я собрал вас, чтобы сделать официальное объявление. Решением совета попечителей от 22 декабря бюджет на весенний семестр был пересмотрен. В него включено финансирование новой спортивной секции — женской бейсбольной команды под руководством мисс Трис Арчер. Мы поздравляем мисс Арчер и её команду с этим достижением и желаем успехов в предстоящем сезоне.       В зале раздались аплодисменты — мои девчонки хлопали, кто-то из парней тоже, но я слышала и недовольный гул. Болан поднял руку, призывая к тишине. — Я понимаю, что это решение может вызвать вопросы. Перераспределение бюджета — всегда сложный процесс. Но совет принял это решение на основании поданной заявки, которая была признана обоснованной и перспективной.       Он сделал паузу, и в зале повисла напряжённая тишина. — На этом всё. Вы свободны.       Когда Болан ушёл, зал начал расходиться, но я видела, как чирлидерши сгруппировались у выхода.       Хлоя стояла в центре, её лицо было бледным, а руки дрожали. Она только что разговаривала с Боланом до собрания — и по её лицу было видно, что разговор был тяжёлым. — Нам урезали бюджет, — констатировала она, и её голос звенел от сдерживаемой ярости. — На треть. Болан сказал, что это временно, но я ему не верю. Мы не сможем купить новую форму к весеннему сезону. У нас не будет денег на поездки на соревнования, если мы не найдём спонсоров.       Джессика шагнула вперёд. — На треть? Это серьёзно? — Серьёзно, — Хлоя сжала кулаки. — Это всë из-за неё, из-за этой... бруклинской выскочки. Свалилась на мою голову... сучка, — прошипела она.       Джессика оглянулась по сторонам и положила руку на плечо Хлое. — Тише, — сказала она шёпотом. — Тебя могут услышать бейсболистки. И эта стукачка Арчер обязательно донесёт, и тогда тебя снова отстранят от должности капитана.       Хлоя усмехнулась, но в её глазах мелькнул страх. — Пусть только попробует, — сказала она тихо, но с вызовом. — Я ничего такого не сказала, чего бы не сказала ей в лицо. Я просто констатировала факт. — Она резко обернулась, озираясь по сторонам. Её глаза заметались по коридору, но я уже шагнула за угол, скрываясь из виду. Я прижалась спиной к стене и замерла.       Я вздрогнула. Стукачка. Это слово ударило, как током. Я вспомнила тот день в октябре, когда Джессика швырнула в меня жёлтый шарик с этим же словом. Тогда я была в ярости. Тогда я хотела бежать к Болану и жаловаться. Я и побежала.       Теперь я снова стояла за углом и слышала, как они называют меня стукачкой. Первый порыв был именно таким — выйти, сказать: «Я слышала», пойти к Болану и рассказать, что Хлоя снова угрожает. Пусть Хлою снова отстранят. Это было бы легко. Я могла бы это сделать, и они бы снова пострадали. Но тогда я бы подтвердила слова Джессики. Она назвала меня стукачкой, и если бы я сейчас побежала к Болану, она бы оказалась права. Это привело бы только к новой эскалации, новой волне ненависти, и тогда между нами никогда не было бы мира. Только война.       Я остановилась и вспомнила тот день, когда Джессика извинялась передо мной в столовой. Как она плакала. Потом я задумалась о словах Хлои. Она сказала, что у них нет денег на форму. Нет денег на поездки. Они потеряли треть финансирования, и это из-за моей команды. Я вдруг поняла, что она права в своей злости. Если бы у меня отобрали деньги на бейсбол, я бы чувствовала то же самое. Я бы злилась. Я бы тоже искала виноватых.       В это мгновение я осознала, что в первый раз за всю эту историю я почувствовала по отношению к чирлидершам не гнев, а эмпатию. И от этого внутри стало тихо. Я больше не хотела жаловаться. Я не хотела подтверждать их слова. Я хотела мира.       Я выдохнула и прошептала себе под нос: — Нет, Джессика, я не стукачка. И я больше не собираюсь ничего про вас говорить Болану. Даже если вы будете делать подлянки, даже если снова начнёте меня преследовать, больше я ничего не скажу. Я готова на всё, лишь бы между нами когда-нибудь снова наступил мир.       Я отлепилась от стены и пошла в другую сторону, оставляя чирлидерш за спиной. В голове уже зрело другое решение — не война, а предложение. Я не знала, как именно, но я найду способ протянуть им руку. Не потому что Хлоя этого заслужила, а потому что каждый заслуживает мир, и в первую очередь, я сама.       6 января 2015 года       Сегодня был день очередной встречи с доктором Эллис. Я ходила к ней регулярно с начала октября — раз в две недели, иногда чаще, если было совсем плохо. Первым диагнозом, который она мне поставила, было кПТСР — комплексное посттравматическое стрессовое расстройство. Позже, после двух месяцев работы, она добавила к нему HPD. Звучало страшно, но она объяснила, что это не приговор, а просто описание того, как я реагирую на мир — слишком эмоционально, слишком остро, слишком громко, чтобы меня заметили. Тогда я чуть не расплакалась, но потом привыкла. Это было просто слово. И оно помогало мне понимать себя.       Я сидела в кресле напротив неё, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и смотрела в окно. За стеклом падал снег — крупными, медленными хлопьями, такими же, как на Рождество. — Как прошли каникулы? — спросила доктор Эллис. — Хорошо, — сказала я, но голос дрогнул. — Рождество было почти идеальным. А потом школа. — Что случилось в школе?       Я вздохнула и рассказала ей всё. Про бюджет, про собрание, про Хлою, Джессику и чирлидерш. Про то, как они потеряли треть финансирования. Про то, как они назвали меня стукачкой. Про то, как я спряталась за углом и решила не мстить. — И как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Виноватой, — сказала я, и это слово вырвалось само собой. — Я знаю, что не просила урезать их бюджет. Я знаю, что это не моя вина. Но я всё равно чувствую себя виноватой. Потому что они правы. Если бы не моя заявка, у них были бы деньги. И я понимаю, почему они злятся.       Доктор Эллис кивнула. — А что ещё ты чувствуешь к ним, кроме вины?       Я задумалась. И вдруг, сама не ожидая, я вспомнила тот вечер в октябре. Мама стояла на кухне и ругалась на меня по-польски — быстро, зло, срываясь на крик.

«Тут миллион других кружков есть, выбирай что хочешь. Нет, тебе надо было выпендриться, надо, чтобы везде было так, как ты хочешь. А кто ты вообще такая? Пришла тут королевой, давай ей женский бейсбол! Ещё и чирлидерш унижает. А не пошла бы ты...»

Я стояла тогда и смотрела в пол, чувствуя себя маленькой и ничтожной. Мне было стыдно. Стыдно за то, что я хочу что-то своё. Стыдно за то, что я осмелилась просить.

И ещё: «хорошо, раз ты такая умная и у тебя так много друзей, делай что хочешь, — продолжала мама. — Только потом мне не жалуйся, когда тебя чирлидерши в туалете тёмную устроят и головой в унитаз мокнут».

Эти слова врезались в память. Особенно первая часть. Не про угрозы, а про то, что я выпендриваюсь. Что я считаю себя королевой. Что я хочу, чтобы всё было по-моему.       Теперь я смотрела на чирлидерш и слышала их голоса за углом — злые, обиженные, испуганные. И я вдруг поняла, что они такие же, как я тогда. Они просто хотят, чтобы их услышали. Чтобы их не унижали. Чтобы у них было право на своё место. И я вдруг почувствовала стыд, как тогда, на кухне. Только теперь стыд был за то, что я, сама того не желая, стала для них тем, кем для меня была мама. — Я чувствую, что мы похожи, — сказала я тихо. — Они злятся, потому что боятся. И я хочу протянуть им руку, потому что знаю, каково это — когда кажется, что весь мир против тебя.       Доктор Эллис улыбнулась. — Это большой шаг, Трис. Ты не просто перестала мстить. Ты начала понимать. Это и есть эмпатия.       Я кивнула. Внутри было странное чувство — будто я нашла что-то, чего искала всю жизнь. — Спасибо, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Ты сделала большую работу, Трис, — сказала доктор Эллис. — Признать чужую боль, когда тебе самой больно, — это самое трудное. Но ты справилась.

***

      Я вышла из кабинета и остановилась в коридоре. За окном всё ещё падал снег — такими же крупными, медленными хлопьями, как утром. Я смотрела на него и чувствовала, что внутри меня что-то сдвинулось. Небольшое, но настоящее. Я больше не хотела мстить. Я хотела строить.       Я сунула руки в карманы и пошла к выходу. Снег хрустел под ногами, и я улыбнулась — впервые за этот день. Завтра у нас встреча с девчонками, будем выбирать дизайн формы. И впервые за долгое время я с нетерпением ждала этого.       7 января 2015 года       В среду на большой перемене мы собрались за обеденным столом всей нашей командой из двенадцати человек. Нам как можно скорее нужно было определиться с дизайном нашей будущей спортивной формы, и поэтому мы договорились собраться сегодня после уроков у меня дома. В коридорах школы на последующих переменах мы только и делали, что переглядывались и строили планы в чате. Я: «Встречаемся в пять. Мама сказала, что испечёт печенье», Кристина: «Я принесу образцы тканей, которые нашла в интернете»       Когда прозвенел последний звонок, мы разбрелись по домам, чтобы через час снова встретиться уже у меня в гостиной. Кристина пришла чуть раньше остальных, и мы с ней расстелили на полу все каталоги, которые удалось найти. Через пятнадцать минут в дверь начали звонить — сначала Кэт, потом Шерри, потом остальные. Они входили, стягивали шапки и шарфы, скидывали ботинки у порога, и гостиная быстро заполнилась голосами, смехом и запахом мокрого снега с улицы. Кто-то сразу полез в каталоги, кто-то пошёл на кухню за чаем, кто-то плюхнулся на диван и начал листать каталоги, как будто это был модный журнал. Мы сидели на полу, на диванах, кто-то даже устроился на подоконнике. За окном уже темнело, но в комнате было тепло и уютно, и мне казалось, что это — самое правильное место, где я могла быть в этот вечер. — Итак, — сказала я, когда все расселись. — Давайте выбирать. У нас должна быть форма, в которой мы будем выглядеть как настоящие игроки. Или хотя бы не как группа девочек, которые случайно пришли на поле в одинаковых футболках. — Мне нравится твой оптимизм, — сказала Кэт, наклоняясь к каталогам. — Давайте уже смотреть, а то я до ночи тут просижу. — Я за синий, — сказала Мэган, протягивая руку к каталогу, но Шерри перехватила его. — Синий — скучно. Давайте что-то яркое, красный! — У чирлидерш розовый, — заметила Луиза с обычной невозмутимостью. — Мы не хотим быть на них похожими. — А давайте как у парней, — сказала Кристина. — Голубой с белым. Мы же одна школа.       Я посмотрела на голубой образец ткани, который она держала в руках — в точности такой же цвет, что у бейсбольной команды парней. И я вдруг поняла, что она права. Мы не должны придумывать что-то новое. Мы должны быть частью школы. Частью «Либерти». Такими же, как они. — Голубой, — сказала я твёрдо. — Такой же, как у них. Мы не должны выделяться. Мы должны быть равными.       Все переглянулись. Потом Эмили кивнула. — Это будет круто. Мы будем выглядеть как единая команда. — И номер на спине, — добавила Мэган. — И логотип «Либерти», — сказала я. — Мы будем выглядеть как настоящие игроки. — А давайте ещё добавим золотую окантовку? — спросила Кэт. — Чтобы было не просто голубое, а солидно. — Нет, — сказала я. — Мы не должны быть ярче парней. Просто голубой с белым. Как у них.       Кортни, которая рисовала эскиз на листочке, подняла голову: — А если на рукавах тонкие белые полосы? Как у профессионалов? — Это можно, — согласилась я. — Но без золота.       Мы ещё немного поспорили, но в итоге пришли к тому, что форма будет тёмно-голубой с белыми вставками, номером на спине и логотипом «Либерти» на груди. Всё как у парней. Без лишнего блеска, без попытки быть красивее или ярче. Просто форма игроков.

***

      Когда все разошлись, остались только я, Кэт и Кристина — девочки помогали мне убирать чашки и сворачивать каталоги. — Ну что, — сказала Кэт, когда мы наконец управились с уборкой и приземлились на мягкий диван. — Как ты после того, что было в понедельник?       Я вздохнула. — Странно. С одной стороны, я знаю, что не виновата. С другой — они потеряли деньги из-за нас. И это несправедливо. — Ты собираешься что-то делать? — спросила Кристина, усаживаясь в кресло. — Да, но пока не знаю, что именно, — сказала я. — Но я хочу найти способ, чтобы всё уладить. Не ради них. Ради себя. Я устала от войны.       Кэт усмехнулась. — А знаешь, что говорят в школе? Что ты специально влюбила в себя Брайса, чтобы его папа дал тебе деньги на команду.       Я чуть не поперхнулась чаем. — Что?! — Ну, так говорят, — Кэт пожала плечами. — Это глупо, конечно. Но многие верят.              Я поставила чашку на стол и с самым серьёзным лицом, на которое была способна, сказала: — Да, это был мой гениальный план. Я проснулась однажды утром и подумала: «А не влюбить ли мне в себя самого популярного парня в школе, чтобы его папа дал мне денег на бейсбол?» И знаешь, сработало. Я даже не старалась. Брайс сам повёлся. Видимо, я просто неотразима, когда хочу получить бюджет.       Кристина фыркнула и прикрыла рот ладонью, а Кэт засмеялась в голос. — Ты — психопатка, Трис. И я говорю это с любовью.       Я улыбнулась и снова взяла печенье с тарелки, что так и осталась стоять на журнальном столике в гостиной. Внутри было странное чувство — будто я наконец перестала бояться чужих слов. И это было освобождением.       9 января 2015 года       В пятницу я взяла эскизы, которые мы набросали с Кортни, и пошла к Болану. Эскизы были аккуратными — на каждом была нарисована фигура в тёмно-голубой форме с белыми вставками, номером на спине и логотипом «Либерти» на груди. Всё как мы обсуждали.       Я постучала в дверь кабинета. — Войдите, — раздался голос Болана.       Я вошла и положила эскизы на его стол. — Мы выбрали дизайн, мистер Болан. Голубой, как у парней. С белыми вставками. Логотип и номера.       Болан взял эскизы и внимательно рассмотрел их. Потом поднял глаза на меня и чуть заметно улыбнулся. — Хорошо, — сказал он. — Я передам их на утверждение. У вас есть время до конца месяца, чтобы заказать форму, если мы хотим успеть к началу сезона. — Мы всё сделаем вовремя, — сказала я.       Болан кивнул. — Я знаю. Удачи, мисс Арчер.

***

      Я вышла из кабинета с лёгким сердцем. Эскизы приняты, команда выбрала цвет, и всё шло по плану. Я повернула за угол и чуть не столкнулась с Джессикой. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с подозрением. — Опять к Болану ходила, стукачка? — спросила она холодно. — На кого на этот раз жалуешься?       Я остановилась и посмотрела на неё. Внутри что-то дрогнуло — обида, злость, желание ответить тем же. Но я заставила себя выдохнуть. — Я не жаловалась, — сказала я ровно. — Я приносила эскизы формы для нашей бейсбольной команды. Мы выбрали дизайн, и Болан должен был его утвердить.       Джессика прищурилась. — Формы? Вы уже формы заказываете? — она усмехнулась, но в голосе послышалась горечь. — Ну да, куда же ещё идут наши деньги, которые нам урезали? На вашу форму, наверное. Чтобы вы выглядели как настоящие игроки.       Я сглотнула. — Я не хотела, чтобы у вас забрали деньги, — сказала я тихо. — Я просто хотела, чтобы у нас была команда. У вас же есть форма, вы же не с нуля начинали.       Джессика скривилась. — Сейчас есть. А в следующем году, когда нынешняя кому-то станет мала или кто-то поправится, что тогда? Форму за свой счёт покупать? Мы не можем рассчитывать на бюджет, потому что его больше нет. А мы — команда, у нас каждый год новые девочки приходят. Или ты думаешь, мы вечно будем ходить в одном и том же?       Она права. Я не подумала об этом. У них были деньги на поддержание команды — на новые формы для новеньких, на замену тем, кому старая стала мала. Им урезали бюджет, и теперь они не могли планировать будущее. — Я не знала, — сказала я. — Конечно, не знала, — Джессика развернулась. — Ты вообще ничего не знаешь о том, что значит быть частью команды, которую годами строили.       Она ушла. Я осталась стоять в коридоре одна, чувствуя, как внутри саднит от её слов.       14 января 2015 года       Я стояла у шкафчика и собирала учебники, когда рядом остановилась Хлоя. Я знала, что это она — я чувствовала её, даже не поднимая головы. Такой холодок вдоль позвоночника. Я подняла глаза. Хлоя стояла в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с нескрываемой злостью. — Ты думаешь, что ты победила? — спросила она тихо, почти шёпотом. — Я не думаю, что я победила, — ответила я, закрывая шкафчик. — Я просто получила бюджет для команды. — Через папочку твоего парня, — она скривилась. — Мы все знаем, как это работает. Уокеры решают всё в этой школе. Ты просто использовала их. — Я использовала их? — я почувствовала, как внутри закипает злость, но заставила себя говорить спокойно. — Хлоя, я подала заявку официально. С чеками, сметами, списками. К этому приложил руку не только Барри Уокер, но и Лиззи, и сам Брайс, и я, и вся моя команда. Это была не подстава. Это была работа.       Хлоя засмеялась — коротко, зло. — Ты думаешь, что я поверю? Что кто-то просто так дал деньги на девчоночий бейсбол? Потому что вы хорошо написали заявку? Нет, это потому что ты трахаешься с сыном главного спонсора. Мы все знаем.       Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, но я не отвела взгляд. Я вспомнила слова доктора Эллис о том, что я могу выбирать, как реагировать. И я снова выбрала мир, а не войну. — Хлоя, — сказала я тихо, — я не буду с тобой спорить. Я не буду тебя переубеждать. Мне жаль, что ты это так воспринимаешь. Но я не враг. Я никогда не хотела быть твоим врагом.       Она посмотрела на меня долгим, ледяным взглядом, потом развернулась и ушла. Я выдохнула и прислонилась спиной к шкафчику. Руки дрожали, но я не жалела, что не нагрубила. Я знала, что если бы я ответила злостью на злость, война бы продолжилась. А я хотела мира. Даже если для этого нужно было проглотить обиду.       10 февраля 2015 года       Этот день начинался, как обычно — звонки, шкафчики, запах кофе из автомата. Но вместе с этим у меня было стойкое ощущение особенной атмосферы, будто сегодня у кого-то был праздник. И в правду — на перемене я заметила, что у стола чирлидерш стоит маленький торт, украшенный кремовыми розами, а рядом с ним висят серебристые шарики в виде цифр «1» и «6». Кто-то из девочек повесил плакат, на котором было написано: «С днём рождения, Хлоя!»       Я смотрела на это и чувствовала странную смесь эмоций. С одной стороны, Хлоя была моим врагом. С другой — она просто была девушкой, которой исполнилось шестнадцать. И которая, как и я, хотела, чтобы её заметили. Я поймала себя на мысли, что доктор Эллис была права — эмпатия приходила не сразу, но она была.       Я уже собиралась отвернуться и пойти в класс, когда рядом со мной остановилась Джессика. — Ты не думала, что должна поздравить её с днём рождения? — спросила она, и в голосе не было злости. Скорее осторожное любопытство. Она стояла в двух шагах от меня, и я видела, как она смотрит — не как на врага, а скорее как на человека, которого пытается понять.       Я удивилась. Джессика обычно избегала меня, а если и заговаривала, то с холодом в голосе. Но сейчас её тон был другим. — Я думаю, она не обрадуется моему поздравлению, — сказала я. — Наверное, нет, — Джессика вздохнула. — Но я заметила, что ты больше не жалуешься на нас Болану. Мы думали, ты будешь мстить, но ты не стала.       Я пожала плечами. — Я устала от войны. И если честно... я понимаю, почему вы злитесь. Если бы у меня забрали деньги на бейсбол, я бы тоже злилась.       Джессика посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула, будто приняла какое-то решение. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что не мстишь.       Она развернулась и пошла обратно к столу чирлидерш. Я смотрела ей вслед, а потом перевела взгляд на Хлою. Она стояла в центре компании, улыбалась, и впервые за долгое время я видела её не как врага, а просто как девушку, которой исполнилось шестнадцать. Я хотела подойти. Сказать «С днём рождения». Но я знала, что это будет неправильно. Она бы не поверила. Она бы подумала, что я издеваюсь или пытаюсь казаться хорошей. И я не хотела портить ей праздник.       Я развернулась и пошла в класс, оставляя чирлидерш за спиной. Может быть, это было не самое дружелюбное решение. Но оно было правильным.       12 февраля 2015 года       На большой перемене мы сидели за нашим обычным столиком — все двенадцать девочек из команды. Я в центре, Кэт и Кристина по бокам, Шерри, Сара, Мэган, Эмили, Эва, Кортни, Тина, Луиза и Дженни — вокруг. Кто-то ел, кто-то листал телефон, кто-то обсуждал домашку. За столом было шумно, как всегда, — мы уже привыкли собираться всем составом, и это стало нашей маленькой традицией.       Кэт сидела рядом со мной и вдруг хмыкнула, показывая мне экран телефона. — О, смотри, чирлидерши выложили пост про завтрашнюю акцию «Oh, my dollar valentine». Продажа анкет, доллар за имя, пять за пять. И дискотека вечером. Всё ради сбора денег на форму.       Я взяла её телефон и пробежала глазами пост. Сердце кольнуло — опять напоминание о том, что это мы стали причиной их проблем. Но я отогнала эту мысль. — Они что, серьёзно надеются собрать достаточно за один день? — спросила Шерри, заглядывая в телефон через плечо Кэт. — Хлоя надеется, — ответила я, возвращая телефон Кэт. — Она в отчаянии. Им урезали бюджет на треть. И я знаю, что это из-за нас.       Я замолчала, и вдруг меня осенило. Я искала способ протянуть руку, способ сказать: «Я не враг». Я думала об этом неделями, но ничего не приходило в голову. А теперь — вот оно. Прямо передо мной. Акция, в которой я могу участвовать. Поддержать их деньгами. Показать, что я не конкурирую, а хочу быть частью школы. Я не знала, будет ли это иметь значение для Хлои, но это имело значение для меня. Я хотела знать, что я пыталась. — Я знаю, что делать, — сказала я.       Все повернулись ко мне. — Я хочу, чтобы мы все участвовали. Купим анкеты, потратим деньги. Покажем, что мы не враги.       За столом повисла тишина. Все переглянулись. Кристина первой нарушила молчание. — Ты уверена? Даже после того, как они тебя стукачкой обозвали? — Уверена, — ответила я. — Они в отчаянии. И это наша вина. Не прямая — я не просила урезать их бюджет. Но мы получили деньги, а они — нет. И единственный способ это исправить — не война, а мир. Не ради них. Ради себя.       В этот момент за наш столик подошёл Брайс. Он поставил свой поднос на край стола и посмотрел на меня. — О чём говорите? — спросил он. — Об акции чирлидерш, — сказала Кэт. — Трис хочет, чтобы мы все участвовали.       Брайс перевёл взгляд на меня. — Серьёзно? — Серьёзно, — ответила я. — Я хочу, чтобы мы все поддержали их. Купили анкеты, потратили деньги. И я не буду проводить свою акцию, чтобы не создавать им конкуренцию. — Даже если Хлоя не поймёт? — спросил он. — Даже если Хлоя не поймёт, — ответила я. — Я делаю это не для неё. Я делаю это для себя. Чтобы знать, что я пыталась.       Брайс кивнул. — Тогда я с тобой. Сколько нужно? Пять долларов? — Да, — кивнула я. — Пять долларов. Заполнишь анкету. Посмотрим, кто тебе попадётся.       Я улыбнулась ему. Внутри разлилось тепло — от того, что он рядом, что он понимает меня. — Я тоже, — сказала Кэт. — Хотя бы ради прикола. — И я, — добавила Кристина. — И я, — сказала Шерри. — Мне не жалко.       Остальные тоже закивали. Я обвела взглядом всех двенадцать девочек, которые сидели за нашим столом, и почувствовала, как внутри разливается тепло. Моя команда. Мои девчонки. Мы — вместе. — Договорились, — сказала я. — Завтра все идём к их столу. Покупаем анкеты, заполняем, опускаем деньги. И никому не говорим, что мы сговорились. — А если тебе попадётся Брайс? —усмехнулась Шерри. — Тогда система не сломана, — улыбнулась я.       Мы ещё немного посидели, обсуждая завтрашний план. Когда прозвенел звонок, мы разошлись по классам, но я чувствовала, что сделала правильный шаг. Решение пришло само. Оно лежало прямо передо мной — в посте чирлидерш, в их отчаянии, в их попытке собрать деньги. Я просто должна была его увидеть.       13 февраля 2015 года       Утром школа гудела. Везде висели сердечки, столы чирлидерш были украшены розовыми и красными гирляндами. На большой перемене началась акция «Oh, my dollar valentine». Ученики толпились у столов, заполняли анкеты, опускали доллары и пятерки в прозрачные ящики. За доллар можно было получить листок с именем того, кто тебе подходит. За пять — листок с пятью именами.       Я встретила Брайса у входа в столовую. Он уже держал в руках анкету. — Я заполнил, — сказал он, показывая мне листок. — Пять долларов. Как ты и сказала. — Я тоже, — я улыбнулась. — Интересно, кто нам попадётся.       Мы вместе подошли к столу чирлидерш. Хлоя сидела за столом, принимая анкеты и деньги. Увидев меня, она прищурилась. — О, смотрите, — сказала она с ледяной усмешкой. — Сама мисс Арчер. Решила поддержать нас? Или просто хочешь посмотреть, на что мы тратим деньги?       Я опустила свою анкету и пять долларов в ящик. — Я хочу участвовать, — ровным голосом ответила я. — Как и все. — Ну да, конечно, — Хлоя усмехнулась. — Ты такая благотворительница. Только зачем тебе анкета? У тебя же есть Брайс.       Я почувствовала, как внутри закипает злость, но заставила себя улыбнуться. — Просто ради прикола, — сказала я. — Интересно, кто мне попадётся.       Хлоя скривилась, но ничего не ответила. Я отошла от стола, чувствуя на себе её взгляд. Рядом со мной остановилась Джессика. Она смотрела на меня с удивлением и чем-то похожим на уважение. — Спасибо, — сказала она тихо, чтобы никто не услышал. — Ты не обязана была этого делать. — Я знаю, — ответила я. — Но я хочу, чтобы между нами был мир.       Она ничего не сказала, но я видела, что мои слова заставили её задуматься.

***

      Через полчаса я встретилась с Брайсом у шкафчиков. Я развернула свой листок и чуть не расхохоталась: Зак Демпси, Алекс Стенделл, Тайлер Даун, Люк Холлидей, Маркус Коул. — Ну что, — сказала я, показывая ему. — Люк и Маркус. Система определённо сломана.       Брайс усмехнулся и протянул мне свой листок. Я прочитала: Хлоя Райс, Ханна Бейкер, Шерри Холланд, Эмбер Лэнгфорд и Кейли Янг. — Твои бывшие, — я не сдержала улыбку, — чирлидерши... и Шерри. Серьёзно? Она же бейсболистка. С чего бы ей попасть в твой список? — Ну, она бывшая чирлидерша, — сказал Брайс, пожимая плечами. — Может, система помнит. — Я думаю, это просто случайность, — ответила я.       Мы оба рассмеялись, глядя на эти нелепые списки.

***

      Вечером была дискотека. Тоже за пожертвования для чирлидерш. Зал был украшен гирляндами и сердечками, играла музыка. Мы танцевали группами с девчонками из команды — Кэт, Кристиной, Шерри и остальными, смеялись, дурачились. А когда заиграл медляк, Брайс нашёл меня в толпе и притянул к себе. — Потанцуем?       Я кивнула. Мы двигались в ритме медленной музыки, и весь мир вокруг перестал существовать. В этот момент я забыла о Хлое, о бюджете, о войне. Были только мы.       В какой-то момент я заметила Джессику. Она танцевала с Джастином, но смотрела на меня. На её лице появилась лёгкая улыбка — не насмешливая, не натянутая, а настоящая. Я улыбнулась в ответ. Мне казалось, что между нами произошло что-то важное, хотя мы не сказали друг другу ни слова.       14 февраля 2015 года       Утром Брайс заехал за мной. Когда я открыла дверь, он стоял на пороге с огромным букетом красных роз в одной руке и коробкой конфет в форме сердца — в другой. — С Днём святого Валентина, — сказал он, протягивая мне цветы и конфеты. — Это для тебя.       Я взяла букет, чувствуя, как от запаха роз кружится голова. Я прижала их к лицу и улыбнулась. — Ты не обязан был... — Я хотел, — перебил он. — Ты заслуживаешь цветов.       Мы поехали к нему домой — родители уехали на весь день, чтобы провести время вдвоём, так что мы оставались одни. В доме было тихо, только часы тикали на стене в гостиной. За окнами падал снег, крупными хлопьями укрывая улицы. Он протянул мне маленькую коробку, перевязанную красной лентой. Я открыла её — внутри лежала цепочка с маленькой подвеской в виде бейсбольного мяча. — Это тоже тебе, — сказал он, чуть смущаясь. — Чтобы ты всегда помнила, что я рядом.       Я не знала, что сказать. Я просто обняла его и прошептала: «Спасибо». Я подарила ему браслет из резинок — новый, который сплела специально для него. Он надел его сразу и улыбнулся. — Теперь у меня есть два браслета, — сказал он. — Я буду носить их оба. — А ты не перепутаешь, где какой? — спросила я с улыбкой. — Этот — от тебя, — он коснулся пальцами того, что я подарила на Рождество. — А этот — тоже от тебя. Я запомню.

***

      Мы провели день вместе — гуляли по заснеженным улицам, смотрели фильмы, ели конфеты из коробки, которую он подарил. Я чувствовала себя спокойно и легко рядом с ним, будто всё, что было раньше — травля, ссоры, слёзы, — осталось где-то далеко.       Когда наступил вечер, мы сидели на диване в гостиной. За окном уже стемнело, свет от настольной лампы падал на его лицо. Я смотрела на него и понимала, что готова. Что я хочу заняться с ним сексом. В первый раз. И что я хочу, чтобы это случилось сегодня. — Брайс... — начала я.       Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то же самое, что чувствовала в себе. — Я хочу заняться с тобой любовью, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Сегодня. Если ты тоже хочешь.       Он взял мою руку и поцеловал её. — Я тоже, — сказал он тихо. — Ты уверена? — Да, — ответила я. — Я никогда не была так уверена.       Он медленно потянул меня за собой, и мы поднялись наверх.       В комнате было темно, только свет из коридора падал на кровать. Он подошёл ближе, взял мою ладонь, поцеловал её. Я чувствовала, как дрожат руки — не от страха, а от того, что это наконец происходит. Он медленно потянул меня за собой. Мы опустились на кровать. Его руки были осторожными, как будто он боялся сделать больно. Я чувствовала каждый его жест, каждое прикосновение, и в этом мире больше не было места страху.       Когда он снял мою кофту, я замерла на секунду. Мои руки. Шрамы. Те самые линии, которые я так долго прятала. Я хотела снова закрыться, но не успела. Он заметил. Я видела, как его взгляд скользнул по моим рукам, остановился на них — и я почувствовала, как внутри сжимается что-то ледяное. Сейчас. Сейчас он испугается. Сейчас он поймёт, что я — это не просто «девушка с Бруклина», а кто-то сломленный. Сейчас он уйдёт.       Но он не ушёл. Он взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал один из шрамов, потом другой, третий — медленно, бережно, будто хотел стереть их своим теплом. Без отвращения. Без жалости. Просто принимая меня такой, какая я есть. — Ты — самая сильная девушка, которую я когда-либо знал, — сказал он тихо. — И я с тобой. Всегда.       Я не знала, что ответить. В горле стоял ком, на глазах наворачивались слёзы, но они были светлыми.       Он снова поцеловал меня, и на этот раз его руки стали смелее. Он скользнул ладонями по моей спине, нашёл застёжку лифчика и расстегнул её одним уверенным движением. Я почувствовала, как лямки соскользнули с плеч, и внутри что-то дрогнуло — не от страха, а от предвкушения. Он откинул его в сторону, и его пальцы коснулись моей груди — медленно, будто изучая каждый сантиметр. Я выдохнула, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Его пальцы были нежными, но уверенными. Я слышала его сбитое дыхание, чувствовала, как он дрожит, и это придавало мне смелости. Я потянулась к нему, сама расстёгивая пуговицы его рубашки.       Когда рубашка упала на пол, я увидела его татуировку — женский символ на плече. Я провела пальцами по рисунку, чувствуя под ними кожу, и спросила: — У тебя тату. Я раньше не видела. Что она значит? — Это в честь моей мамы, — сказал он. — И всех сильных женщин в моей жизни. Теперь ты тоже там.       Я улыбнулась и поцеловала его в плечо, прямо туда, где была татуировка. Он остановился на мгновение, заглядывая мне в глаза. — Можно? — спросил он, касаясь пальцами края моих джинсов. — Да, — прошептала я.       Он расстегнул их и медленно стянул их с моих бёдер, потом снял трусики — всё так же медленно, будто давая мне время остановиться. Я смотрела на него, и сердце колотилось в груди, но я не хотела останавливаться. Он скользнул рукой ниже, и я почувствовала его пальцы там, где они касались меня впервые. Он двигался медленно, неуверенно, будто учился, и от этой его неуверенности мне становилось легче. Он тоже не знал, что делает. Он тоже учился. — Я хочу запомнить это, — прошептал он, касаясь губами моей шеи. — Запомнить тебя. Такую.       Я чувствовала его дыхание, его руки, его пальцы, и в какой-то момент я перестала думать. Я просто была. С ним. В этом моменте.       Потом он взял презерватив из тумбочки. Его руки дрожали, когда он разрывал упаковку. — Это мой первый раз, — сказал он, не глядя на меня. — Если я сделаю что-то не так...       Я коснулась его лица, заставляя посмотреть на меня. — Мой тоже, — сказала я. — Мы вместе.       Он кивнул и медленно вошёл в меня. Боль была резкой, и я закусила губу, чувствуя, как внутри разрывается что-то. Он замер, глядя на меня с тревогой. — Больно? — спросил он. — Да, — выдохнула я. — Но ничего. Я в порядке.              Он начал двигаться медленно, и боль постепенно утихала, сменяясь чем-то другим — тёплым, глубоким, новым. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в нём. В его руках, в его дыхании, в его тепле. Мы двигались вместе, медленно и осторожно, и я чувствовала, как он держит меня, боясь сделать больно, боясь сломать. Когда всё закончилось, мы лежали рядом, и я слышала его дыхание, чувствовала, как его рука лежит на моей талии. Я смотрела в потолок и улыбалась. За окном падал снег, но в комнате было тепло. Он повернулся ко мне. — Как ты? — спросил он. — Хорошо, — ответила я. — Было больно. Но это была правильная боль, потому что рядом был ты.       Он поцеловал меня в лоб. — Я всегда рядом. Там, где ты.        Я придвинулась ближе и закрыла глаза, чувствуя его дыхание на своей макушке. И вдруг в моей памяти неожиданно всплыли слова Хлои: «Это потому что ты трахаешься с сыном главного спонсора». Тогда, месяц назад, это была ложь. Теперь — правда. Но совсем другая. Не сделка, не расчёт, не манипуляция. А любовь. Настоящая. Та, в которую я не верила, потому что не думала, что такое бывает. — Я люблю тебя, — прошептала я. Он сжал мою руку и поцеловал меня в макушку. — Я знаю, — сказал он. — И я тоже.       Я взглянула на часы на тумбочке — было уже половина десятого. Родители Брайса должны были вернуться с минуты на минуту. — Мне пора, — сказала я, садясь на кровати. — Я отвезу тебя, — он тоже сел, потянулся к своей рубашке. — Родители скоро приедут. — Спасибо за сегодня, — сказала я. — Это тебе спасибо, — он повернулся ко мне и поцеловал меня в губы — долго, нежно.       Мы оделись в тишине, и я чувствовала, как внутри всё ещё дрожит то тепло, которое осталось после нашей близости. Мы спустились вниз, и я услышала, как в замке поворачивается ключ. Дверь открылась, и на пороге появились Барри и Нора Уокер — раскрасневшиеся от мороза, с пакетами в руках. — Трис! — Нора улыбнулась, увидев меня. — Ты уже уходишь? — Да, миссис Уокер, — сказала я. — Спасибо за чудесный день. — Ну что ты, — она тепло улыбнулась и взяла меня за руку. — Ты всегда здесь желанна.       Барри кивнул мне с порога. Он ничего не сказал, но я видела в его глазах лёгкую догадку — будто он что-то понял, но не собирался задавать вопросов. Я почувствовала, как внутри ёкнуло, но он просто улыбнулся и прошёл в гостиную.       Брайс надел куртку и взял ключи от машины. — Я отвезу её, — сказал он родителям. — Хорошо, — ответила Нора. — Будь осторожен.       Мы вышли на улицу. В машине было тихо, и я чувствовала его руку на своей ладони. Когда мы подъехали к моему дому, он заглушил двигатель и повернулся ко мне. — Я не хочу, чтобы этот день заканчивался, — сказал он. — Он не заканчивается, — ответила я. — Мы просто идём дальше.       Он улыбнулся и поцеловал меня на прощание — легко, но надолго. Я вышла из машины, помахала ему, когда он отъезжал, и пошла к дому. Внутри меня было тихо. Спокойно. Как будто я наконец нашла то место, где можно просто быть собой.

***

      Позже, когда я уже лежала в своей комнате и смотрела в потолок, я думала о том, что произошло за последние дни. Я могла бы наслаждаться победой. Я могла бы унизить Хлою. Я могла бы показать ей, кто здесь сильнее. Я могла бы побежать к Болану и рассказать, что она снова угрожает мне и говорит гадости, и тогда её отстранили бы от должности капитана окончательно. Это было бы легко. Это было бы справедливо. Но я не сделала этого.       Я выбрала не правоту. Я выбрала мир. Не ради неё. Не потому что она этого заслужила. А потому что я заслужила. Я заслужила жить без войны. Без постоянного ожидания удара. Без страха, что каждое моё слово будет использовано против меня.       И когда я стояла за углом и слышала, как Джессика называет меня стукачкой, я могла выйти и доказать, что она права. Я могла побежать к Болану и подтвердить все их страхи. Но я не сделала этого. Я выбрала другой путь. Потому что если бы я ответила злостью на злость, война бы продолжилась. И тогда между нами никогда не было бы мира.       А потом пришла акция «Oh, my dollar valentine». Я могла игнорировать её. Могла сказать себе: «Это не моя проблема, пусть сами разбираются». Но я не сделала этого. Я поддержала их. Потому что я видела, что они в отчаянии. И я знала, что это отчаяние — такое же, как моё собственное, когда я стояла на кухне и слушала, как мама кричит на меня по-польски.       Я чувствовала к ним эмпатию вместо гнева. И это было самое трудное. Потому что эмпатия к тем, кто тебя ненавидит, — это не слабость. Это сила. Это выбор. Выбор не быть тем, кем они меня считают.       Я не знаю, простит ли меня Хлоя когда-нибудь. Не знаю, сможет ли она когда-нибудь увидеть во мне не врага, а просто человека, который тоже хотел быть частью чего-то большого. Но я знаю одно: я сделала всё, что могла. Я протянула руку. Я встала на горло своей гордости ради мира. Остальное — не моя ответственность.       Я не победила Хлою. Я не победила чирлидерш. Но я обрела мир в своей душе. Я отказалась от борьбы и конкуренции.       Я повернулась на бок и посмотрела на бейсболку, которая лежала на моём стуле — тёмно-синюю, с белыми инициалами «Т. А.» и номером 7 на боку. Я провела пальцами по вышивке, чувствуя под ними нитки, и улыбнулась. Я больше не одна. У меня есть Брайс, мои девчонки, моя команда. И я знаю, что я справлюсь любыми вызовами, что ожидают меня впереди.       Я закрыла глаза и прошептала в темноту: — Я справлюсь. И я знала, что так и будет.