13 уроков Трис Арчер | Сезон 1: десятый класс

      27 ноября 2014 года, четверг. День благодарения.       Запах индейки пополз по дому с самого утра — густой, пряный, с нотками шалфея и тимьяна. Мама колдовала на кухне с восьми часов, и к полудню там уже было не протолкнуться: противни, кастрюли, пакеты с клюквой, тыквенная начинка в миске, которую Стивен периодически воровал ложкой, пока Божена не шлёпнула его по руке бумажным полотенцем. — Имей совесть, — сказала она беззлобно. — До вечера не дотерпишь? — Это не я, это инстинкты, — ответил Стивен и подмигнул мне.       Я резала овощи для салата и улыбалась. На плите кипел бульон, за окном кружились редкие снежинки — первые в этом ноябре, ещё робкие, тающие на лету, — а в гостиной тихо играло радио. Какая-то старая рождественская мелодия, хотя до Рождества было ещё почти четыре недели. — Кстати, — мама вытерла руки бумажным полотенцем и повернулась ко мне, — в воскресенье начинается Адвент. Надо будет достать венок и свечи. Ты поможешь? — Конечно, — ответила я. — И ёлку пора наряжать, — добавила она. — В этом году, может, серебристые шары? Или красно-золотые, как в прошлом? — Давай серебристые, — сказала я. — И синие. Как ночное небо.       Мама кивнула, и что-то в её взгляде было такое... тёплое. Домашнее. Мы так редко говорили о простых вещах без напряжения, без подтекстов, без невысказанных обид. И сейчас, нарезая морковь тонкими кружочками, я чувствовала, как между нами вырастает что-то новое — хрупкое, как первый лёд, но настоящее.

***

      К двум часам я закончила с салатом, накрыла миску плёнкой и убрала в холодильник. Индейка всё ещё томилась в духовке — ей предстояло провести там ещё часа три, не меньше. Я сняла фартук и подошла к маме. — Я пойду?       Она обернулась. По её лицу пробежала тень — не обида, скорее лёгкая грусть, которую она тут же спрятала за улыбкой. — К Брайсу? — Да. Он пригласил. И его родители... они не против. — Я знаю, — мама кивнула. — Ты говорила. Иди, конечно. Только... — она сделала паузу, подбирая слова, — возвращайся к ужину, ладно? Мы будем тебя ждать. — Обязательно, — я обняла её, чувствуя, как от её джемпера пахнет корицей и яблоками. — Я на два дома сегодня. — На два дома, — повторила она и вдруг улыбнулась по-настоящему. — Звучит как название книги.       Стивен вызвался подвезти. В машине он негромко напевал что-то под радио и не задавал лишних вопросов — за что я была ему отдельно благодарна. Когда мы подъехали к дому Уокеров, он присвистнул. — Ничего себе домик. — Ага, — сказала я, разглядывая украшенное гирляндами крыльцо. — У них всегда так. — Удачи, Трис. И передай Брайсу, что если он тебя обидит, я за себя не ручаюсь. — Стивен! — Шучу. Почти.       Я выбралась из машины, поправила шарф и направилась к двери. Та распахнулась раньше, чем я успела нажать на звонок. — Трис! — Брайс стоял на пороге в тёмно-синем свитере и выглядел так, будто ждал меня с самого утра. — Заходи.       В доме пахло точно так же, как у нас — индейкой, травами, чем-то сладким. Но к этому примешивался ещё и запах хвои: в гостиной, у окна, уже стояла наряженная ёлка, и гирлянды на ней мигали тёплым жёлтым светом. — Вы уже поставили? — удивилась я. — Мама говорит, что День благодарения — это генеральная репетиция Рождества, — усмехнулся Брайс. — Так что у нас всё пораньше. Пойдём, я тебя провожу.       Его родителей я впервые увидела в суде. Тогда Барри Уокер — высокий, с лёгкой сединой на висках — стоял у дверей зала с каменным лицом, а его спокойный, внимательный взгляд ощупывал каждого входящего, будто оценивал степень угрозы. Нора — с каштановыми волосами, собранными в строгий пучок, — сидела на скамье, выпрямив спину, и её пальцы, сжимавшие сумочку, побелели от напряжения. Она ни разу не заплакала за всё заседание, но я видела, чего ей это стоило. В тот день они казались мне собранными, напряжёнными, готовыми к бою — как и все мы.       Пять дней назад, на дне рождения Брайса, они заглянули в гостевой домик поздравить сына — буквально на пару минут, пока мы все сидели за столом. Тогда они уже не выглядели такими напряжёнными, но всё равно это был короткий, почти формальный визит — улыбнулись, сказали пару слов и ушли, оставив молодёжь веселиться. Сегодня всё было иначе.       Барри, в домашнем свитере вместо строгого костюма, поднялся мне навстречу с дивана. Никаких адвокатов, никаких папок с документами — только тёплая, чуть усталая улыбка человека, который наконец-то может расслабиться в кругу семьи. — Рад видеть тебя снова, Трис, — сказал он, пожимая мне руку. — При гораздо более приятных обстоятельствах. — Я тоже рада, мистер Уокер, — ответила я. — Барри, — поправил он. — Никаких «мистеров» за этим столом.       Нора вышла из кухни и, вместо сдержанного кивка, которым мы обменялись в коридоре суда, сразу заключила меня в объятия — легко и естественно, будто мы были знакомы сто лет. И я вдруг подумала, что за последние недели получила больше вот такого — простого, тёплого — материнского тепла от неё, почти незнакомой женщины, чем от собственной мамы за годы. Не потому что мама плохая. Просто Нора была другой. Мягче. Не такой израненной. Она вряд ли проходила через то же, через что прошла Божена, и это чувствовалось в каждом её жесте — лёгком, свободном, не отягощённом грузом прошлого. — Как здорово, что ты снова у нас, Трис, — сказала она, и ямочки на её щеках проступили, когда она улыбнулась. — Помню, как заглянула к вам в гостевой домик на днях — всё мельком, в суматохе, даже поговорить толком не успели. А сегодня по-семейному, без спешки. — Я тоже рада, — я улыбнулась в ответ.       Я вспомнила тот момент в коридоре суда — моя мама и Нора стояли друг напротив друга, две женщины, связанные одной историей, двумя детьми и одним преступлением. Тогда между ними была напряжённая, почти официальная вежливость. А сейчас Нора смотрела на меня с теплотой, и я понимала: что-то изменилось. Мы больше не были просто свидетелями по одному делу. Мы становились семьёй. А потом из кухни вышла Лиззи.       Элизабет Нора Уокер оказалась старше Брайса на семь лет — высокая, с длинными тёмными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Она не была похожа на Брайса внешне — черты лица тоньше, — но что-то неуловимо общее проскальзывало в повороте головы и в том, как она улыбалась: чуть сдержанно, но искренне. — Так это ты та самая Трис, — сказала она, протягивая руку. — Наслышана. — Надеюсь, только хорошее, — ответила я, пожимая её ладонь. — В основном, — Лиззи хмыкнула. — Но брат говорил, что ты создала женскую бейсбольную команду с нуля. За одно это ты уже крутая. — Лиззи работает журналисткой, — пояснил Брайс. — Так что она умеет делать комплименты, когда хочет. — Я не делаю комплименты, я констатирую факты, — парировала Лиззи. — Разницу чувствуешь?       Я рассмеялась. Тепло этого дома, смех, запах хвои и индейки — всё это обволакивало, как мягкий плед.

***

      Мы сели за стол впятером — Барри, Нора, Лиззи, Брайс, я — и индейка, которая действительно была размером с небольшой чемодан. Разговор тёк легко и непринуждённо: Лиззи рассказывала о своей работе в редакции, Нора расспрашивала меня о школе и бейсболе, Барри делился забавными историями из детства Брайса. — ...и он сказал: «Пап, я буду президентом, только если можно будет целый день играть в мяч», — закончил Барри, и все засмеялись. — Мне было шесть лет, — Брайс уткнулся в свою тарелку. — А в семь он решил, что будет капитаном бейсбольной команды, — добавила Нора. — И видите? Слово сдержал.       Я поймала взгляд Брайса и улыбнулась. Он едва заметно пожал плечами — мол, «что поделать, семья».

***

      После ужина Лиззи достала семейные альбомы. Брайс сидел рядом и комментировал фотографии — без всякого смущения, с той спокойной уверенностью, которая вообще была ему свойственна. — О, вот это мой первый бейсбольный сезон, — он ткнул пальцем в снимок, где стоял с битой наперевес. — Одиннадцать лет. Мы тогда выиграли окружные. — А это? — Это мне семь, — он усмехнулся. — Передний зуб выпал прямо перед школьным фото. Мама чуть не расплакалась, а я был страшно горд.       Я переворачивала страницы, и передо мной разворачивалась целая жизнь: Брайс в тринадцать — неловкий, угловатый, с таким же пристальным взглядом; Брайс с родителями на каком-то пикнике; Брайс с Лиззи, которая держит его за плечи и смеётся.       А потом пошли фотографии с Гампами. Я сразу узнала Глорию — ту самую кузину Брайса, с которой мы познакомились на его дне рождения всего пять дней назад. На одном снимке она, совсем ещё маленькая, обнимала Брайса за шею и показывала язык в камеру. На другом — обе семьи за огромным столом, и Брайс с Глорией сидят рядом и о чём-то смеются. На третьей — Глория в бейсболке, явно стащенной у Брайса, корчит рожицу. А рядом с ней стоял её дедушка — светловолосый, с широкой улыбкой и знакомым прищуром, держа руку на плече внучки. Его лицо я узнала сразу — его знал, наверное, каждый в этой стране. — Мы с Глорией до сих пор каждое лето мотаемся друг к другу, — сказал Брайс. — Сначала тусим в Нью-Йорке и Куинсе, потом они приезжают к нам в Карлайл. — Пять дней назад она меня чуть не заобнимала до смерти, — вспомнила я. — По-моему, она решила, что мы с ней теперь лучшие подруги. — Она со всеми так, — хмыкнула Лиззи из своего кресла. — Глория коллекционирует людей. Но ты ей правда понравилась — она мне потом написала, что ты «огонь». — Серьёзно? — я удивилась. — Ага. Сказала, что ты единственная, кто не пытался перед ней притворяться. Для неё это редкость.       Я переглянулась с Брайсом. Он пожал плечами с таким видом, будто говорил: «Я же тебе рассказывал, какая у меня семейка».       Когда все альбомы были просмотрены и Лиззи убрала их обратно на полку, разговор сам собой перетёк на школьные дела. Брайс, до этого сидевший молча, вдруг выпрямился и посмотрел на отца. — Пап, есть кое-что, о чём я хотел поговорить, пока Трис здесь.       Барри отставил чашку с чаем и кивнул с тем внимательным выражением лица, которое я уже начала узнавать — лицо человека, привыкшего решать вопросы по существу. — Я слушаю. — Женская бейсбольная команда, — сказал Брайс. — Трис её создала, девчонки тренируются уже два месяца. У них есть состав, капитан, даже форма самодельная. Но на этом всё. Нет бюджета на следующий семестр, нет инвентаря, нет расписания игр. Они играют старыми битами, которые я у тренера выпросил. А через месяц заканчивается семестр, и нужно решать вопрос с весенним сезоном.       Барри перевёл взгляд на меня. — Это правда? — Да, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри вдруг стало волнительно. — Мы тренируемся дважды в неделю. Девчонки очень стараются. Но без бюджета нас просто не допустят до игр. Формально команда есть, а по документам — ничего.       Барри медленно кивнул. — Понимаю. Я слышал об этом от Брайса, но хотел услышать от тебя. Что ж... — он на секунду задумался. — Бюджет школы на весенний семестр будет рассматриваться советом попечителей через три недели, перед Рождеством. Если вы хотите, чтобы женский бейсбол был включён в повестку, вам нужно подать заявку до пятнадцатого декабря. — Заявку? — переспросила я. — Официальное предложение от команды или от инициативной группы. Список состава, описание достижений за осень, план на весенний сезон — тренировки, игры, логистика. И смету: что нужно, сколько стоит. Всё как у взрослых, — он чуть улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным. — И ещё кое-что, Трис. Вы должны понимать: школьный бюджет не резиновый. Если совет включит в него финансирование новой спортивной секции, значит, на что-то другое денег станет меньше. Так это работает. Возможно, придётся урезать бюджет уже существующих программ. Я просто хочу, чтобы вы были к этому готовы.       Я переглянулась с Брайсом. Он едва заметно кивнул — мол, он тоже это понимает. И я понимала. Это было честно. И это означало, что если наша заявка пройдёт, нам придётся столкнуться не только с радостью победы, но и с теми, кто эту победу воспримет как угрозу. — Я понимаю, — сказала я. — Мы всё равно будем подавать. — Я помогу, — добавил Брайс. — С цифрами, со сметой. Я знаю, сколько стоят биты и форма, у меня есть контакты поставщиков. — А я могу посмотреть текст, когда будет готово, — подала голос Лиззи. — Редакторский взгляд — штука полезная.       Нора, которая до этого молча слушала, вдруг улыбнулась и посмотрела на меня. — Знаешь, Трис, когда Брайс впервые рассказал нам о тебе, он сказал: «Она хочет создать женскую бейсбольную команду с нуля». Я тогда подумала — амбициозно. Но теперь, когда я вижу, что ты уже сделала... — она сделала паузу. — Я думаю, у вас всё получится.       Я почувствовала, как к глазам подступает тепло. Это было не обещание бюджета, не гарантия. Это было уважение. И вера в то, что мы справимся сами. — Спасибо, — сказала я. — Мы правда постараемся.       Барри снова взял свою чашку. — Я буду ждать вашу заявку. Если всё будет оформлено правильно, я вынесу её на рассмотрение совета. А дальше — как проголосуют.       Я кивнула. Это был шанс — настоящий, реальный шанс, которого у нас не было ещё час назад. И теперь всё зависело только от нас.

***

      Когда начало темнеть, я засобиралась домой. Брайс вышел проводить меня на крыльцо. — Спасибо, что пришла, — сказал он, поправляя мой шарф. — Родители в восторге. Лиззи тоже, хотя она не признается. — Мне очень понравилось, — ответила я. — У тебя классная семья. — Теперь это и твоя семья тоже, — сказал он тихо. — Если захочешь.       Я посмотрела на него — на снежинки, запутавшиеся в его волосах, на тёплый свет, падающий из окон, на его серьёзное, чуть взволнованное лицо — и, привстав на цыпочки, поцеловала его в губы. Мягко, нежно, чувствуя, как его рука ложится мне на талию, притягивая чуть ближе. И на секунду мне показалось, что всё, что было до этого — суд, Монти, мои шрамы, страх, — всё это было в какой-то другой жизни. А эта жизнь началась сейчас. — Я хочу, — прошептала я, отстраняясь.       Стивен уже ждал в машине. Когда я села, он опустил радио потише и повернулся ко мне с любопытной улыбкой. — Ну, как всё прошло? Родители не пытали на тему «какие у вас намерения»? — Нет, — я рассмеялась. — Они очень милые. И у них потрясающая индейка. — Это хорошо, — он кивнул с видом знатока. — Индейка — это показатель. Если индейка удалась, значит, семья хорошая. — У Брайса ещё сестра есть, Лиззи. Она журналистка. Очень острая на язык. — Журналистка? — Стивен присвистнул. — Ну, тогда тебя можно поздравить: ты прошла двойную проверку — и родительскую, и журналистскую. — Вроде того, — я улыбнулась, откидываясь на спинку сиденья. — Я рад за тебя, Трис, — сказал он, выруливая на дорогу. — Правда. Ты заслужила, чтобы у тебя были такие люди.       Он включил радио погромче, и остаток пути мы ехали молча, но это было хорошее молчание — тёплое, уютное, как старый плед.

***

      Дома меня ждал ещё один ужин — с мамой и Стивеном. Мы ели индейку, и мама рассказывала, какие рождественские традиции ждут нас в этом году: адвент-календарь начнём в воскресенье, в первое воскресенье Адвента обязательно зажжём свечи на венке, а в декабре будем печь имбирное печенье с корицей — как и каждый год, сколько я себя помню.       Она говорила с тем же теплом, что и всегда, когда речь заходила о праздниках, и я вдруг поймала себя на мысли, что в этом году её голос звучит иначе — не просто как перечисление привычных ритуалов, а как предвкушение. Как будто эти традиции, которые она всегда так любила, теперь значили для неё ещё больше. Может, потому что в этот раз всё было по-другому. Может, потому что в этот раз у нас всё было хорошо.       Поздно вечером, уже лёжа в постели, я написала Брайсу: «Спасибо за сегодня. Я очень рада, что ты у меня есть». Ответ пришёл через минуту: «Я тоже. Сладких снов, Трис».       Я убрала телефон под подушку и закрыла глаза. За окном всё ещё падал снег — первый в этом году, тихий и мягкий. Как обещание чего-то хорошего. Как чистый лист, на котором ещё ничего не написано.       30 ноября 2014 года, воскресенье.       Утро началось с маминого голоса — она напевала что-то польское, раскладывая на столе еловые ветки, свечи и старый адвент-венок, который мы доставали каждое первое воскресенье Адвента сколько я себя помню. — Поможешь с венком? — спросила она, увидев меня на пороге кухни. — Конечно. Только сначала кофе.       Мы вместе обновили венок — добавили свежих веток, поправили свечи, вплели красную ленту. Мама зажгла первую свечу — самую короткую, ту, что символизирует ожидание, — и на секунду замерла, глядя на огонёк. — Вот и Адвент, — сказала она. — Неделя пролетела, даже не заметила. — А по-моему, наоборот, — я обхватила кружку руками. — Столько всего случилось, будто месяц прошёл.       Мама ничего не ответила, только погладила меня по плечу. И в этом жесте было что-то такое... мирное. Без напряжения, без невысказанных обид. Просто тёплое «я рядом».       День обещал быть домашним и уютным. Я позавтракала, помогла маме с уборкой, а потом мы со Стивеном отправились на чердак — доставать коробки с ёлочными игрушками.       Чердак пах пылью, деревом и старыми книгами. Стивен долго возился с лестницей, а потом, спуская мне очередную коробку, покачнулся и чуть не опрокинул на себя груду старой одежды. — Осторожнее, пап!       Он замер на верхней ступеньке лестницы и уставился на меня. — Что? — спросила я, не сразу поняв, что произошло. — Ничего, — он медленно улыбнулся. — Просто ты никогда меня так не называла.       Я почувствовала, как тепло разливается по щекам. Я даже не заметила, как это вырвалось. Раньше я звала его просто Стивеном — привыкла с тех пор, как он появился в нашей жизни. Но сейчас слово «пап» выскочило само, естественно, будто так было всегда. — Ну, — я пожала плечами, стараясь скрыть смущение, — ты же мой папа. Как-то так.       Стивен не стал ничего говорить — просто кивнул и снова улыбнулся, и в его глазах было столько тепла, что мне на секунду стало стыдно за все те годы, когда я держала его на расстоянии.       К обеду гостиная преобразилась. Ёлка, которую мы принесли ещё в пятницу вечером, наконец-то дождалась своего часа. Я доставала игрушки из коробок — старые, ещё из моего детства: серебристые шары с исцарапанными боками, смешного глиняного снеговика с отбитым носом, звёздочку из фольги, которую я сделала сама классе во втором, кажется. Мама вешала их на нижние ветки, а Стивен, как самый высокий, занимался верхушкой. — Может, в этом году звезду новую купим? — предложила мама, разглядывая слегка покосившуюся старую. — О, да! — я оживилась. — Давно пора. Эта уже три года держится на честном слове и скотче. — Я видел в торговом центре красивую, с подсветкой, — добавил Стивен. — Если хочешь, можем вместе съездить на неделе. — Хочу, — я улыбнулась. — Традиции традициями, а звезда должна сиять.

***

      К вечеру, когда ёлка была наряжена, а гирлянды включены, я уселась в своей комнате, чувствуя приятную усталость. За окном уже стемнело, и в стекле отражались огоньки гирлянд — как будто снаружи тоже шёл тихий, уютный праздник.       Я взяла телефон и открыла чат нашей команды — тот самый, который после долгих споров мы назвали «Биты и блёстки». Кристина предлагала «Амазонки Либерти», Кэт настаивала на «Команде имени Трис Арчер» — от этой идеи я отказалась сразу, слишком пафосно. А потом Шерри сказала: «Мы играем в бейсбол и носим блёстки на удачу — давайте назовём чат «Биты и блёстки». И все согласились. Так и прижилось.       Сегодня в чате царило рождественское настроение. Кортни скинула фото своей кошки с бантом на шее, Сара выложила видео, как её младший брат пытается стащить печенье с противня, а Эва прислала фотографию с подписью: «У нас уже всё в гирляндах, даже папин кабинет».       Я нажала на запись видео, подняла телефон повыше и улыбнулась в камеру: — Привет, девчонки! С первым днём Адвента всех! Вот наша ёлка, — я повернула камеру, чтобы показать результат наших трудов. — Игрушки из моего детства, всё как обычно. Жаль, что вы далеко, а то мы бы вас угостили имбирным печеньем.       Я отправила кружочек и почти сразу получила ответ от Кэт — она снимала свою ёлку, которая была в два раза выше нашей и увешана гирляндами так, что, казалось, сейчас взлетит. — Это не ёлка, это космический корабль, — прокомментировала я.       Кэт тут же прислала стикер с инопланетянином.       Потом пришло видео от Кристины: она сидела с книгой в кресле, на заднем плане горел камин, и вся картинка была такая уютная, что я чуть не завидовала. — У нас тоже Адвент, — сказала Кристина. — Мама испекла штоллен. Если вы будете хорошо себя вести, может, принесу в школу. — Я всегда хорошо себя веду! — тут же отозвалась Кэт в чат. — Ты? — пришло сообщение от Шерри. — Кто вчера спорил с учителем физики? — Это был научный диспут, а не спор! — Конечно-конечно, — написала Мэган.       Я смеялась, глядя на переписку. Потом пришли видео от других девчонок: Шерри снимала, как они с Эмили украшают пряничный домик — судя по тому, что домик уже покосился, сахара они не жалели. Мэган показывала свои новые кроссовки для тренировок. Тина — заснеженный двор. Дженни и Луиза записались вместе и хором крикнули: «С Адвентом!» — так, что у меня зазвенело в динамике.       Я пересматривала их видео, и внутри разливалось странное, почти забытое чувство. Принадлежность. Раньше у меня не было такой компании — такой большой, шумной, разношёрстной. В Бруклине у меня тоже были сокомандницы, но это было не то, ведь я и дружила то только максимум с двумя-тремя из них. А здесь — целая команда. Не просто по бейсболу. По жизни.       Я уже собиралась отложить телефон, когда пришло новое уведомление. Это был личный чат. Брайс.       Я открыла сообщение и увидела видео. Он стоял в своей гостиной, на заднем плане горела та самая ёлка, которую я видела в День благодарения. Он был в том же тёмно-синем свитере, и его волосы были чуть взъерошены — видимо, он тоже только что возился с украшениями. — Привет, Трис, — сказал он, и его голос был тёплым, чуть неловким, как всегда, когда он пытался говорить на камеру. — С первым Адвентом. Я тут подумал... — он сделал паузу и усмехнулся. — С нетерпением жду Зимнего бала. И твоего дня рождения. Вот.       Он повернул камеру, чтобы показать свою ёлку — высокую, до потолка, с огромными красными бантами и старыми игрушками, которые явно хранились в семье не один десяток лет. — Красивая, — сказала я вслух, забыв, что это не звонок, а запись.       Я пересмотрела видео трижды. Потом записала ответ: — У вас очень красивая ёлка. Передай Лиззи, что я одобряю её вкус. И да... я тоже жду бала. И встречи с тобой.       Я отправила сообщение и откинулась на подушку, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. Глупо, конечно. Мы виделись в четверг, всего три дня назад. Но эти три дня почему-то тянулись бесконечно.       Телефон пиликнул снова. На этот раз сообщение от Зака — короткое, тёплое: «С первым днём Адвента, Трис! Надеюсь, твоя ёлка такая же крутая, как и ты».       Я улыбнулась. Зак был хорошим другом — и я была рада, что он остался в моей жизни, несмотря ни на что. Я написала ему в ответ: «Спасибо, Зак! Моя ёлка самая крутая, можешь не сомневаться. Передавай привет Джеффу и остальным».       Потом я ещё раз пересмотрела видео Брайса и убрала телефон под подушку. За окном шёл снег — уже не первый в этом году, но такой же тихий и мягкий. Гирлянда на моём окне мигала тёплым светом, отражаясь в стекле. И весь этот день — запах хвои, смех девчонок в чате, голос Брайса, неловкое «пап», которое вырвалось само, — всё это складывалось в одно большое, тёплое чувство.       До Рождества было ещё двадцать пять дней. До моего дня рождения — двадцать три. До Зимнего бала — столько же.       Я закрыла глаза и представила, как Брайс стоит напротив меня в праздничном зале, как мы танцуем медленный танец, как он смотрит на меня — тем самым взглядом, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание.       Может, в этом и был смысл Адвента? Не просто ждать праздника, а ждать чего-то большего. Чего-то, что только начинается.       Первая учебная неделя декабря 2014 года.       Понедельник встретил меня запахом хвои и корицы ещё на пороге школы. За выходные «Либерти» преобразилась: гирлянды обвивали колонны вестибюля, с потолка свисали бумажные снежинки, а на дверях кабинетов красовались рождественские венки — некоторые покупные, некоторые самодельные, но почти все с неизменными красно-зелёными лентами. — Ничего себе, — выдохнула я, останавливаясь у входа. — Ага, — Кэт, появившаяся рядом, пихнула меня локтем. — Болан расщедрился на декор. В прошлом году половина гирлянд не горела. — В этом году, видимо, бюджет позволил, — заметила Кристина, вешая рюкзак на плечо.       Мы прошли по коридору, и я заметила, что украшения были не только на стенах — кое-где ученики уже начали декорировать свои классы. Из кабинета биологии доносился смех и звон стеклянных шаров, а у двери в кабинет истории стояла стремянка, на которой балансировал Диего, пытаясь прикрепить к косяку омелу. — Диего, это омела, — крикнул кто-то из проходящих мимо. — Ты хоть знаешь, что под ней делают? — Знаю, — огрызнулся Диего. — Поэтому и вешаю.

***

      В столовой пахло имбирным печеньем, и я взяла себе одно к чаю — просто чтобы почувствовать вкус декабря. Всё вокруг гудело ожиданием: до Зимнего бала оставалось три недели, до Рождества — четыре, и школа, казалось, дышала этим предвкушением.       Но у меня в голове было не только это. После разговора с Барри Уокером в День благодарения я не могла думать ни о чём другом. Заявка. Смета. Состав команды. План на весенний сезон. До пятнадцатого декабря — крайний срок подачи в совет попечителей. У нас было две недели, и я собиралась использовать их полностью.

***

      Во вторник после уроков мы с Брайсом засели в библиотеке. — Значит, так, — он разложил на столе несколько листов с расчётами. — Я поговорил с тренером. Биты — от пятидесяти до восьмидесяти долларов за штуку, смотря какой производитель. Нам нужно минимум шесть новых, плюс мячи, перчатки, защита. Это около восьмисот долларов. Форма — ещё примерно столько же. Плюс транспорт на выездные игры, если они будут.       Я записывала за ним, стараясь не упустить ни одной цифры. — Итого около двух тысяч, — подытожил Брайс. — Это если без излишеств. Реально, я думаю, можно уложиться в полторы, если с чем-то поможет школа инвентарём. — Полторы тысячи, — повторила я, глядя на цифры. — Это... подъёмно? — Для школьного бюджета — да. Вопрос не в сумме, а в приоритетах. Если совет решит, что женский бейсбол важен, деньги найдут.       Я кивнула и принялась писать текст заявки. Брайс сидел рядом, иногда подсказывал формулировки или вставлял свои комментарии. К концу вечера у нас было готово почти всё: описание команды, список состава, смета и план тренировок на весну. — Осталось только распечатать и подписать у Болана, — сказала я, перечитывая последний абзац. — И подать, — Брайс посмотрел на меня. — Ты готова? — Готова, — я отложила ручку. — Даже если откажут — мы хотя бы попробовали. — Не откажут, — он сказал это так спокойно и уверенно, что я почти поверила.

***

      В среду утром, перед первым уроком, я зашла в кабинет Болана. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, но, увидев меня, поднял голову. — Мисс Арчер, — он чуть улыбнулся. — Снова вы. Надеюсь, на этот раз не жалоба? — Нет, — я протянула ему папку. — Это заявка. На финансирование женской бейсбольной команды на весенний семестр.       Болан взял папку, открыл, пробежал глазами по первой странице. Потом перевернул, посмотрел смету. Его брови чуть приподнялись. — Здесь всё серьёзно, — сказал он. — Вы подготовились. — Мы старались, — ответила я. — Брайс помог с цифрами, а Лиззи Уокер вычитала текст. — Лиззи? — Болан усмехнулся — видимо, он в этой школе работает настолько давно, что ещë помнит годы, когда здесь училась старшая сестра Брайса . — Ну, если Уокеры взялись за дело, у вас есть шанс. Я передам это в совет. Решение будет через две недели, перед Рождеством. — Спасибо, мистер Болан.       Я вышла из кабинета, чувствуя, как внутри всё дрожит — но теперь это была не тревога, а предвкушение. Мы сделали всё, что могли. Осталось только ждать.

***

      В четверг случилось кое-что, что заставило улыбнуться даже самых хмурых учителей. Когда я подошла к дверям спортзала, то увидела, как Шерри и Эмили, стоя на стремянке, вешают на дверь рождественский венок. Но не обычный — этот был сплетён не из еловых веток, а из старых бейсбольных мячей, выкрашенных в золотой и красный цвета. Между мячами торчали маленькие биты, сделанные из картона и обмотанные лентами, а сверху красовался бант в цветах «Либерти». — Это вы сами? — спросила я, разглядывая венок. — Ну, — Шерри спрыгнула со стремянки, — мячи собрали по всей команде. У кого-то старые были, у кого-то тренировочные. Эмили красила, я плела. — А биты? — я указала на картонные вставки. — Это Мэган вырезала, а Тина обматывала, — объяснила Эмили. — Мы хотели что-то бейсбольное, но при этом рождественское. — Девочки, это... — я покачала головой, не находя слов. — Это гениально. — Знаю, — Шерри ухмыльнулась. — Пусть все видят, что у нас есть не только чирлидерши.       Я обернулась на звук шагов. По коридору шёл Болан. Он остановился перед венком, несколько секунд разглядывал его — и вдруг улыбнулся. Той самой редкой улыбкой, которую я видела всего пару раз за всё время. — Бейсбольный венок, — сказал он. — Оригинально. — Это женская команда, — уточнила Шерри с гордостью. — Мы старались. — Я вижу, — Болан кивнул. — Хорошая работа, девушки.       Он пошёл дальше по коридору, а мы переглянулись и расхохотались. — Он улыбнулся, — прошептала Эмили. — Вы видели? Он улыбнулся! — Значит, хороший знак, — сказала я. — Если уж Болан улыбается, всё будет хорошо.

***

      В пятницу на большой перемене я сидела с Кэт и Кристиной за нашим столом. Кэт рассказывала про свою подготовку к областной олимпиаде по математике — она должна была состояться уже в следующий понедельник, и она была одновременно взволнована и сосредоточена. — Если я не решу эту дурацкую задачу с параметром, я сойду с ума, — говорила она, ковыряясь в салате. — Я её решаю, решаю — а она не решается! — Решится, — спокойно сказала Кристина. — Ты всегда решаешь.       Последним уроком в тот день, как обычно, были «Равные коммуникации». Миссис Брэдли в очередной раз встретила нас мягкой улыбкой, и в классе сразу стало спокойнее — на её уроках всегда так. Говорили о том, как поддерживать друг друга в конце семестра, когда все устали и выгорели. Кто-то жаловался на завалы с домашкой, кто-то — на предпраздничную суету. Я слушала, записывала кое-что в тетрадь, а когда прозвенел звонок, поймала себя на мысли, что этот урок — один из немногих, где я действительно дышу полной грудью.

***

      После урока мы с Кэт и Кристиной отправились в «Моне» — нашу любимую кофейню в паре кварталов от школы. В декабре там было особенно уютно: на окнах висели гирлянды, у стойки стоял небольшой венок, а в воздухе пахло корицей и свежемолотым кофе. Мы взяли по горячему шоколаду и устроились за нашим обычным столиком у окна. Кэт всё ещё переживала из-за задачи с параметром, но уже не так бурно, а Кристина, как всегда, излучала спокойствие. — Ты справишься, — сказала Кристина, делая глоток из своей кружки. — Ты каждый раз справляешься. — Просто в этот раз ставки выше, — вздохнула Кэт. — Областная олимпиада — это не школьный тур. Там будут реально сильные ребята. — Ты тоже реально сильная, — напомнила я. — Так что всё честно.       Я смотрела на них и думала о том, как быстро пролетела эта неделя. Понедельник — украшения в коридорах, вторник — заявка в библиотеке, среда — разговор с Боланом, четверг — бейсбольный венок, пятница — последние приготовления перед выходными. И сквозь всё это — ощущение, что мы делаем что-то важное. Что мы не просто команда, которая тренируется старыми битами в свободное время, а настоящая сила, готовая заявить о себе. — О чём думаешь? — спросила Кристина, заметив мой задумчивый взгляд. — О том, что всё меняется, — сказала я. — И это... хорошо.       Она кивнула, будто поняла без лишних слов.       Впереди были Mikołajki, Тайный Санта, подготовка к Зимнему балу и мой собственный день рождения. Но сейчас, в эту пятницу, я просто сидела с подругами, пила горячий шоколад в нашей любимой «Моне» и чувствовала, как декабрь обнимает меня своим холодным воздухом и тёплым ожиданием чуда.       6 декабря 2014 года, суббота. Mikołajki.       Я проснулась оттого, что солнечный луч пробился сквозь шторы и упёрся мне прямо в глаз. Суббота. Первая суббота декабря. И — я на секунду замерла, вспоминая, — Mikołajki.       В детстве это был один из самых волшебных дней в году. Мы с мамой жили тогда вдвоём, в нашей старой квартирке в Бруклине. Вечером пятого декабря я выставляла за дверь начищенный ботинок, а утром шестого находила в нём подарок — обычно что-то небольшое: шоколадку, новую заколку, блокнот с блестящей обложкой. Мама всегда говорила, что это святой Миколай приходит к послушным детям, и я верила — до тех пор, пока однажды не узнала в «блестящем новом блокноте» тот самый, что видела у мамы в сумке накануне.       Но традиция осталась. Даже когда я перестала верить в святого Миколая, ботинок всё равно выставлялся за дверь, а утром в нём что-то лежало. В прошлом году это был сертификат в книжный. В позапрошлом — набор кистей для рисования.       В этом году я была почти уверена, что традиция закончилась. Мне через две недели исполнялось шестнадцать. Какие уж тут ботинки за дверью? Я даже не стала выставлять его вчера вечером — просто забыла, закрутившись с домашкой.       И всё же, когда я окончательно проснулась и села на кровати, что-то заставило меня сунуть руку под подушку. Пальцы наткнулись на шуршащий свёрток.       Я замерла. Потом медленно вытащила его на свет. Крафтовая бумага, перевязанная красной лентой, а сверху — записка, написанная маминым почерком: «Dla mojej dzielnej córki. Od Świętego Mikołaja».       Я развернула бумагу. Внутри лежал серебряный браслет с крошечной подвеской в виде бейсбольной биты. Честное слово, я чуть не расплакалась.       Я надела браслет на запястье и долго смотрела на него, поворачивая руку так и этак, чтобы подвеска ловила свет. Бейсбольная бита. Мама, которая поначалу скептически отнеслась к идее женской команды, подарила мне бейсбольную биту на запястье. Это было... больше, чем просто подарок. Это было признание.       Я спустилась на кухню, где мама уже возилась с завтраком. Стивен сидел за столом с газетой и, увидев меня, подмигнул. — Ну что, нашла что-нибудь? — спросил он невинным тоном. — Нашла, — я показала браслет. — Мам, это... — Понравился? — она обернулась от плиты. — Очень.       Я обняла её — крепко, чувствуя, как от неё пахнет кофе и ванилью. Она погладила меня по спине. — Ты заслужила, — сказала она тихо. — За всё, что ты сделала в этом году. За смелость. За команду. За то, что не сдаёшься.

***

      Весь день я ходила с этим браслетом, то и дело трогая подвеску. Девчонки в чате «Биты и блёстки» обсуждали свои планы на выходные — Кэт готовилась к олимпиаде, Кристина читала новую книгу, Шерри смотрела рождественские фильмы. Никаких Mikołajki у них не было — это была наша с мамой польская традиция, доставшаяся мне по наследству вместе с языком, на котором мы иногда разговаривали и который был для нас вторым родным, и рецептом журека.       Я сфотографировала браслет и отправила в чат. «Подарок на Mikołajki, — написала я. — Это такая семейная традиция, шестого декабря». «Ого, это что, бита?» — тут же отреагировала Тина. «Бейсбольная. Теперь я всегда с командой», — ответила я. «Крутая традиция», — написала Шерри. «Согласна», — добавила Кэт.       Я улыбнулась и убрала телефон в карман.

***

             Вечером, уже лёжа в постели, я снова посмотрела на браслет. Пальцы привычно крутили подвеску — крошечную серебряную биту, которая вдруг стала одной из самых дорогих моему сердцу.       Интересно, до скольких лет родители будут класть мне подарки под подушку? Может, до восемнадцати? Или до окончания школы? Я не спрашивала — не хотелось знать ответ. Пусть это останется маленькой тайной, ещё одним чудом, которое случается шестого декабря, несмотря ни на что.       Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Mikołajki определённо удались. 8 декабря 2014 года, понедельник.       Понедельник начался с новости: на большой перемене в актовом зале объявили о старте ежегодной игры «Тайный Санта». Организатором выступал школьный совет, а главным зачинщиком — Джефф Аткинс, который, кажется, жил ради этого момента. — Правила простые! — объявил он, стоя на сцене с красным колпаком Санты в руках. — Каждый, кто хочет участвовать, вытягивает имя из колпака. Это ваш подопечный. Вы дарите ему небольшой подарок — анонимно. На Зимнем балу, двадцать третьего декабря, вы раскрываетесь. Бюджет — до ста долларов. И никаких гадостей — мы всё-таки в «Либерти», а не в средней школе.       По залу прокатился смех. Я стояла в очереди вместе с Кэт и Кристиной и чувствовала странное волнение. В прошлом году, в моей старой школе в Бруклине, Тайный Санта был совсем другим — никакой магии, просто электронный рандом: тебе на почту падало имя, ты покупал подарок, и на этом всё. Скучно. А здесь, в «Либерти», — настоящая жеребьёвка, с колпаком Санта-Клауса и бумажками, которые можно потрогать руками. Это было... по-настоящему.       Когда подошла моя очередь, я запустила руку в колпак и вытащила сложенную бумажку. Развернула.

Хлоя Райс.

      Я моргнула, перечитала. Нет, не показалось. Хлоя Райс. Человек, который травил меня, задирал рукав перед всей школой, выкрикивал оскорбления. Человек, который две недели провёл на отстранении и вернулся — тише, но не добрее. И теперь я должна была выбрать ей подарок. — Серьёзно? — пробормотала я, отходя в сторону. — Что там? — Кэт заглянула в мою бумажку и присвистнула. — Ого. Ну... это карма, наверное. — Карма должна была дать мне Брайса, — проворчала я. — Или тебя. А это... — Я осеклась, заметив, что Кэт смотрит на свою бумажку. — А у тебя кто? — Брайс, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная смесь удивления и веселья.       Мы переглянулись. Потом Кэт усмехнулась и покачала головой. — Ладно, вселенная определённо шутит. Трис, давай меняться. — Что? — я уставилась на неё. — А разве так можно? — В правилах ничего не сказано про обмен, — Кэт пожала плечами. — Я читала. Там только про бюджет — до ста долларов — и про то, что надо раскрыться на балу. А кто чей Санта — это наше дело. — И ты готова взять Хлою? — уточнила я. — Она же... ну, ты знаешь. — Я знаю, — Кэт кивнула. — Но, во-первых, я не её враг. Мы с ней никогда особо не конфликтовали. Во-вторых, я могу подарить ей что-то нейтральное и милое, и это не вызовет подозрений. А если ты подаришь ей подарок, и она потом узнает... Представляешь скандал?       Я представила. Скандал вышел бы знатный. — А ты точно не против? — спросила я на всякий случай. — Трис, — Кэт закатила глаза. — Ты — мой лучший друг. Брайс — твой парень. Это просто идеальный обмен. Ты будешь Тайным Сантой для Брайса, а я — для Хлои. Всё честно.       Она протянула мне свою бумажку с именем Брайса, а я отдала ей свою — с именем Хлои. Мы обменялись, и я почувствовала, как с плеч упал груз. — Спасибо, — я выдохнула и обняла её. — Ты лучшая. — Я знаю, — Кэт похлопала меня по спине. — А теперь иди, у тебя там парень, которому нужно выбрать подарок.       Кристина, наблюдавшая за нами с улыбкой, развернула свою бумажку. — А у меня Джессика, — сообщила она. — Ну, хоть не Хлоя. — Ты на позитиве, — заметила Кэт. — Я всегда на позитиве, — отозвалась Кристина. — Просто позитив бывает разный.       Мы вышли из актового зала, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. Всё складывалось. Заявка в совет попечителей подана, впереди Зимний бал и мой день рождения, а теперь у меня была возможность подарить Брайсу что-то особенное — не просто как девушка, а как Тайный Санта. — Кстати, — Кэт догнала меня в коридоре, — ты уже думала, что подаришь Брайсу? — Пока нет, — призналась я. — Но что-нибудь придумаю. У меня ещё две недели. — Две недели — это много, — она кивнула. — Успеешь. И знаешь что? Я рада, что мы поменялись. Хлое достанется от меня что-то приличное, а ты сможешь порадовать своего парня.       Она хлопнула меня по плечу и убежала на урок, а я осталась стоять в коридоре, сжимая в руке бумажку с именем Брайса. Тайный Санта для собственного парня. Это будет интересно.       12 декабря 2014 года, пятница.       До Зимнего бала оставалось одиннадцать дней. До моего дня рождения — столько же. А до подачи заявки в совет попечителей — всего три. Но заявка уже лежала у Болана, и теперь оставалось только ждать. Сегодня у меня была другая задача: подарок для Брайса.       Я стояла в торговом центре, разглядывая витрины, и чувствовала себя немного потерянной. Что дарят парню, который сам может купить всё, что захочет? Я перебирала в уме варианты: чехол для телефона? Я не знала его модель и размер, рисковать не хотелось. Галстук? Скучно и слишком официально. Что-то смешное? Может быть.       Я зашла в отдел с рождественскими товарами — там было полно забавных свитеров с оленями, снеговиками и Санта-Клаусами. Один сразу бросился в глаза: ярко-красный, с вывязанным на груди оленем, у которого вместо носа был пушистый красный помпон. Глупый, смешной и невероятно тёплый. Я представила Брайса в этом свитере — как он закатывает глаза, но всё равно надевает его, потому что это подарок от меня. И улыбнулась. — Беру, — сказала я продавщице.       Потом я зашла в канцелярский и выбрала там коробочку рождественских значков с оленями и снежинками и небольшой подарочный пакетик для первого, анонимного, подарка — не слишком дорого, не слишком лично, просто маленький знак внимания. То, что нужно, чтобы незаметно подбросить в шкафчик.       Согласно традиции, помимо какой-нибудь несъедобной мелочи в первый подарок полагалось вложить что-то сладкое, поэтому сразу после канцелярского я зашла в «сладкую лавку» и купила там плитку молочного шоколада с мятной начинкой.       С полным набором подарков в пакетах я вышла из бутика со сладостями и направилась к выходу, но проходя мимо витрины с аксессуарами для волос, невольно остановилась. «Зайду, посмотрю. Может, найду что-нибудь для себя или для своих подруг», — решила я про себя, и вошла внутрь очередного бутика, на этот раз аксессуаров и украшений.       Заколки, ободки, невидимки — всё сверкало и переливалось в свете ламп. А в самом центре, на отдельной бархатной подушечке, лежала она. Золотая заколка. Она была похожа на веточку с крошечными листочками — тонкая, изящная, явно ручная работа. Каждый листик был проработан так, что, казалось, он сейчас зашевелится от дуновения ветра. У основания веточки сияла россыпь мелких бриллиантов — или это были фианиты? — и от этого вся заколка светилась, как будто её только что достали из королевской сокровищницы. Я замерла. — Красивая, правда? — раздался голос за моей спиной.       Я обернулась. Брайс стоял рядом, держа в руках небольшой пакет из книжного магазина — видимо, тоже выбирал подарок для кого-то. Он был в своей обычной толстовке с эмблемой «Либерти» и выглядел немного уставшим, но довольным. — Я думала, ты сегодня на тренировке, — сказала я. — Тренер отпустил пораньше. Решил заехать за подарком, — он кивнул на витрину. — А ты тут застряла. Дай угадаю: заколка? — Она прекрасна, — выдохнула я, снова поворачиваясь к витрине. — Посмотри на эти листья. Это же ювелирная работа. — Ручная работа, сразу видно, — он встал рядом, разглядывая заколку. — И камни настоящие.       Я не стала спрашивать, откуда он знает — Брайс ориентировался в ценах на такие вещи куда лучше меня. Вместо этого я просто вздохнула: — Я бы хотела такую когда-нибудь. — Может быть, — сказал Брайс загадочным тоном.       Я покосилась на него. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — он улыбнулся уголком губ. — Просто декабрь — волшебный месяц. И у тебя день рождения в день бала. Желания имеют свойство сбываться. — Ты говоришь загадками, Уокер. — Я вообще загадочная личность, — Брайс усмехнулся. — Ладно, мне ещё надо кое-куда заехать. Увидимся в школе? — Увидимся, — я кивнула.       Он легко поцеловал меня в висок и ушёл, оставив меня стоять перед витриной. Я ещё раз посмотрела на заколку, потом перевела взгляд на пакет с рождественским свитером в своей руке — и вдруг поняла, что улыбаюсь, как дурочка.

      Может быть. Может быть, декабрь действительно волшебный месяц?

      Я поправила пакет на плече и направилась к выходу. На сегодня покупки были закончены. Оставалось только ждать Зимнего бала, дня рождения и решения совета попечителей. А ещё — упаковать подарки для Брайса и придумать, как незаметно подбросить первый из них в его шкафчик до начала каникул.       17 декабря 2014 года, среда.       Утро началось с напоминания в телефоне: «ДР Глории». Я как раз допивала кофе на кухне, когда увидела уведомление. Глория Гамп — кузина Брайса, та самая девочка с блондинистым удлинённым каре и цепким взглядом, с которой мы познакомились на дне рождения Брайса чуть меньше месяца назад, а потом «виделись» в День благодарения в семейном альбоме Уокеров. Сегодня ей исполнялось четырнадцать.       Я открыла инстаграм и нашла её профиль. Глория вела его активно — фотографии из Нью-Йорка, с каких-то мероприятий, селфи с друзьями. Всё яркое, живое, с кучей хэштегов. На аватарке она стояла на фоне Центрального парка в смешной шапке с помпоном.       Я выбрала нашу совместную фотографию с дня рождения Брайса — ту самую, где мы сидим за столом в гостевом домике, Глория обнимает меня за плечи и показывает язык в камеру, а я смеюсь. Мы обе получились на ней живыми и настоящими. «С днём рождения, Глория! 🎂✨ Пусть этот год будет полон приключений, смеха и всего самого волшебного. Была рада познакомиться с тобой! Надеюсь, ещё увидимся 💛»       Я нажала «отправить» и отложила телефон. Через пару минут пришёл ответ от Глории — короткий, но в её духе: «Спасибо, Трис!!! Ты супер 💫 Обязательно увидимся, может, даже на Рождество? Передавай привет Брайсу!»       Я улыбнулась и отправила ей стикер с оленем. Потом открыла чат с Брайсом и написала: «Поздравил уже кузину?» Ответ пришёл почти сразу: «Ага. Она мне уже написала, что ты её поздравила. Теперь ты у неё в любимчиках». «Я у всех в любимчиках) 🤗». «Знаю. Поэтому ты моя девушка».       Я фыркнула, но внутри стало тепло. День только начинался, а уже принёс маленькую радость — дружескую, лёгкую, без подтекстов и сложностей. Иногда такие моменты были нужны не меньше, чем большие победы.       Я допила кофе и начала собираться в школу. До Зимнего бала оставалось шесть дней. 22 декабря 2014 года, понедельник. День перед Зимним балом.       Если бы меня попросили описать этот день одним словом, я бы выбрала «суета».       Утро началось с того, что я проспала будильник на пятнадцать минут и в итоге носилась по дому, как угорелая: сначала искала второй носок, потом не могла найти конспект по обществознанию, который в итоге оказался под кроватью, а под конец чуть не забыла телефон на зарядке. Мама только покачала головой, протягивая мне бутерброд, который я съела уже в машине Стивена.       В школе суета только усилилась. Коридоры гудели: последние доклады перед концом семестра, зачёты, пересдачи. Учителя смотрели на нас с усталой обречённостью — они явно ждали каникул не меньше нашего.       На четвёртом уроке у нас был устный зачёт по обществознанию. В каждом билете было по три вопроса, я вытянула тринадцатый, про ветви власти, про Конституцию и про систему сдержек и противовесов. Я ответила без запинки — сказались недели подготовки, да и сам предмет был мне интересен: я не зубрила, а просто раскладывала всё по полочкам, одно вытекало из другого. Миссис Петерсон внимательно слушала, и в конце моего ответа кивнула, сделала пометку в журнале и отпустила меня с оценкой «отлично». — Хоть что-то сегодня по плану, — пробормотала я, выходя из кабинета.       Но расслабляться было рано. После уроков я засела в библиотеке с рефератом по литературе, который нужно было сдать ещё в пятницу, но я, как обычно, откладывала до последнего. Тема была сложная: «Образ жертвы в романах ХIХ века». Я писала про Тесс из рода д'Эрбервиллей, про Анну Каренину, про ещё кого-то — к концу работы мысли путались, буквы расплывались перед глазами, а строчки казались бесконечными. Кэт и Кристина сидели рядом и повторяли билеты к завтрашнему зачёту по литературе — тому самому, который завтра ждал весь наш класс. Кэт бормотала себе под нос даты и фамилии авторов, а Кристина, прикрыв глаза, повторяла основные темы. — Как вы это запоминаете? — простонала я, уткнувшись лбом в стопку книг. — У меня мозг сейчас закипит. — Дисциплина, — сказала Кристина, не открывая глаз. — Кофе, — добавила Кэт. — Много кофе.       Я усмехнулась и продолжила писать.

***

      Домой я вернулась уже затемно. Стивен встретил меня в прихожей, оценил мой замученный вид и молча налил чаю. Мама, выглянув из гостиной, спросила только: «Всё в порядке?» — и, получив мой кивок, не стала допытываться. За это я была ей особенно благодарна.       Я заперлась в своей комнате и села повторять билеты. Литература, билет номер один: «Творчество Шекспира». Билет номер два: «Романтизм в английской литературе». Билет номер три... Где-то на билете номер семь я поняла, что уже не воспринимаю текст. Буквы сливались в единую серую массу, а глаза закрывались сами собой. Часы на телефоне показывали половину первого ночи. Я зевнула и потянулась к кружке с кофе. Уже третьей за вечер. — Ещё пять билетов, — сказала я вслух, чтобы подбодрить саму себя. — Всего пять. Потом спать.       Я повторила ещё три и вырубилась прямо на учебнике. Разбудил меня телефон, пиликнувший сообщением от Брайса: «Ты как? Ещё жива?» Я сонно набрала в ответ: «Почти. Завтра добьют😮‍💨🧌». «Держись. Спокойной ночи🌙✨💋».       Я улыбнулась и, не раздеваясь, переползла на кровать. Мысли путались: билеты, Шекспир, Брайс, Зимний бал... Бал. Завтра. Точнее, уже сегодня. Но об этом я подумаю утром.       Я закрыла глаза и провалилась в сон — тревожный, обрывочный, но всё-таки спасительный. Последняя мысль перед тем, как окончательно отключиться, была о том, что я не успела помыть голову. 23 декабря 2014 года, вторник. Утро дня Х.       Будильник прозвенел в семь сорок пять. Я открыла глаза, посмотрела в потолок и поняла три вещи. Первая: сегодня мой день рождения. Мне шестнадцать. Вторая: я проспала на пятнадцать минут и на школьный автобус уже не успеваю. Третья: у меня грязные волосы, а времени на душ нет. — Чёрт! — я подскочила с кровати и заметалась по комнате, хватая первое, что попадалось под руку.       Через десять минут я уже стояла в ванной, пытаясь одновременно умыться, расчесаться и почистить зубы. Волосы, которые вчера отчаянно требовали мытья, сегодня выглядели ещё хуже — тусклые, спутанные, прилизанные у корней и пушистые на концах. Я собрала их в тугой хвост, скрутила в пучок и закрепила резинкой. «Сойдёт» — подумала я, глядя в зеркало.       На макияж времени не оставалось совсем, поэтому я сразу переключилась на одежду. Я оглядела комнату. На спинке стула висели вчерашняя чёрная футболка и мягкий розовый свитер оверсайз, на кровати валялись утеплённые зимние джинсы, которые я даже не помнила, когда достала — не лучший выбор для дня рождения, но времени на раздумья не было. Одевшись во всё это, я схватила рюкзак и выбежала в коридор.       Мама ждала меня на кухне. На столе стоял маленький кекс с двумя свечками — «1» и «6» — и чашка горячего какао. — С днём рождения, моя девочка, — она обняла меня, и я на секунду замерла, вжимаясь носом в её плечо. От неё пахло ванилью и корицей — привычный, родной запах. — Прости, что без торта. Вечером будет настоящий, обещаю. А это так, чтобы день начался правильно. — Спасибо, мам, — я задула свечи и отпила глоток какао. — Мне уже шестнадцать. Чувствуется? — Чувствуется, что ты опаздываешь, — она улыбнулась. — Но да, шестнадцать. Я в твоём возрасте была такой же — вечно бегущей и с пучком на голове.       Стивен выглянул из гостиной: — С днём рождения, именинница! Вечером жди сюрприз. — Какой? — я подозрительно прищурилась. — Если бы я сказал, это был бы не сюрприз, — он подмигнул. — А теперь беги, а то на зачёт опоздаешь.       Я застонала. Зачёт по литературе. Точно. Единственный урок на сегодня.

***

      В коридорах школы было непривычно тихо — сказывался конец семестра. Последние занятия были ещё вчера, а сегодня все только сдавали зачёты. Народ блуждал от кабинета к кабинету с билетами и конспектами, и в воздухе висело напряжение — то самое, какое бывает только перед экзаменами.       Я шла к своему шкафчику, попутно повторяя про себя фамилии английских романтиков: Байрон, Шелли, Китс... Байрон, Шелли, Китс...       Я открыла шкафчик и замерла. На верхней полке, аккуратно прислонённая к стопке учебников, стояла коробка. С изящным узором, перевязанная красной лентой, она выглядела поистине празднично, именно так, как обычно и выглядят упакованные подарки на день рождения. А рядом с ней лежала поздравительная открытка с золотой надписью «Happy birthday» на лицевой стороне.       Я взяла открытку и перевернула её на другую сторону. Там я увидела послание. Почерк был знакомым — чуть неровный, с сильным нажимом, без завитушек. Брайс. «С днём рождения, Трис. Увидишь меня сегодня вечером на Зимнем балу. А пока — пусть это напомнит тебе о чуде. Декабрь — волшебный месяц, помнишь?» Я аккуратно развязала ленту и откоыла коробку. Золотая заколка.       Та самая. С веточкой и крошечными листочками, с россыпью сияющих камней у основания. Та самая, которую я разглядывала в витрине торгового центра одиннадцать дней назад и на которую у меня перехватило дыхание. Брайс купил её. Спрятал. И подарил мне — в мой день рождения, за несколько часов до бала. Я прижала заколку к груди и, кажется, на пару секунд просто перестала дышать. — Арчер, ты чего застыла? — раздался голос за спиной.       Я обернулась. Хлоя Райс стояла в паре шагов от меня, с идеально уложенными волосами, в обтягивающей водолазке и с неизменным оценивающим взглядом. Она скользнула глазами по моему пучку, по розовому свитеру, по отсутствию макияжа. — Ого, — она усмехнулась. — Вот это вид! У тебя день рождения, а выглядишь так, будто всю ночь ревела над учебниками. — Я не ревела, — спокойно ответила я. — Просто готовилась к зачёту. — К зачёту? — Хлоя изогнула бровь. — Ну да, сегодня же все сдают. Сама всю ночь просидела с этими дурацкими билетами. Хотя... — она сделала паузу, разглядывая меня, — с твоим лицом это даже забавно. Золушка перед балом. Только феи-крёстной не хватает.       Я улыбнулась. Знала бы она, что фея-крёстная уже побывала в моём шкафчике. — Может быть, — сказала я, пожимая плечами. — Но Золушка в конце всё равно попала на бал.       Хлоя фыркнула и, больше не сказав ни слова, прошествовала дальше по коридору. А я ещё раз посмотрела на заколку, провела пальцем по золотым листочкам и аккуратно убрала её обратно в коробку. Вечером. Всё самое главное случится вечером. А сейчас — зачёт.       Я нашла Кэт и Кристину в столовой. Они сидели за нашим столиком, и, когда я подошла, Кэт первой заметила мой светящийся вид. — Ну-ка, — она прищурилась, — что случилось? Ты сияешь, как начищенный цент. — Брайс подарил мне заколку, — выпалила я, не в силах сдерживаться. — Ту самую. Золотую. Из торгового центра. — Ту самую?! — Кэт ахнула. — Которую ты видела в витрине? — Её. Он купил её и подложил в мой шкафчик. С запиской.       Я показала им открытку. Кристина прочитала, улыбнулась и вернула мне. — Декабрь — волшебный месяц, — процитировала она. — Похоже, твой парень — тот ещё волшебник. — Подожди, — Кэт нахмурилась. — А он что, твой Тайный Санта? Или это просто подарок? — Не знаю, — призналась я. — Может, и Тайный Санта. А может, и нет. Но это неважно. Важно, что он это сделал. — Важно, что ты счастлива, — поправила Кристина. — А теперь иди сдавать литературу. Билеты помнишь? — Байрон, Шелли, Фицджеральд, — отрапортовала я. — Романтизм, готический роман, лирический герой. — Умница, — Кэт хлопнула меня по плечу. — Вперёд.       Зачёт я сдала на отлично. Миссис Кларк, выслушав мой ответ про Фицджеральда и его «Великого Гетсби», удовлетворённо кивнула и поставила в ведомости жирную отметку «А». Когда я вышла из кабинета, Кэт и Кристина ждали меня в коридоре с загадочными улыбками. — Что? — спросила я. — Пойдём, — Кэт взяла меня под руку. — Там кое-кто хочет тебя поздравить.       Они привели меня в столовую. И когда я вошла, то замерла на пороге. Над нашим столом висела растяжка, сделанная явно вручную: «HAPPY BIRTHDAY, TRIS!» — буквы немного плясали, бумага была разукрашена фломастерами, и кое-где виднелись следы клея. На столе стоял торт с шестнадцатью свечками, а к спинкам стульев были привязаны шестнадцать гелевых воздушных шариков. Вокруг стола стояли все наши: Шерри, Мэган, Тина, Эмили, Луиза, Дженни, Кортни, Сара, Эва — и, конечно, Брайс с Джастином и Заком. — С днём рождения! — хором закричали они, и Эмили захлопала в ладоши, а Тина засвистела. — Ребята... — я прижала ладони к щекам. — Это вы всё сами? — А то! — Шерри гордо указала на растяжку. — Я рисовала, Мэган вырезала, Тина клеила, Луиза держала стремянку. Коллективное творчество. — Торт от меня и Кристины, — добавила Кэт. — Шоколадный, с вишнёвой начинкой. Твой любимый. — И шарики! — Эмили подпрыгнула на месте. — Их выбирала я!       Я обвела их взглядом — всех этих людей, которые ещё недавно были просто однокашниками, просто девчонками из команды, просто знакомыми. Теперь они стояли вокруг стола с тортом, надутыми шариками и самодельной растяжкой — и смотрели на меня с такой искренней радостью, что у меня защипало в носу. — Спасибо, — сказала я, и голос чуть дрогнул. — Вы лучшие. Правда.              Я задула свечи. Все шестнадцать — с первой попытки. Девчонки зааплодировали, Брайс улыбнулся мне той самой тёплой улыбкой, от которой у меня до сих пор что-то переворачивалось внутри, а Зак принялся нарезать торт, раздавая куски всем желающим. — Я хочу кусочек с вишенкой, — заявила Тина. — Всем достанется, — пообещал Зак.       Брайс подошёл ко мне, когда я отошла к стене, переводя дух. — С днём рождения, — сказал он тихо. — Ещё раз. — Ты уже поздравил, — я улыбнулась. — Заколка... это невероятно. Спасибо. — Для любимой девушки мне ничего не жалко, — он пожал плечами. — И это ещё не всё. — Брайс, ты и так подарил мне заколку, которую я не забуду никогда. Что ещё-то? — Увидишь, — он загадочно улыбнулся и отошёл, а я осталась стоять, прижимая к груди тарелку с тортом.       Через несколько минут Брайс попрощался со всеми и направился к выходу. — Ты куда? — спросила я. — Контрольная по математике, — он виновато развёл руками. — Я бы остался, но... — Иди, — я махнула рукой. — Математика важнее. — Ничего не важнее, — сказал он негромко. — Но контрольную пропускать нельзя. Увидимся вечером.       Он ушёл, а я вернулась к столу. Торт был почти съеден, шарики колыхались над головами, и все болтали, перебивая друг друга. Я смеялась над шутками товарищей и чувствовала, как внутри разливается тепло — густое, сладкое, как вишнёвая начинка в шоколадном торте.

***

      После школы мы с девчонками вышли на улицу вместе. Я всё ещё была в своём розовом свитере и с пучком на голове, но теперь это не имело значения. У меня в рюкзаке лежала золотая заколка, а в животе — кусок шоколадного торта и ощущение абсолютного счастья.       Мы шли к автобусной остановке, когда дорогу нам преградили двое. Люк и Маркус. — О, смотри-ка, — Люк растянул губы в ухмылке, — именинница собственной персоной. — Слышали, тебе сегодня шестнадцать, — подхватил Маркус, обходя нас сбоку. — Значит, уже можно? По закону?       Я не сразу поняла, о чём он. А когда поняла, внутри всё похолодело. — Отойдите, — сказала я спокойно, хотя сердце забилось быстрее. — Да ладно тебе, Арчер, — Люк шагнул ближе. — Мы просто поздравить. По-дружески.       Он протянул руку и попытался коснуться моего плеча. — Руки убрал, — сказала Шерри, делая шаг вперёд. — Что? — Люк удивлённо посмотрел на неё. — Ты слышал, — Кэт встала рядом. — Отойдите. Оба.       Маркус хмыкнул: — Девчонки, вы чего? Мы ж просто... — Просто что? — Тина скрестила руки на груди. — Просто пытались полапать нашу подругу? Валите отсюда.       Нас было девять против двоих. И хотя Люк и Маркус были старше и выше, численное преимущество явно смущало их. Люк переглянулся с Маркусом, что-то буркнул себе под нос и отступил. — Ладно-ладно, — он поднял руки в примирительном жесте. — Мы просто пошутили. — Шутка не удалась, — отрезала Кристина.       Они ушли — не быстро, но ушли. А я стояла, окружённая подругами, и чувствовала, как дрожат колени. Не от страха — от того, что всё могло бы быть иначе. Если бы Брайс был здесь, он бы, наверное, сорвался. Но его здесь не было — и я справилась сама. Мы справились. — Ты как? — спросила Кэт, когда парни скрылись за углом. — Нормально, — я выдохнула. — Даже хорошо. Спасибо вам. — Всегда пожалуйста, — Шерри поправила лямку рюкзака. — Команда своих не бросает.       Я улыбнулась, и мы продолжили путь к остановке. Впереди был вечер. Зимний бал. И торжественная встреча с Брайсом, о которой я мечтала последние несколько недель.       23 декабря 2014 года, вторник. Вечер. Зимний бал.       Домой я вернулась к полудню. Учебный день был коротким — всего один зачёт, — и у меня оставалось несколько часов до бала. Стивен сказал: «Без сна никакой бал не в радость», — и я с удовольствием легла. Проспала почти два часа и проснулась отдохнувшей, готовой к самому волшебному вечеру в году.       В четыре я уже сидела в кресле салона, и мастер — немолодая женщина с ловкими пальцами и добрыми глазами — колдовала над моими волосами. Она завила их крупными локонами, сделала лёгкий начёс сверху и собрала верхний слой сзади, закрепив золотой заколкой — той самой, которую утром я нашла в шкафчике. Заколка легла как бантик, сияя крошечными листочками, а нижние пряди свободно падали на плечи. Макияж получился лёгким: чуть теней, чуть румян, прозрачный блеск для губ. Никакой красной помады — сегодня она была не нужна.       Дома меня ждало платье. Тёмно-синее, кружевное, в пол. То самое, которое мы с мамой купили ещё летом — специально для Зимнего бала. Я надела его, поправила складки, посмотрела в зеркало — и замерла. Из отражения на меня смотрела не та Трис Арчер, которая утром бежала на зачёт с грязным пучком и в розовом свитере оверсайз. Из отражения смотрела прекрасная девушка, которая знала, чего хотела, и к этому шла. — Ну как? — спросила я, выходя в гостиную.       Мама прижала ладони к груди. Стивен присвистнул. — Трис, — мама шагнула ко мне, и в её глазах блестели слёзы. — Ты прекрасна. Просто прекрасна. — Я бы сказал «огонь», но это слишком банально, — добавил Стивен. — Скажем так: Уокер потеряет дар речи. — Хотелось бы, — я нервно рассмеялась.       Стивен вызвался подвезти меня до школы. В машине он подмигнул мне в зеркало заднего вида: — Помнишь, что я говорил в День благодарения? — Ты говорил много всего. — Я говорил: «Если он тебя обидит, я за себя не ручаюсь». Повторяю и сегодня. — Папа! — Шучу. Почти. Но если что — ты знаешь.       Я улыбнулась и вышла из машины.

***

      Спортзал было не узнать. Гирлянды обвивали колонны, с потолка свисали серебристые снежинки, а вдоль стен стояли столики с закусками и безалкогольным глинтвейном. Огромная ёлка сияла огнями в центре зала, и под ней уже лежали первые подарки — участники Тайного Санты, видимо, принесли их заранее. Музыка играла негромко — что-то праздничное, инструментальное, — и воздух пах хвоей, мандаринами и ожиданием.       Я вошла — и замерла на пороге. На меня обернулись. Сначала те, кто стоял ближе к дверям, потом — те, кто был дальше. По залу прокатился шёпот, и я услышала, как кто-то — кажется, Шерри — громко прошептала: «О боже, Трис!»       Где-то в толпе мелькнула Хлоя — в серебристом платье, с идеальной укладкой. Она посмотрела на меня, и я услышала, как она наклонилась к стоящей рядом Джессике: — Охренеть. Ну точно Золушка. Интересно, кто её фея-крёстная?       Я чуть не рассмеялась. Знала бы она, что фея-крёстная — это парень, который ещё даже не пришёл.       Я отошла в угол зала — туда, где было потише, — и огляделась в поисках Брайса. Его пока не было. Я стояла одна, прижимая к груди небольшой пакет с красным свитером — подарком для моего Тайного Санты. — Трис!       Я обернулась. Зак Демпси шёл ко мне, улыбаясь своей открытой, тёплой улыбкой. Он был в чёрном костюме с бабочкой и выглядел непривычно нарядно. — Привет, — сказал он. — Ты сегодня... ну, ты в курсе. — Спасибо, — я смутилась. — Ты тоже отлично выглядишь.       Он остановился напротив меня и вдруг как-то замялся. — Привет, — сказала я, и вдруг, сама не понимая, что имею в виду, спросила: — Это ты? — Ну да, я, — Зак улыбнулся и запустил руку во внутренний карман пиджака. — Зак Демпси, твой Тайный Санта. С днём рождения и с наступающим Рождеством.       Я растерянно уставилась на него, принимая свёрток. — Ты? Но... как? Мы же тянули жребий... — Долгая история, — Зак усмехнулся. — В общем, я смухлевал. Сначала соврал, что вытянул себя, потом пытался подглянуть, но вытянул Тину — тоже на «Т». А потом попросил поменяться подопечными с тем, у кого ты. Джессика, которой ты попалась, охотно согласилась. Так что... — Ты специально хотел стать моим Тайным Сантой? — переспросила я. — Ну да, — он пожал плечами. — Я хотел сделать тебе подарок. Не просто как друг, а... как тот, кто тоже тебя ценит. По-настоящему.       Я приняла свёрток и осторожно развернула. Внутри лежала книга. «Побег из Аризоны» — название было незнакомым, обложка тёмной, с силуэтом кактуса на фоне заката. Я никогда не слышала об этой книге, но что-то в ней сразу зацепило. — Её написал мой любимый автор, — пояснил Зак. — Вообще-то она довольно редкая. Я подумал, что тебе может понравиться. Ты много читаешь, и... — Зак, — я подняла на него глаза, — это потрясающе. Спасибо. Правда. — Рад, что угодил, — он улыбнулся. — Ладно, я пойду. Там, кажется, Джефф пытается украсть последний кусок пирога. А ты, кажется, кого-то ждёшь.       Он кивнул куда-то за мою спину и растворился в толпе. Я обернулась.       Брайс стоял в дверях спортзала, запыхавшийся, с взлохмаченными волосами, в тёмно-сером костюме и с галстуком цвета мятной зелени, чуть сбившимся набок. Он явно только что прибежал — прособирался и чуть опоздал. — Трис! — он подошёл быстрым шагом. — Прости, я опоздал. — Ты успел, — я улыбнулась. — Это главное.       Он перевёл дыхание и вдруг заметил заколку в моих волосах. — Ты надела её, — сказал он тихо. — Конечно, — я коснулась золотых листочков. — Это лучший подарок в моей жизни. Спасибо тебе. — Это ещё не всё, — Брайс полез во внутренний карман пиджака и достал маленькую бархатную коробочку. — Я же говорил утром: увидишь.       Я открыла коробочку. Внутри лежали серьги — золотые, с такими же крошечными листочками, как на заколке. Они сияли в свете гирлянд, и я на секунду просто потеряла дар речи. — Брайс... — я подняла на него глаза. — Ты с ума сошёл? Это же... они, наверное, стоили... — Не важно, сколько они стоили, — он покачал головой. — Это комплект. Заколка и серьги. Я не мог купить одно без другого. — Ты невозможный человек, — я засмеялась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Знаю, — он улыбнулся. — Наденешь?       Я осторожно вынула серьги из коробочки и вдела в уши. Золотые листочки качнулись, задевая шею лёгкой прохладой. Теперь комплект был полным. — Ну как? — спросила я. — Идеально, — сказал он. — И это не последний сюрприз на сегодня. — Что? — я уставилась на него. — Брайс, серьёзно, хватит. Ты и так уже... — Тихо, — он приложил палец к моим губам. — Это не подарок. Это новость. Я узнал сегодня утром от отца: совет попечителей предварительно одобрил заявку на женский бейсбол. Официальное решение будет в январе, но шансы — девяносто процентов. Я замерла. — Ты... ты серьёзно? — Абсолютно. Бюджет на весенний сезон выделят. На форму, инвентарь, тренера и пару выездных игр хватит. Вы будете играть, Трис. Официально.       Я не выдержала и бросилась Брайсу на шею. Прямо там, у ёлки, на глазах у половины школы. — Это лучший день рождения в моей жизни, — прошептала я ему в плечо. — И это только начало, — он обнял меня в ответ.       Я покачала головой и протянула ему свой пакет. — Держи. Это тебе. От меня. Как от Тайного Санты. — Ты мой Тайный Санта? — Брайс удивлённо поднял брови. — Мы с Кэт поменялись, — призналась я. — Мне выпала Хлоя, а ей — ты, и Кэт меня выручила. Так что официально я — твой Тайный Санта.       Он развернул упаковку и вытащил красный свитер с оленем. Помпон на носу у оленя весело качнулся. — Это... — Брайс замолчал, разглядывая свитер, и вдруг расхохотался. — Это самое смешное, что мне когда-либо дарили. И самое крутое. — Правда? — Абсолютно, — он провёл пальцем по оленьему носу. — Я буду носить его дома. И на тренировках. И везде, где только можно. — На балу не надо, — я улыбнулась. — Тут все в смокингах. — Ладно, уговорила, — он аккуратно свернул свитер и убрал обратно в пакет. — Отложим до более подходящего случая.       Мы отнесли подарки под ёлку. Зазвучала медленная мелодия — что-то нежное, рождественское. Брайс протянул мне руку: — Потанцуем?       Я вложила свою ладонь в его. Мы вышли в центр зала, и он обнял меня за талию. Я положила голову ему на плечо, чувствуя тепло его рук, запах его одеколона — хвоя и что-то цитрусовое, — и медленное, плавное движение музыки. — Я люблю тебя, — прошептал он мне на ухо. — И я тебя, — ответила я.       Мы кружились, и свет гирлянд мягко мерцал над нами. Я смотрела в его серо-зëлëные глаза, в которых отражался мой восторг, и которые сегодня казались мне изумрудными, и думала: «Как же он всë-таки красив!» Я любовалась его взглядом, твëрдым, решительным, но вместе с тем нежным и любящим. — Брайс, твои глаза — как изумруды, — шепнула я Брайсу на ухо. Он добродушно усмехнулся. — Неожиданное сравнение, но лестно слышать такое от девушки, — ответил он. — Трис, у тебя тоже очень красивые глаза. Самые прекрасные в этой школе! Когда Алекс Стенделл писал свой дурацкий список, он этого просто не видел, а я увидел, ещë тогда увидел. — Правда? — спросила я, не веря своим ушам. В последний раз я слышала комплимент про красоту своих глаз в шестом классе, это было... стоп, нет, это я не тоже самое.       Пытаясь подавить нежелательные воспоминания и сфокусирлваться на настоящем, я снова задержала взгляд на лице Брайса. Краем уха я уловила его ответ: «Конечно, дорогая. Разве я стал бы тебе врать?» Я молча кивнула, борясь с нахлынувшей тревогой, что была сейчас некстати. Брайс наклонился и поцеловал меня — мягко, нежно, чуть дольше, чем обычно. Я закрыла глаза и ответила на поцелуй...       И вдруг что-то внутри меня прорвало. Как плотину, что не справилась с бурным потоком горной реки.

Школьный спортзал. Медленная музыка. Чьи-то губы на моих — другие, не его. Мне двенадцать, я в шестом классе, и это мой первый зимний бал в средней школе. Брайан — парень на год старше, мой первый парень, — пригласил меня танцевать, а потом поцеловал. Это был мой первый поцелуй, и я ответила — искренне, открыто, думая, что это и есть любовь. Но с его стороны это была лишь игра. Он предал меня в тот же вечер в кабинете директора, а потом ещë и распустил слухи, выставив меня во всëм виноватой.

       — Трис? — голос Брайса прорвался сквозь пелену. — Ты дрожишь.       Я открыла глаза. Он смотрел на меня — не испуганно, но тревожно. Его руки всё ещё лежали на моей талии. — Я... мне нужно выйти, — прошептала я.       Брайс не стал спрашивать. Взял меня за руку и вывел из зала — в коридор, где было тихо, темно и пусто. Мы сели на скамейку у окна. Я всё ещё дрожала. — Расскажи, — сказал он тихо.       Я сделала глубокий вдох, и начала свой рассказ. — Когда мне исполнилось двенадцать лет, в тот день тоже был зимний бал, первый в моей жизни. Тогда я встречалась с одним мальчиком. Его звали Брайан. Он дарил мне подарки, угощал шоколадками, говорил красивые слова, делал комплименты. А я ему верила. Я была влюблена в него, как дурочка, думала, что его чувства искренни, и я не замечала, что он лишь играл со мной. В тот вечер я стащила из дома жидкую подводку и красную помаду, и накрасилась ими в туалете. Я хотела выглядеть взрослее, хотела поразить Брайана. Когда я вышла на танцплощадку, все ахнули, а сам он засыпал меня комплиментами. Мы закружились в танце, а потом вышли в коридор и уединились где-то в закутке под лестницей. Он поцеловал меня в губы, и я ответила — это был мой первый в жизни поцелуй. А потом... нас застукала уборщица. Был скандал, вызов к директору, унизительная лекция о «неподобающем поведении». Брайан всячески отмазывался перед директором, говорил, что это якобы я сама его соблазнила и сама лезла к нему целоваться. А на следующий день он написал про меня гнусную клевету в школьном чате, выставив себя жертвой, а меня — виновной. Он писал, что я сама вешалась ему на шею, что я хотела большего, что поцелуй был только моей инициативой. Школа подхватила. Надо мной смеялись в коридорах, шептались за спиной, а однажды кто-то крикнул мне вслед слово, от которого у меня внутри всё оборвалось. Слово «шлюха». Мне было всего лишь двенадцать, и я даже не понимала до конца, что оно значит, — но запомнила его на всю жизнь. И самое страшное — поцелуй ведь был. Обоюдный. Я не могла сказать «этого не было». Я могла только молчать, пока всё, что было светлым и первым, превращалось в грязь, — из моих глаз покатилась слезинка. Сегодня это уже не настолько больно, как тогда, но остатки чувств того злополучного вечера всë-таки всплыли наружу после того, как я всë это вновь рассказала. Уже второму человеку после психотерапевта.       Брайс выслушал молча. А когда я закончила свой рассказ и замолчала, взял мои руки в свои. — Посмотри на меня, — сказал он.       Я подняла глаза. — Тот день — он был другой. Там был не я. Там были не твои друзья. Там не было твоей команды. Там не было никого, кто мог бы за тебя заступиться. И ещё — посмотри на меня — у тебя на губах нет красной помады. Ты сегодня без неё. И ты — это ты, не та двенадцатилетняя девочка. Ты — Трис Арчер, капитан девчачьей бейсбольной команды, которой сегодня исполнилось шестнадцать. И я люблю тебя. И я никогда — слышишь? — никогда не сделаю тебе больно.       Я слушала его — и вдруг поняла: он прав. Красной помады сейчас нет. Тот страх остался где-то в прошлом, а здесь и сейчас — здесь был Брайс, который держал меня за руки и говорил те самые слова, которые мне нужно было услышать. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что, — он притянул меня к себе, и мы ещё немного посидели в тишине.       Потом я глубоко вздохнула и сказала: — Пойдём обратно. Там, кажется, скоро объявят короля и королеву бала. — Идём, — он встал, и подал мне руку.       Когда мы вернулись в зал, на сцену уже выходил Скотт Рид с микрофоном. — А теперь — то, чего все ждали! — объявил он под барабанную дробь, которую изображал Диего, колотя ложкой по пустому ведру из-под попкорна. — Король и королева Зимнего бала!       Барабанная дробь усилилась. — Трис Арчер и Брайс Уокер!              Зал взорвался аплодисментами. Кэт завизжала где-то в толпе, Шерри засвистела, а Кристина захлопала так, что у неё слетел браслет с запястья.       Я повернулась к Брайсу. Он смотрел на меня и улыбался — той самой улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание ещё в сентябре, когда он был просто капитаном бейсбольной команды, а я — просто новенькой.       Мы вышли на сцену. Скотт надел мне на голову диадему — пластиковую, но с блестящими стразами, похожую на корону принцессы. Брайсу досталась мужская пластиковая корона. На секунду мы стали похожи на сказочных короля и королеву, сошедших со страниц рождественской книжки. Брайс взял меня за руку и поднял её вверх — и зал снова взорвался криками и аплодисментами. — Теперь вся школа знает, что мы пара, — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Мне казалось, они и так знали, — ответила я. — Теперь официально.       Он поцеловал меня. Прямо на сцене, под светом софитов и грохот аплодисментов. И в этот момент я поняла: прошлое осталось в прошлом. Тот страх, тот мальчик из шестого класса, те слухи — они больше не имели надо мной власти. Потому что сегодня, здесь и сейчас, я была Трис Арчер. Мне исполнялось шестнадцать. И я была капитаном бейсбольной команды, у меня были друзья, которые могли постоять за меня, и парень, который подарил мне золотую заколку, говорил, что декабрь — волшебный месяц, и помог отличить прошлое от настоящего. И он был прав.

***

      После бала Стивен заехал за мной. Всю дорогу домой я просидела, прижимая к груди корону и книгу от Зака, то и дело трогая серьги — новые, подаренные Брайсом, — и прокручивая в голове его слова: «Заявка одобрена». Этот вечер уже невозможно было превзойти.       Но дома меня ждал ещё один сюрприз. На кухонном столе стоял торт — бисквитный пралине со свечами. Мама и Стивен ждали меня, и, когда я вошла, они хором запели «Happy Birthday to You».       После того как я задула свечи и мы съели по куску торта, мама достала из серванта большой пакет. Внутри лежали две вещи: новый тёплый свитер — нежно-голубой, мягкий, явно дорогой — и джинсы, о которых я мечтала последние пару месяцев. Стивен подмигнул: — Это от нас обоих. Шмотки — это святое. Но главный подарок — у мамы.       Мама протянула мне старую книгу в потёртом тёмно-зелёном переплёте. Корешок был потрескавшийся, уголки страниц пожелтели от времени, но на обложке ещё можно было разобрать золотое тиснение: «Adam Mickiewicz. Ballady i romanse». — Это сборник баллад Мицкевича, — сказала мама тихо. — Ей больше ста лет. Она передавалась в нашей семье от матери к дочери. Моя прабабушка читала её своим детям в Варшаве. Моя бабушка — моей маме. Моя мама... — она запнулась, и я увидела, как её пальцы сжались на краю стола. — В общем, теперь она твоя.       Я взяла книгу в руки. От неё пахло старыми страницами, воском и чем-то ещё — может быть, лавандой. Я осторожно открыла её и увидела на форзаце надпись по-польски, сделанную выцветшими чернилами. — Что там написано? — спросила я. — «Pamiętaj, kim jesteś», — прочитала мама.       Я смотрела на книгу и чувствовала, как внутри что-то разворачивается — тёплое, огромное, невыразимое. Мама никогда не говорила про Польшу. Никогда не рассказывала про семью. Все эти годы прошлое было закрытой дверью, а теперь она сама приоткрыла её — специально для меня. — Спасибо, — прошептала я, и голос сорвался. — Мам...       Она обняла меня, и мы стояли так долго — мама, я и Стивен, который положил руку мне на плечо и молчал, но его молчание говорило больше любых слов.       Позже, уже лёжа в кровати, я всё ещё чувствовала на губах отголосок того поцелуя — последнего, на сцене, под грохот аплодисментов и свет софитов. Платье висело в шкафу, аккуратно расправленное, диадема лежала на тумбочке рядом с заколкой и серьгами от Брайса, а телефон молчал — все сообщения в чате «Биты и блёстки» были прочитаны, обмен впечатлениями давно закончился. Девчонки наверняка уже спали. А мне не спалось — слишком много мыслей крутилось в голове, и только сейчас, в тишине поздней ночи, появилось время подумать.       День получился... странным. Нет, не странным — сложным. Как ария, в которой смешались все регистры, или какое-нибудь остросюжетное кино. Я проснулась с грязными волосами и в розовом свитере, а закончила вечер в тёмно-синем платье и короне королевы бала. Между этими двумя точками поместились: золотая заколка в шкафчике, насмешка Хлои, счастливый смех команды, стычка с Люком и Маркусом, признание Зака, серьги и новость о бюджете от Брайса, свитер с оленем, медленный танец — и поцелуй, который чуть не разбил меня на части.       Я перевернулась на бок и уставилась в тёмный потолок. Когда Брайс поцеловал меня там, в центре зала, я на секунду перестала быть собой. Вернулась туда — в шестой класс, на зимний бал, где другой парень, с другим именем, поцеловал меня впервые и превратил мою жизнь в ад. Я думала, что забыла. Я думала, что четыре года — достаточный срок, чтобы похоронить прошлое. Но триггер сработал мгновенно, как выключатель: медленная музыка, чужие губы — и вот я уже не шестнадцатилетняя Трис Арчер, королева бала, а двенадцатилетняя Беатрис Левандовска, которую через день назовут «польской шлюхой» и будут смеяться за спиной до конца учебного года.       Но сегодня всё закончилось иначе. Потому что Брайс заметил. Он не сделал вид, что ничего не происходит. Он не отмахнулся, не сказал «тебе показалось». Он вывел меня из зала, сел рядом и спросил: «Расскажи». И я рассказала. Всё, что держала в себе годами. Про Брайана, про слухи, про красную помаду, про ту девочку, которой я была и которой боялась снова стать. И он не испугался. Не отвернулся. Он нашёл слова — именно те, которые мне нужно было услышать: про красную помаду, которой сегодня не было, про друзей, которые теперь у меня есть, про то, что этот день — другой. И я вдруг поняла: триггеры никуда не денутся. Они будут возвращаться — в самые неожиданные моменты, на самом пике счастья, когда ты меньше всего к ним готова. Но теперь у меня есть кое-что, чего не было тогда. Люди.       Брайс, который держит меня за руки и говорит: «Я никогда не сделаю тебе больно». Кэт и Кристина, которые устроили мне день рождения с самодельной растяжкой и шоколадным тортом. Вся команда — девять девчонок, которые сегодня встали стеной между мной и двумя придурками у автобусной остановки. Зак, который смухлевал на жеребьёвке, чтобы подарить мне книгу. Даже Хлоя с её «Ну точно Золушка» — и та была частью этого дня.       В шестом классе я была одна. Совершенно. Даже мама, которая должна была быть моей защитой, обрушилась на меня с криком. Мистер Прайор читал мне лекцию о «неподобающем виде». Брайан пускал слухи. А я молчала, потому что мне некому было рассказать.       Сегодня всё было иначе. Сегодня, когда триггер сработал, рядом оказался человек, который помог мне отличить прошлое от настоящего. И я справилась. Не одна — с ним. Но справилась.       Теперь я знала, кто поможет, если триггер сработает снова. Девятый урок был про доверие. Про любовь. Про смелость. Но в первую очередь — про людей. Про тех, кто остаётся рядом, когда тебя накрывает прошлым. Про тех, кто не пугается твоих слёз и не отмахивается от твоих страхов. Про тех, кто берёт тебя за руку и говорит: «Посмотри на меня. Тот день был другим. Здесь и сейчас — ты в безопасности».       Триггеры вернутся. Возможно, не раз. Но теперь я знаю, что делать: найти того, кто поможет отличить «тогда» от «сейчас». И если такого человека нет рядом — стать им для самой себя.       Я закрыла глаза. За окном шёл снег — тихий, мягкий, укрывающий землю белым одеялом. Где-то там, в гостиной, всё ещё горели огоньки на ёлке. Завтра будет Wigilia, послезавтра — Рождество. А сегодня, в последние минуты моего шестнадцатого дня рождения, я чувствовала только одно: благодарность. За этот день. За этот бал. За людей, которые сделали его настоящим. И за Брайса, который сказал: «Я никогда не сделаю тебе больно». И я ему поверила.