Коммуналка дышит нашими поцелуями

Дверь тихо щёлкает и закрывается, а я стягиваю стоптанные, даже не зимние ботинки, которые мотают, кажется, пожизненный срок. Серый снег тает и льётся на скомканный коврик у порога, и я обреченно вздыхаю, глядя на это безобразие: баб Нюра опять будет ругаться. Она здесь самая бдительная и дотошная, когда дело касается чистоты нашей коммунальной квартиры. Устал, но не так сильно, как мог бы. Отработал всего двенадцать часов из положенных двадцати четырёх — редкая роскошь. Обычно после смены на скорой ноги гудят, а в голове всё ещё воет сирена вперемешку с чужими адресами, лицами и обрывками фраз: «дышит?», «давление низкое», «аккуратно, носилки». Сегодня — в разы легче. Взял частичный отгул, чтобы провести время с Ильёй. Такое случается нечасто. График у него непонятный: работа — из разряда «принеси-подай», да ещё и часы ставят как попало. Вот и видимся урывками, между сменами, усталостью и личными делами. Хватаемся за каждую свободную минуту, чтобы побыть вдвоём. Но так, чтобы не бросаться в глаза и не докучать остальным соседям. Мало ли. В таких местах слухи расползаются слишком быстро, а время сейчас неспокойное. Кроме нас самих никому нет дела до нашей любви. Только в случае, если любить будем тихо. Прыгаю в тапки и иду на кухню. Кивком здороваюсь с внучкой бабы Нюры. Девчонка тут же соскакивает со стула и, пискнув неловкое: «здрасте, дядь Жень», исчезает в комнате бабушки, прижимая к груди растрёпанную пучеглазую куклу. Чиркаю спичкой, включаю газ, ставлю чайник и снова выхожу. Есть хочется зверски, но хочется — с Ильёй. Даже если он уже поужинал, пусть просто посидит рядом. Из ближайшей комнаты приглушённо играет блатняк. Что-то про хрустальную вазу, зону, чужую жизнь, прожитую мимо, и… дальше не слышу. Песня захлёбывается шипением — ей тоже тесно в этих стенах. Через пару секунд музыку перекрывает ругань: кажется, женщина за соседней дверью снова кричит на сына — то ли из-за не сделанных уроков, то ли потому, что гулял долго. Коммуналка дышит звуками, выдыхая смесь затхлости, хлорки и вчерашнего супа. Это место, где личное пространство стёрто, а значит — чувства слишком часто оказываются на виду, даже если о них молчать. Прекрасно это понимаю, но всё равно не захожу в свою комнату, сразу иду в конец коридора, туда, где живет Илья, хотя знаю, насколько это подозрительно. Стучу. Сначала аккуратно, только костяшками, будто скрываюсь за чужими разговорами, кашлем и скандалами. Потом сильнее. Глухой звук расползается по коридору слишком громко. До неприличия громко. — Илья, — зову вполголоса, но никто не отвечает. Ещё раз стучу, уже с раздражением, каким-то липким стыдом и моросью пота на висках от волнения. В одной из комнат что-то падает, а я машинально оглядываюсь. Знаю — никто на меня не смотрит, но это пока. Осторожно, почти беззвучно поворачиваю ручку, однако дверь заперта. Странно, Илья должен был вернуться раньше. И тут из кухни доносится пронзительный свист. Точно, чайник. Свист продолжает резать уши, а я возвращаюсь обратно: выключаю газ и ставлю чайник на холодную конфорку. Действия совершенно машинальные, как на вызове — руки сначала делают, голова только потом думает. — Ну и где ты?.. — негромко говорю в пустоту кухни, некрепко сжимая ручку. Стою так некоторое время и только потом, признаваясь самому себе, что мне тревожно, отбрасываю идею с чаем и выхожу в коридор. Паники нет, лишь мерзкое обволакивающее чувство — точно такое же, которое обычно появляется за секунду до того, как диспетчер называет адрес. Каждый раз боюсь, что… Телефон висит на стене, рядом с комнатой бабы Нюры. Старый, пожелтевший пластик, с закрученным, вечно путающимся шнуром. Набираю номер забегаловки Ильи по памяти. Он сам записал его мне в блокнот «на всякий случай». Ну а я уже запомнил. Так же «на всякий случай». Гудки тянутся медленно, один за другим. На пятом по счёту на том конце провода отвечают: — Алло, — голос незнакомой девушки почти срывается. — Здравствуйте, — говорю тихо. — Э-эм… у вас Илья работает. Он сегодня должен был уже закончить. У него всё в порядке? В трубке повисает пауза. Слышно, как незримая собеседница выдыхает. А мне от этой паузы только тревожней. — Он… э-э… тут просто… — начинает и тут же сбивается. — Ну-у… как сказать… На фоне слышны глухие голоса, шорох и рваный шёпот Ильи: — Нин, ну не надо… — звучит хрипло, но очень настойчиво. — Скажи, что всё нормально. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю: мне мгновенно становится спокойнее, несмотря на понимание, что нихрена там не нормально. Илья врёт, но по крайней мере врёт живой и ещё способный на это. — Илья? — произношу имя чуть громче, наклоняясь к трубке, будто это поможет сократить расстояние и Илья меня услышит. Но он и правда слышит. — Жень, — откликается сразу. — Всё хорошо. Задержался немного, скоро буду дома. Я не спрашиваю о том, что его задержало, знаю — бесполезно. Однако сейчас мне хватает просто его родного голоса. — Ты цел? — решаю уточнить хотя бы это. — Да-да, не волнуйся, — представляю, как Илья по ту сторону трубки торопливо кивает головой. — Всё, я побежал, а то на метро опоздаю. Понимаю, что больше подробностей из него не вытяну, поэтому просто прощаюсь. — Хорошо, — говорю. — Я дома. Жду тебя. Илья угукает в ответ, и связь обрывается. Я медленно вешаю трубку на рычаг и некоторое время просто смотрю на круглый диск с цифрами, который только что прокручивал, набирая номер. Тревога всё ещё со мной, но меняет свою форму: становится не болезненной и беспомощной, а глухой и сосредоточенной. Главное, что Илья жив и не влип в неприятности, как обычно. Всё остальное переживём.

***

Время половина первого, и Илья врывается в квартиру. Щёки раскраснелись от мороза, шарф в пушистую полоску, покрытый крупицами снега, почти размотался и открывает горку кадыка, натянутого бледной кожей. Я выхожу встретить, как только слышу скрежет ключа и первый оборот в скважине, а Илья с самого порога падает в мои руки. Падает, чтобы скрыть то, что я уже увидел. Губа разбита и опухла, на скуле, поверх милых веснушек, царапина, а чуть ниже наливается синяк. Пока ещё небольшой, но обещающий стать заметней. Понимаю — Илья спешил со своей привокзальной забегаловки, чтобы успеть на последний поезд и в мои объятия. А сейчас он спешит уткнуться лбом мне в плечо, наивно полагая, что если прижмётся крепче, то я перестану быть врачом и стану слепым. Тихонько хлопаю по лопаткам, скрытым объемным потрепанным пуховиком, а сам машинально оглядываюсь в сторону дверей и прислушиваюсь к дыханию коммуналки вперемешку с тем, что обжигает мне шею. — Давай в комнату, пока никто не увидел, — шепчу, отворачиваясь от глубины коридора. Все в курсе, что мы дружим. Но без подробностей, насколько тесно. Илья кивает в моё плечо и торопливо от него отлипает. Потом разворачивается, с секундной заминкой прихватывает меня за запястье и тащит к себе в комнату. Я с тревогой вслушиваюсь, пока мы идём, и пока коридор медленно нас сжирает, придавливая стенами и дверьми вместо зубов. Тихо. Даже блатняк у блатного соседа молчит — слишком поздно для песен про небо в клетку над зоной. Мамашка перестала отчитывать непутёвого сына, а баб Нюра с внучкой уже спят. Режим всё-таки. Дверь глухо за нами закрывается, щеколда звякает чуть звонче. Свет мы не включаем, чтобы не привлекать внимания даже к горящему тусклым жёлтым окну. Да, абсурд, но и мне, и Илье от этого легче. Илья разматывает остатки шарфа, выбирается из пуховика и тут же швыряет всё это добро на бордовое жаккардовое покрывало с уродливыми вензелями. — Клянусь, я не специально, — он говорит тихо, но эмоционально. И руками машет громче слов. — Я не нарывался, не хамил, не… ничего я не сделал! Правда, Жень. Я устало вздыхаю. Устало, потому что отчасти верю. В наше время люлей можно отхватить просто потому что. — Садись, — указываю на кровать. Илья послушно садится, трогательно складывает ручки на колени и хлопает своими длиннющими ресницами в попытке меня задобрить или хотя бы чуточку отвлечь. Я подбираю разбросанные вещи и почти аккуратно нагружаю ими стул в углу. Затем подхожу к столу и открываю ящик — знаю, где аптечка, ведь сам её туда засунул. Для Ильи, но, по сути, для себя. Ну чтобы лишний раз не ловить взгляды, бегая по коридору при подобных случаях. А подобные случаи с Ильёй происходят слишком часто. Возвращаюсь к кровати и опускаюсь рядом. Из аптечки достаю перекись, вату и мазь Вишневского. — Сиди ровно, — говорю тихо, откручивая белый колпачок. — И не дёргайся. Илья чуть приоткрывает рот, глядя на меня. Но сидит смирно, не увиливает — делает всё, как было сказано. А я смачиваю ватку перекисью и осторожно касаюсь припухшей губы. — Щиплет, — Илья констатирует спокойным голосом, хотя сам всё равно дёргается. — Терпи, казак, атаманом будешь, — отвечаю выражением, которым в детстве от боли меня отвлекала мама. — Ещё «До свадьбы заживёт» скажи, — Илья хихикает, а значит, жить будет. Я закатываю глаза от его ребячества, но лишь скрываю этим свою улыбку. — Не вертись, — возвращаюсь в рабочий тон и суровую реальность, придерживая Илью за подбородок, чтоб не дрыгался. — И не паясничай. Перекись шипит, вспенивается, смывая кровь. Ранка неглубокая, на самом деле всё в порядке, но лучше не относиться к этому с халатностью — Илья обрадуется и на радостях побежит искать приключения и собирать новые шишки. А так хотя бы видит, что я волнуюсь. — Рассказывай, — говорю, не поднимая взгляда и чуть расслабляя пальцы на его подбородке, касаясь кожи уже нежнее. Илья молчит пару секунд. Потом вздыхает. — Нинку начали лапать, — говорит тихо, будто стыдясь самого факта: — Такие мужики… немолодые, солидные, в пиджаках, знаешь, этих… — он морщится, подбирая слово, — блестящих, малиновых. С пузами, золотыми перстнями и импортными часами. Я киваю, пока картинка в голове складывается сама. — Сидели шумно, — Илья продолжает: — Деньги на столе, водка рекой. Говорили громко, мат через слово. Такие обычно не одни приезжают, у них всегда кто-то в стороне трётся. — Только не говори, что полез её защищать… — Да никуда я не полез, — Илья торопливо и с глубокой серьёзностью отвечает, но вся его серьёзность рушится за секунду одной лишь фразой: — Поднос с оливье и водкой — так себе аргумент против ножа-бабочки. — Там был нож? Наверное, всем известен фразеологизм «глаза на лоб полезли». Ну вот у меня сейчас буквально такая нелепица на лице творится. — Жень, я образно. — Илья недовольно закатывает глаза, раздражённый, что его шутка не разрядила обстановку. — Не доставали они ничего. Просто… по ощущениям. Такие всегда с собой носят. Перекись заканчивается, и я меняю вату, аккуратно касаясь скулы. Илья снова морщится, но терпит. — Я вообще слова лишнего не сказал, — он понуро пытается опустить голову, однако я не даю этого сделать. — Подошёл, говорю Нинке: мол, давай поменяемся столиками… Илья замолкает и смотрит на меня, широко распахнув голубые глаза. И я едва держусь, не позволяю себе пойти на поводу у этого взгляда, не поддаюсь немым уговорам придвинуться чуть ближе, чтобы поцеловать разбитые губы. — И? — вздыхаю, подталкивая к ответу. — А они… — Илья нервно пожимает плечами. — Один так усмехнулся мерзко и говорит: «А ты кто такой вообще? Где баба? Чё ты тут решаешь?» Голос у Ильи меняется — становится чуть более глухим. — Я сказал, что начальство так велело. А он мне: «Ты мне тут не втирай. Веди сюда, или щас объясним по-другому». Я стискиваю зубы, но молчу. Только ваткой тру излишне сильно. — Я ничего не сделал, Жень, — Илья повторяет. — Честно. Я уже хотел отойти. А второй… — он запинается. — Второй сзади толкнул. Ну и понеслось. Я снова меняю вату: острой необходимости в этом нет, но, кажется, мне просто нужно занять чем-то руки. — Сначала кулаком в нос, — Илья продолжает. — С ним всё в порядке, не переживай, кровь быстро остановили, — поспешно добавляет, заметив мой взгляд. — С ватками в ноздрях походил пять минут, и всё. А это… Его пальцы скользят по моим, обрабатывающим скулу. — Уже когда об стол приложили. Но я там удачно вывернулся и легко отделался. Я киваю и задерживаю пальцы на лице Ильи ещё немного. Лишь бы продлить касания и его мягкие поглаживания по моим фалангам. Мне непросто даётся всё это слушать, но не стоит разводить панику из-за обычной царапины. Даже если эта царапина на самом красивом лице, которое я только видел. Наконец убираю пальцы и достаю мазь Вишневского из той же аптечки. Запах моментально заполняет комнату своей тяжестью. Зависает в воздухе и липнет к обоям так, что хочется сразу открыть окно. Но этого мы делать не будем. Холодина такая. — Фу, — Илья кривит губы. — Она же воняет. — Зато помогает, — отвечаю. — И не огрызается. Илья фыркает, а я аккуратно наношу: мажу сначала губу, потом скулу, мягко ощупывая подушечками пальцев. Примерно минуту мы молчим. Я заканчиваю целебные манипуляции, убираю аптечку в сторону и только тогда смотрю на Илью прямо. Когда его губы в крови, внешне я сдержан. Однако внутри трясёт сильнее, чем в девяносто первом, когда к нам залезли бандиты и выставили с матерью и младшей сестрой босиком на мороз, пока обносили квартиру. Обносить толком было нечего, но уроды нашли, чем поживиться. Хорошо, что обошлось, и ни мать, ни сестру не тронули. — Илья, я просто прошу тебя не нарываться, — говорю спокойно, даже не отчитываю. — Да я не нарывался, — всё равно упрямится. — Я просто… — Ты будто совсем ничего не понимаешь… — перебиваю и аккуратно беру его за руку, чуть сжимая поперёк ладони. Конечно, он всё понимает, однако по-другому не может. И даже ведь не геройствует, просто не выносит несправедливости. — Если я младше тебя и с деревни — не значит, что тупой, — бурчит, но руку не вырывает. Не тупой. Но, видимо, бессмертный. И не с деревни, а из посёлка городского типа. Приехал сюда, потому что там совсем с работой плохо: местный завод встал, смены урезали, денег нет, а семье помогать нужно. Никаких грёз о покорении северной столицы, только вынужденная мера. Снял комнату у тётки за небольшую плату, и вот: ни романтики, ни перспектив, сплошное выживание. — Илюш, — шепчу ласково. Редко его так называю. Часто не надо — привыкнет, перестанет осознавать ценность момента и серьёзность ситуации. — Я просто боюсь, — продолжаю чуть громче: — Что однажды приеду на вызов, а там ты. Устало тру переносицу и отпускаю руку Ильи. — Ладно, налью нам чая, — встаю с кровати, не глядя на него и желая быстрей уйти от продолжения разговора. Потому что сам немного тушуюсь после сказанного. И боюсь, что такое реально может произойти.

***

Я возвращаюсь в комнату с бутербродами из докторской, сливочного масла и чёрного хлеба и двумя кружками чая на металлическом подносе с хохломой. Илья стоит у окна, приоткрыв форточку. Курит, оперевшись плечом о скрипучую раму, дым тянется вверх, а пепел летит в забитую окурками банку из-под огурцов. — Всю мазь размазал по своей «Приме», — ворчу, оставляя поднос на столе. — Вообще-то по твоему «Беломору». Я вчера стрельнул, — Илья усмехается и демонстративно затягивается, глядя на меня. — И хрен с ней, с этой мазью. Я сажусь на стул напротив окна и, не дожидаясь, пока он докурит, откусываю внушительный кусок от бутерброда. Так и не поел ведь — нервничал, ждал, измерял бесшумными шагами кухню. Немного ёжусь от морозного ветра, который Илья впустил в комнату, чтобы хоть немного притупить вонь от папирос. Натягиваю рукава толстого свитера на костяшки и смотрю, как Илья тушит бычок, почти сразу хватаясь за ломоть хлеба с колбасой. Даже не садится, просто впихивает в себя ночной-перекус-фактически-ужин. Тоже, видимо, дико голодный. — Ты извини, фто заштавил волнофаца, — говорит с набитым ртом и закрывает окно. — Прожуй, — усмехаюсь и делаю тёплый глоток из кружки, где плавают мелкие соринки заварки. Илья послушно, но быстро двигает челюстью, торопясь скорей проглотить. — Всё нормально, главное, что ты цел и невредим, — всё равно отвечаю на его прожёванное извинение. А сам невольно думаю, что было бы со мной, случись что. Например, если бы нож-бабочка не оказался плодом воображения Ильи. Не могу даже мысли о подобном допустить. Илья доедает бутерброд, кидает растерянный взгляд на окно и решает плотно задернуть шторы. А затем подходит ко мне со спины. Слегка наклоняется, ластится, потираясь своей гладкой щекой о мою с трехдневной щетиной. Собирался побриться, но забыл. То работа, то учёба, то Илья. Не до лезвия совсем. — Колешься, — он бормочет, но не отстраняется. — Потерпишь, — я тихонько хмыкаю и поглаживаю свободной рукой его по щеке. Илья фыркает и тянется через меня к подносу, чтобы взять вторую кружку. Потом отходит и садится на краешек кровати, вытягивая ноги и поджимая пятку под бедро. Отхлёбывает чай осторожно, маленькими глоточками, проверяя, не обожжется ли. Некоторое время мы едим молча. Я смотрю на Илью исподлобья, украдкой, взглядом замирая на подбитой губе. Он тянется за вторым бутербродом и ест уже не так торопливо, но по-прежнему жадно, иногда поднимая на меня глаза, а потом тут же их опуская, будто извиняясь за голод, за поздний приход, за травмированную губу, за всё сразу. От этого вида меня тянет в прошлое. Помню, как Илья въехал сюда два года назад. Я уже жил тут некоторое время — комната почти моя, ведомственная. Что-то вроде награды за бесконечные смены, чужую боль и кровь под ногтями. Фельдшеров тогда не хватало, и начальство решило, что проще дать угол, чем искать людей, у кого есть жильё. А я ещё и учился на заочке — фактически перспективный кадр, нужный системе. Двенадцать квадратов облупленных обоев и скрипучего деревянного пола, узкое окно во двор-колодец и потрепанная пылью, временем и тисками стен мебель. Всё это стало моим. И когда появился Илья, я отреагировал спокойно — просто новое лицо в коммуналке. Периодически жители здесь меняются — ничего странного. Худой, бледный парень со старым рюкзаком и растерянной улыбкой. Он неловко здоровался со всеми подряд, будто боялся, что может не понравиться. Вот только он всем нравился — аура такая, притягивающая, что ли. Даже баб Нюра почти моментально записала его во «внучки». Ну а что? Илье восемнадцать тогда только стукнуло, а выглядел и того младше. Я понял сразу, что мы слишком разные. Я — на пять лет старше, с ночными дежурствами, хронической усталостью, привычкой держать дистанцию и осторожностью, вшитой под кожу. И он — живой, порывистый, с какой-то неуместной мягкостью в глазах, которую хотелось либо защитить, либо спрятать подальше от этого мира и давления стен коммунальной квартиры. Но сблизились мы, на удивление, быстро. Мелочи и общий быт в этом подсобили: один чайник на всех соседей, очередь к плите и в душ, чужие кастрюли с коряво выцарапанной подписью на дне и сигареты на кухне поздно ночью. Тогда, когда дневной шум наконец стихал — мы вместе оставались за обеденным столом, разговаривали на грани с шёпотом, чтобы не разбудить всяких баб Нюр и прочих бдительных хранителей порядка. Беседы о пустяках: о погоде, работе, о том, где молоко подешевле. Ничего особенного, но хотелось, чтобы ночь не заканчивалась, а острое плечо под домашней футболкой придвинулось ближе и коснулось моего. И бутерброды эти — с колбасой, маслом и хлебом. Самые простые, но Илья ел их так, будто ничего вкуснее в жизни не пробовал. Тогда я впервые поймал себя на том, что не могу отвести взгляд и смотрю — на руки, на лицо, на то, как двигаются губы, как морщится нос, если масло слишком холодное. Потом мы стали дольше задерживаться в коридоре, провожая друг дружку до дверей. Каждый раз находилась ещё одна фраза, ещё одно «кстати», ещё одна забавная история. Болтовню Ильи было не унять, да я и не старался. Голос приятный и прелестные ямочки на щеках от озорной улыбки. Уши мои самую малость розовели от звуков, а глаза замыливались и не могли оторваться от губ. А дальше… дальше просто однажды оказалось, что он сидит у меня на кровати — слишком близко для обычных соседей, для друзей и для всех разумных объяснений. А я даже не пытаюсь отодвинуться. Тот неловкий поцелуй очень даже помню. Илья скорее клюнул меня в щёку, чем поцеловал по-настоящему, и тут же отвернулся, вспыхнув до корней своих кудрявых волос. Точнее он хотел отвернуться, но я ему не позволил. Потому что назойливые мысли о чём-то подобном уже давно крутились в моей голове. Я упорно их отгонял — а они, оказывается, просто дожидались своего момента. — Бутеры, кстати, мне так сильно нравятся только потому, что ты резал. Не думай, что я с голодного края. — Илья тогда признался, чем изрядно меня рассмешил. Практически до колик в животе. Потом мы были вместе. Но тихо, осторожно и без глупостей. Таким, как мы, ведь нигде не рады. Будто этим можно заразиться, как гриппом, — по воздуху, если слишком близко подступить. Поэтому мы прятались. Не ночевали вместе, даже когда хотелось. Расходились по разным комнатам, перестраховывались так, что иногда даже не смотрели друг на друга при посторонних. Порой доходило до смешного. Я ловил себя на том, что нарочно повышаю голос, когда мы на кухне и говорим о совершенно бытовых вещах, вроде: «какие вкусные щи приготовила баб Нюра» или что «зимнюю куртку давно пора менять, а не зашивать каждую новую дырку». Специально, чтобы все слышали: «Дорогие соседи! Из общего у нас только жилплощадь с комнатами по-соседству и происходящее в пределах этих стен. И когда мы уединяемся, мы не занимаемся чем-то неприличным, а обсуждаем старую одежду и супы». Я садился в дальний угол стола, когда ужинали вместе, чтобы случайно не прислониться коленом к Илье, не разрешал ему у всех на виду курить мои сигареты и пить из моих кружек. Даже свои ботинки ставил подальше от его. Илья тоже грешил подобным: то отшатывался от меня, если кто-то из соседей появлялся за спиной слишком резко, то прятал руки в карманы, чтобы ненароком не коснуться меня, иногда смеялся абсолютно невпопад или внезапно замолкал посреди предложения, видимо, понимая, что почти сболтнул лишнего. И лишь ночью, лишь за закрытой на все замки дверью мы позволяли себе большее. Настолько большее, что мурашки бушевали каждый раз, струясь по коже, беззвучные стоны с тяжёлым дыханием впитывались в пышные астры на обоях и тела липли друг к другу, срастаясь намертво всеми конечностями. Намертво, потому что мы знали — днём нас снова разберут на части и заставят делать вид, будто ничего не было. Поэтому только по ночам мы позволяли себе слишком многое. Такое, о чём при свете дня было даже стыдно думать. — …Жень, ты завис. Я чуть дёргаюсь, резко всплывая в реальность, когда слышу голос Ильи рядом. — Просто задумался, — шепчу виновато и скрываю взгляд действием — отставляю пустую кружку на стол. — Ага, и смотришь на меня так, будто я умираю. Действительно. Понимаю, что всё это время, пока блуждал по закоулкам памяти, смотрел на Илью. — От царапин и синяков ещё никто не умирал, — пожимаю плечами и сажусь рядом. Наши колени слегка соприкасаются. — Верно, но… Илья кидает в рот последний кусочек, жуёт и вместе с колбасой пережёвывает мысли, а я терпеливо дожидаюсь окончания фразы вопросительным взглядом. — …Может, всё-таки умираю, — делает небольшую паузу, робко смотрит на меня из-под ресниц. — И ты меня спасёшь. Только не этой своей вонючей мазью. Понимаю, куда он клонит, но притворяюсь, что не понял. — Губа ещё болит? — спрашиваю участливо и вскидываю бровь. Знаю — Илью бесит, когда я не разобрал намёка и полез с лишней в эту минуту заботой. Но у меня две причины так поступать: эта, чтобы слегка подтрунить над ним, и другая. Собственная досада: хочу того же, но очень стыжусь признаться. Илья краснеет и вздыхает, однако не отступает: — Болит. Перестанет, только если ты поцелуешь. — Только так? — тянусь к нему, скрывая лёгкое волнение в голосе, и укладываю ладонь на угловатое колено. — Ну-у… — он не договаривает, смущается, но смущение прячет в поцелуе. Я отвечаю сдержано, однако без холода. Холода хватило, пока Илья проветривал комнату, предварительно надымив. Он осторожно касается губами, потом смелее — языком скользит глубже, оглаживая зубной ряд, и только тогда я сдаюсь. Легонько прикусываю кончик — не до боли, скорее бережно. Губы у него и без того пострадали, хватит на сегодня ранений. На моём языке остаётся слабый, терпковатый привкус мази. Запах тоже слегка ощущается — въедливый, узнаваемый, совсем не «поцелуйный», но меня всё устраивает. Я притягиваю Илью ближе, и он мягко подаётся вперёд, коленкой упираясь мне в бедро. Мы целуемся неспешно, но почти не прерываясь на дыхание. Я немного напряжён и кожей ощущаю чужое напряжение: мы оба прислушиваемся к коридору, к кухне, к соседским дверям. Коммуналка никогда не спит полностью — просто затаивается. А комнаты здесь, по сути, — условность. Убежище, в котором нельзя быть всецело скрытым. Только негромким. Я провожу ладонью по спине Ильи, поднимаясь выше, к шее и ласково перебираю позвонки. Его пальцы находят мой свитер, сминают ткань, слегка задирают. Мы с трудом отрываемся от губ, освобождаемся от свитеров, оставаясь в майках. До конца никогда не раздеваемся — привычка, часть осторожности. Ещё один мнимый слой защиты от чужих взглядов, даже если дверь заперта. Потом мы вместе, не сговариваясь, ложимся в кровать, лицом друг к другу. Илья прерывисто дышит и с дрожью в пальцах тянется к застежке на моих брюках. А я — к его. Получается неловко, с лёгкой суетой и осторожностью одновременно. Я освобождаю его от ткани и мягко сжимаю ладонью. Илья всхлипывает — коротко, неожиданно, так, что мы оба вздрагиваем, пугаясь звука, но тут же заглушая его поцелуем. Целуемся пылко — меньше нежности и благоразумия, больше страсти и жадности. Руки двигаются сами: ищут, находят, снова теряют ритм и снова за него цепляются. Я подаюсь ближе, и между нами почти не остаётся расстояния. Мы касаемся друг друга там, трёмся скользко и горячо, и я больше ни о чём не могу думать. Потом я перемещаю руку, пытаясь удержать нас обоих в одном движении. Илья неловко подстраивается, помогает кистью. Ритм получается рваный, но чувства от этого лишь острее. Я отрываюсь от губ и слегка запрокидываю голову, он прячется мне в шею, щекоча рыжевато-светлыми завитушками волос. Чувствую горячее дыхание, сжимаю крепко зубы, с трудом подавляя стон. — Я сейчас… — Илья шепчет едва слышно, дрожа всем телом и не договаривая до конца. — Давай, — утыкаюсь беззвучным шуршанием слов в волосы и продолжаю двигать рукой. — Не так, — он выдыхает глухо, почти сердито. И в этом выдохе слишком многое: упрямство, стыд и лёгкое раздражение на себя же за чувства и слова, что всё-таки вырвались. Я слышу это отчётливо и потому тоже робею, будто нас застукали даже за закрытой дверью. Чуть замедляюсь, краснею, кажется, всей кожей, и просто отпускаю нас с липким звуком. Вязкая тишина повисает в воздухе, чересчур громкая для тесной коммунальной коробки. — Ляг на спину, — неловко приподнимаюсь, справляясь со смущением и отводя глаза, освобождаю чуть больше места. Илья слушается, и мы меняем позицию: сначала я нависаю сверху, кратко целую снова в губы и выпрямляюсь. Его брюки неслышно шелестят под моими пальцами, затем оседают на полу. Свои я не снимаю до конца — оставляю на бёдрах. Отчаянно хватаюсь за рамки приличия, которых давно уже нет. Илья разводит ноги слишком открыто, почти вызывающе и отводит в сторону взгляд, сам пугаясь собственной откровенности. В потемневших синих глазах желание, от которого не сбежать, даже если их отвести. Мне становится труднее дышать, и на секунду я прячусь, наклоняясь за аптечкой с тюбиком вазелина. Растираю содержимое по пальцам и возвращаюсь, бережно касаясь Ильи там. Движения уверенные и знающие, но мне самому неловко от этих знаний. Мы друг у друга первые. Я у него в принципе, он у меня… ну… в таком плане. И всё же это происходило между нами очень много раз. Но каждый из них как первый. Наверное, потому что ощущается чем-то запретным, хоть мы ничего плохого и не делаем. Впрочем, стрелять в людей вот запрещено, но вряд ли бандиты в начале 90-х этого стеснялись. Я аккуратно, густыми мазками веду внизу, а Илья настырно смотрит в потолок. Потом он слабо дёргается, когда я погружаюсь пальцем внутрь. Здесь всегда нужно чуть больше времени, чем хотелось бы. На всё: на дыхание, на прикосновения, на то, чтобы перестать оглядываться на стены, задёрнутые шторы и дверь, запертую на щеколду. Илья сглатывает почти неслышно и пальцами находит простынь. Ладони скользят, сминают тонкий, выцветший ситец, шуршащий под нами. Он напрягается и сбивчиво дышит, цепляясь даже не за ткань, а за состояние — если отпустит, то станет отчётливо видно, чего он на самом деле хочет. Когда напряжение понемногу отступает, Илья, наконец, смотрит на меня: смущённо, робко, но доверчиво. Я понимаю его без слов, убираю руку и склоняюсь вплотную, прижимаясь бёдрами. — Тише, — шепчу, дыханием расползаясь по мочке уха. Илья не громкий, это просто напоминание для нас обоих. Он кивает и прикрывает глаза дрожащими ресницами. Я медленно двигаюсь, давая время привыкнуть не только телу, но и к мыслям, что мы снова это делаем. Илья вдруг тянется ко мне, обвивает шею и жмётся лбом в плечо. Безмолвно просит не спешить и одновременно не останавливаться. Я обнимаю его крепче, губами касаюсь виска. Никуда не тороплюсь, но и не замедляюсь. Мы двигаемся вместе, подстраиваемся друг под друга дыханием. В комнате становится тесно от тепла наших тел и слишком слышного воздуха между вдохами. Старая кровать начинает предательски скрипеть, и у меня сердце бухает куда-то к желудку. Я на мгновение замираю, даже не дышу теперь вовсе. Представляю, какой страх сейчас затаился в моих глазах. Илья быстро улавливает настроение и тоже замирает, переставая двигаться мне навстречу. — Все спят, — в его тихом голосе дрожь. Илья будто сам не верит в то, в чём меня убеждает. Убедить не получается, но я всё равно киваю и выбираю скрип кровати, хриплые вздохи и его руки на моих плечах. Мы пытаемся не обращать внимания, пытаемся довериться друг другу, и это тяжко, но получается. Не знаю, сколько мы ещё так движемся, оставаясь одним целым, но стыд потихоньку уходит. Не до конца, просто очень глубоко — туда, где уже не мешает. Я чувствую, как внизу всё сводит, настолько, что прикусываю губу, чтоб не выдать себя звуком. Мир сжимается до неровной частоты пульса, до горячей ладони чуть повыше лопаток, до моего имени, которым Илья почти беззвучно всхлипывает. Всё происходит практически одновременно. Я пачкаю простынь, он пачкает майку. Кровать больше не скрипит. Коммуналка снова дышит, но мы в ней теперь не задыхаемся. Потому что делимся воздухом друг с другом: скрываемся за долгим поцелуем, не расцепляясь. Я глажу волны волос, отрываюсь от губ, своими касаюсь всего лица: поцарапанных скул, гладкого подбородка, веснушек, кончика носа. Илья прикрывает глаза, но не потому, что стыдно. Потому, что хорошо, расслабленно и спокойно внутри. Понимаю его без единого слова, ведь мне сейчас так же. А потом просто сползаю с влажного тела и укладываюсь рядом. Сам такой же влажный. Дальше мысли идут слишком приземлённые. Я обреченно думаю о том, что толком не подготовился: не принёс заранее смоченное водой полотенце, чтобы обтереться после. А сейчас устраивать беготню по коридору слишком опасно. Все, конечно, спят, но тишина здесь обманчива. И всё равно я счастлив. Илья прижимается ко мне боком, кладёт голову на плечо. Я целую его в макушку и укрываю нас байковым одеялом, выдернутым откуда-то из-под ног. — Жень… — он шепчет, почти не открывая рта. — Я здесь, — отвечаю так же тихо. Илья сжимает пальцами край моей майки, и мы лежим так некоторое время. Я смотрю в потолок, прислушиваюсь к чужому ровному дыханию рядом. — Ты останешься? — Илья говорит негромко, повернув голову и касаясь губами моего плеча. В его голосе почти мольба, и я не могу ей противиться, несмотря на риск и явное безрассудство. — Останусь. Буквально слышу, как Илья улыбается. Конечно, я ведь никогда у него не оставался на ночь, а он у меня. — Спи давай, — бурчу вроде недовольно, а сам немного смущён. — Спокойной ночи. Илья продолжает улыбаться, а я эту улыбку подхватываю и растягиваю на своих губах. — Спокойной, — шепчу и мягко целую его в висок. Потом я ещё долго корябаю глазами штукатурку и думаю о том, что завтра схожу в душ и снова уйду в свою комнату. Что утром мы поздороваемся на кухне, как всегда. Что дом продолжит жить обычной жизнью, даже не представляя, что в одной из комнат двое людей просто пытались любить. Илья засыпает первым. Я понимаю это по размеренным вдохам, по тому, как его пальцы расслабляются, выпуская белый рифлёный хлопок. А я просто лежу и слушаю, как он дышит. И понимаю, что ради него, ради этой тишины и ради этого спокойствия, я готов на всё. Готов не спать сутками, изредка перехватывая наши встречи, разговоры и поцелуи, готов лечить каждый его синяк, ссадину и шептать всякое в разбитые губы, готов молчать и быть осторожным хоть всю жизнь. Готов на всё, лишь бы Илья был рядом.