Chuuya!!! on Ice #3: С Новым годом

      Два дня Чуя жил от тренировки до тренировки и изматывал себя, покуда не начинало темнеть в глазах. Два дня он толком ничего не ел. Три ночи подряд он видел тяжёлые сны. Он перестал бегать по утрам.       За это время Чуя больше ни разу не побывал в больнице.       Но всё же случалось, что лучики света пробивались к нему сквозь этот кромешный кошмар. Они с Юан выбрались на долгую прогулку по набережной. Вместе помирились с Буичиро. Втроём они сходили в школу, чтобы узнать результаты экзаменов – Чуя получил почти наивысшие баллы по всем предметам этого триместра. Если он продолжит в том же духе, то сможет поступить в любой университет в стране.       “…”       Ацуши в их последнюю встречу на совместной тренировке слёзно извинялся за то, что накричал в тот злосчастный день – ну, может, это не самое светлое, что можно было вспомнить, да и Чуя не нуждался в его извинениях.       Сегодня, на третий день, по случаю кануна Нового года спортивный центр был закрыт. Однако, когда начало темнеть, Чуя, Мори, Коё, Кёка, Ацуши и Рюноске встретились у входа, одетые в кимоно и тёплые вещи сверху, в тряпичных медицинских масках, и медленно направились в сторону ближайшего буддистского храма.       Изредка они тихо переговаривались между собой, и только Кёка шла молча, держа Коё за руку. Оказалось, что в один из дней Мори возил Ацуши в больницу к Дазаю – тот, по словам мальчика, лежал с забинтованными руками и шеей, дыша через трубку в трахее с помощью аппарата для искусственной вентиляции лёгких, при этом хмурился, если слышал его имя или голос.       — Надеюсь, при Ацуши его не тыкали иголкой? — спросил он у Мори, уличив момент, когда остальные ушли вперёд.       — Ни в коем случае, — спокойно ответил тот. — К слову, Дазай вообще перестал на неё реагировать.       “Охренительно.”       Как и всегда, в это время территория храма был почти безлюдной. Чуя, Коё с Кёкой и Мори сразу подошли к монаху за одним из небольших крытых прилавков, чтобы купить палочки благовоний. Ацуши и Рюноске, держась на некотором расстоянии друг от друга, направились к одной из статуй Будды.       В самом храме было сумрачно и прохладно, но всё же теплее, чем снаружи. У каждой из стен под свитками с письменами и изображениями Учителей рядочком горели, как звёздочки, маленькие свечи. В воздухе переливался тонкий шлейф дыма от благовоний.       Они подошли к одному из алтарей и поставили свои палочки на свободные курильницы. Коё поставила палочку за Кёку. Мори зажёг лучину от одной из свечей, подпалил свою палочку и передал дальше. Чуя зажёг благовоние последним.       Все сложили руки у лица. Прежде, чем закрыть глаза, он заметил, как Кёка по очереди посмотрела на них и сделала то же самое.       — А теперь просто подумай о тех, кого больше нет рядом, — тихо сказала Коё.       Когда Чуя сам был маленький, она точно так же учила его поминать усопших. Однажды Коё случайно обмолвилась, что собирается пойти в храм в канун Нового года, а когда он начал её расспрашивать, то предложила пойти вместе. После первого же раза ему стало гораздо легче переживать своё сиротство. С тех пор они всегда ходили вдвоём. А год назад…              — Это… для меня? — Дазай удивлённо хлопал глазами.       — Ну да? — Чуя в недоумении изогнул бровь.       Он протягивал своему тренеру почтовую открытку с простым поздравлением, написанным тушью на обратной стороне. Не образец каллиграфии, конечно, но он старался. Чуя подписал и собирался раздать ещё несколько таких для других людей, как делал это год назад, и два назад, и три… Как это делали почти все, кого он знал.       — Я подумал, что мы уже почти три года работаем вместе, а я ещё ни разу толком не поздравил вас с Новым годом.       Что, на самом деле, было удивительно. Возможно, так было потому, что Чуя никогда не видел, чтобы Дазай сам с кем-то обменивался открытками, и решил, что тому эта традиция попросту не интересна. Ему вообще мало что было интересно. Что можно было сказать наверняка, так это то, что у Чуи что-то перещёлкнуло после событий двухнедельной давности. Его чуть не передёрнуло – воспоминания были ещё слишком свежи.       Дазай некоторое время тупо пялился на открытку в его руках, потом всё-таки забрал её и стал осторожно разглядывать, чуть склонив голову набок.       — Это что получается, — вдруг начал он, — мне придётся подписать для тебя ответную открытку?       Традиция подразумевала, что если открытки дарятся не одновременно, то нужно было обязательно ответить тому, кто вручил или отправил её первым.       — Не подписывайте, если не хотите, — Чуя пожал плечами. Не сказать, что ему было совсем уж всё равно, но чего-то такого он и ожидал. — Чего вы её так рассматриваете? Вроде не так уж криво.       — Не бери в голову. — Дазай достал из своей сумки-почтальонки записную книжку и спрятал открытку между её страницами. После этого он неожиданно посмотрел Чуе прямо в глаза и сказал: — Спасибо.       Было в этом что-то жуткое. Чуя отвёл взгляд.       — Да не за что.       Прежде, чем молчание стало бы неловким, он добавил:       — Не хотите завтра пойти в храм с нами?       И тут же об этом пожалел. Как по-идиотски получилось! “Вот вам открытка спустя три года, а теперь не хотите ли пойти с нами в храм поминать усопших?”. И это после того, что Чуя видел! Да даже если не поминать, то как? За компанию? С чего? Чем он думал?! Чего добивался?!       А Коё спросить, в конце концов?!       — Может быть, в другой раз. — Дазай даже не взглянул на него и скрылся в тренерской. Чуе оставалось только пойти домой.       Ну и хорошо, что Дазай отказался.              Другого раза не случилось. На этом можно было бы остановиться, но…              Через несколько дней, когда закончились праздники и они снова встретились перед тренировкой, Дазай достал из сумки записную книжку и вытащил из неё три бумажных карточки. Перебрав их, он, словно делая одолжение, протянул одну Чуе и совершенно безразлично произнёс:       — С прошедшим.       Чуя взял карточку. На вид и на ощупь – плотная, чуть шершавая бумага, вроде бы акварельная. На пустом пространстве чёрной тушью идеальным каллиграфическим почерком было выведено скромное поздравление.       Сердце припустило лишние удары. Несомненно, это была открытка.       Странно только, что Дазай передал её лицевой стороной вниз. Когда Чуя перевернул её, у него даже шея вытянулась от изумления.       — Ёп–       — Кхм!       На карточке цветной тушью был нарисован красноголовый журавль, стоящий на заснеженных пушистых сосновых ветвях. Было очевидно, что рисунок выполнен от руки – и всё же это было очень похоже на гравюру.       — Это Кацушика Хокусай? — вырвалось у него.       — А похоже?       — Очень, — Чуя, наконец, поднял глаза. Дазай смотрел на него, совершенно потерянный. Может, Чуе это только привиделось, но у того едва-едва порозовели щёки. — Вы… сами это нарисовали?!       — Мне было лень идти в магазин за открытками, — тот отвернул голову и провёл рукой по задней стороне шеи.       — А рисовать, значит, не лень было?! — Чуя повысил голос.       — Зато бесплатно! — Дазай повернулся обратно и сердито изогнул бровь. — Чего выпендриваешься? Могу забрать и найти более благодарного получателя.       — Обойдётесь! А… Вы сказали “открытки”. Вы ещё нарисовали?       Дазай вздохнул и потянулся к сумке.       — Для Ацуши и Рюноске, — сказал он и вытащил две оставшиеся карточки. На них были нарисованы такие же журавли в снегу, но один стоял под цветущей сливой, а другой – среди стеблей бамбука.       — “Три друга зимы”, получается?       — Я смотрю, ты человек высокой культуры, — Дазай усмехнулся и убрал карточки обратно.       Чуя скрестил руки на груди.       — Так это в школе проходят.       — Какой ты вредный, сил моих нет. Всё, пошли работать.       Дазай отвернулся и шагнул вперёд.       — Дазай-сенсей, — позвал Чуя, — спасибо.              “Зима, значит.”       Такая глупость, что он невольно улыбнулся. Правда, горько – второй год подряд именно зимой, под Новый год, происходил какой-то–       “Не ругаться в храме.”       А ещё в этом году он напрочь забыл про открытки.       “Не ругаться в храме.”       Впрочем, как и все те, с кем он обычно обменивался.       “Потом.”       Чуя не помнил, как выглядели его родители. У него остались только два имени, написанные кем-то на листке бумаги много лет назад вместе с его собственным именем и датой рождения.       “Кенске, папа. Фуку, мама. Я о вас помню. Покойтесь с миром.”       С бабушкой и дедушкой было проще.       “Дедушка Хачикуро. Бабушка Фуде. Я о вас помню. Покойтесь с миром.”       Следующие пять имён были самыми сложными – сколько бы времени ни прошло, Чуе каждый раз приходилось прикладывать усилия, чтобы представлять их улыбки, а не гримасы агонии.       “Пианист. Альбатрос. Док. Липпман. Айсмен. Я о вас помню. Покойтесь с миром.”       Он опустил руки и открыл глаза. Остальные уже ждали его у выхода.       — Как ты? — спросила Коё, когда Чуя приблизился.       — Нормально, — улыбнулся он. — Рад, что имён всё ещё девять.       Кёка вдруг подняла голову, и они встретились взглядами. Чуя только теперь заметил, что глаза девочки были почти такого же цвета, что и у него самого.       Они покинули храм и вместе с Ацуши и Рюноске направились к выходу на оживлённую улицу. Перейдя через дорогу несколько раз, они дошли до парка.       — Мори-сан, могу я отойти ненадолго? — Ацуши посмотрел в сторону фургончика с креп-блинчиками. Мори молча кивнул, а мальчик, немного подумав, обратился ко всем: — Кому-нибудь ещё взять блинчик?       Кто-то промолчал, кто-то отрицательно покачал головой. Ацуши уже собрался уходить, как послышался тихий голосок:       — Мне.       Чуя, Коё и Мори уставились на Кёку. Рюноске непонимающе переводил взгляд с одного на другого.       — Пожалуйста, — добавила девочка чуть громче.       Коё положила руки ей на плечи. Мори внимательно смотрел на Ацуши, сложив руки за спиной.       — А… Какой тебе? — тот, наблюдая реакцию старших, немного растерялся.       — Любой.       — Х-хорошо!       Ацуши быстрым шагом направился к фургончику. Чуя смотрел ему вслед.       — Что происходит? — шёпотом спросил Рюноске, подойдя ближе.       Не поворачиваясь к нему, Чуя также шёпотом ответил:       — Она почти не говорит.       Коё как-то рассказывала ему историю Кёки, но не вдавалась в подробности. Он знал только, что родители девочки погибли у неё на глазах, и с тех пор она не разговаривала и не выражала никаких эмоций. Что-то начало меняться после того, как она стала заниматься под началом Коё.       “Может, теперь ещё что-то изменится.”       Ацуши вернулся довольно быстро, держа в обеих руках по свёрнутому в конус блинчику, наполненному взбитыми сливками и кусочками фруктов. Он с улыбкой протянул один Кёке.       — Угощайся!       Кёка забрала блинчик. С мгновение она смотрела на него, а потом подняла глаза, стянула маску и тихо сказала:       — Спа… сибо.       И принялась есть.       — Приятного аппетита!       Стемнело. Они медленно бродили по парку, чуть скучившись, чтобы укрыть за собой Ацуши и Кёку без масок, пока те ели. Изредка Коё и Мори, которые шли впереди, о чём-то переговаривались – Чуя не мог их расслышать, да и не особенно-то старался. Рюноске больше не пытался заговорить с ним.       Иногда им встречались другие люди в традиционной одежде, идущие парами или группами, так что они сами почти не привлекали внимания. Постепенно прохожие растворились в белизне снега и свете фонарей и гирлянд, напоминая о себе лишь цветными пятнами где-то на периферии зрения. Чуя настолько погрузился в себя, что не заметил, как даже его собственные мысли растворились в белой пустоте. Снег больше не хрустел под ногами, холодный воздух не колол в носу. Ничего. Наверное, это буддисты и называют “дзэн”?       Так тихо и спокойно.       Спустя время они вернулись к спортивному центру. Все в последний раз поздравили друг друга с Новым годом и попрощались. Коё, не дожидаясь Чуи – им сегодня было не по пути, – ушла вместе с Кёкой и Рюноске в одну сторону, Ацуши ушёл в другую. Мори проводил их взглядом и достал из внутреннего кармана пальто ключи от машины. Только Чуя медлил.       — В чём дело?       Мори смотрел на него в ожидании.

Идиот.

Если он сам не предлагает, значит, нельзя.

      — Мори-сан, могу я навестить–       — Нет, — мягко перебил директор. — Тебе там сейчас нечего делать.       Чуя кивнул, развернулся и зашагал в сторону автобусной остановки. Он достал телефон.       <<Не получилось       Ответ пришёл мгновенно:       >от: Ю-чан       >>блин       >>жаль       >>но зато побудешь с нами :)       >>в 9 у Буичиро, как договорились?       Чуя посмотрел в ту сторону, откуда должен был появиться его автобус. У него начали замерзать пальцы.       <<Чувствую себя не очень, лучше поеду домой       <<А то заражу ещё       <<Будет обидно       Сообщение пометилось прочитанным, и на экране тут же возник входящий звонок. Чуя закатил глаза и нажал на зелёную кнопку.              Дорога домой заняла много времени. Из-за того, что он долго и упорно убеждал Юан по телефону, что нет, он не собирался “страдать в одиночку” – пиздёж – и нет, им с Буичиро не нужно приезжать к нему – ссыкло – Чуя сначала пропустил автобус, ради которого пришёл на остановку, а затем и тот, что ехал в сторону его дома. На станцию в такое время соваться было просто бессмысленно, поэтому пришлось идти пешком. С другой стороны, на улице также было много людей, и он мог в любой момент остановиться и убедиться, что его никто не преследовал.       По дороге Чуя зашёл в магазин за продуктами и открытками. Последние оказались неприлично дорогими, но этого следовало ожидать. Чуя решил, что если не купит их сегодня, то не купит уже никогда.       У кассы в продуктовом магазине его взгляд скользнул по закрытому стеллажу с сигаретами. Нет. Ни за что. Да и кто бы ему продал?              В квартире было непривычно тепло. Чуя хотел списать это на то, что он замёрз, но осмотрелся и тут же тихо чертыхнулся – он не выключил обогреватель перед уходом. Впервые за несколько лет.       Прежде чем тишина навалилась бы на него всем весом, он включил на телефоне первый попавшийся музыкальный плейлист и прибавил громкости. Теперь можно было заняться готовкой. Впервые за несколько дней. Его запасы лапши быстрого приготовления полностью иссякли – чем не повод вспомнить, как пользоваться плитой?       Стеклянная кастрюля с рисом отправилась в микроволновку. Чуя шинковал только что вымытые овощи.       Кажется, что-то не так.       Он моргнул несколько раз, прогоняя мокрую пелену.       “…”       Кровь стекала по пальцу на разделочную доску. Чуя прижал порез другим пальцем, поднял руку над головой и пошёл за аптечкой.       Рыбное филе трещало на сковородке в унисон с телефоном. Чуя поддел филе лопаткой, чтобы перевернуть, но не удержал, и оно плюхнулось обратно, разбрызгивая масло. Одна капля попала ему на руку.       “Волдырь будет,” – кажется, так он подумал.       Пустота в голове была громче, чем мысли, шипение масла и музыка.       Тарелка успела опустеть наполовину, когда он заметил, что не посолил ни рис, ни рыбу, ни салат. Он снова заморгал.       “Пф. Подумаешь.”       Оставив полную раковину грязной посуды, Чуя выключил свет и забрался под одеяло с телефоном. Несколько секунд он гипнотизировал поисковую строчку, надеясь, что приложение само догадается, что он хотел увидеть. Почему-то ему всегда было неловко это печатать. Что уж говорить о том, чтобы сохранять в закладках.       И всё же Чуя начал набирать запрос. К его облегчению, автоподстановка уже научилась дописывать за него.       На экране появилась подборка видео. Все они были помечены как просмотренные, так что Чуя просто кликнул на первое.       Национальные соревнования юниоров две тысячи четырнадцатого года, конец сезона. Дазаю четырнадцать. Это его первые серьёзные соревнования, после которых все заговорили о рождении легенды и новой эпохе в японском фигурном катании. Его первое золото.       Высокий худой мальчик в простом чёрном костюме с высоким горлом, ещё с минимумом блёсток, выходит на большой лёд, оглядывается по сторонам, затем смотрит на своего тренера, Оду-сана. Тот ободряюще улыбается и слегка наклоняется, чтобы что-то сказать. Мальчик тоже подаётся вперёд, быстро кивает несколько раз. Когда он отъезжает от бортика, камера показывает его лицо крупным планом: губы сжаты в тонкую линию, перевязанный правый глаз спрятан за чёлкой, левый горит решимостью. Его лицо останется таким до самого конца выступления. Он выполняет свой ритуал по пути к центру катка и напряжённо замирает в позе в ожидании музыки.       Чуя уже выучил наизусть каждое движение и музыкальный пассаж этой программы – Дазай катается под укороченную версию “Танца рыцарей” из известного русского балета, – но его сердце продолжало трепетать при каждом просмотре. Ему в его четырнадцать лет такой уровень владения своим телом и музыкой и не снился. Да, Дазай был далёк от совершенства, но для своего возраста он тогда сделал невозможное. И это при том, что на тот момент он видел только одним глазом!       Когда в конце выступления трибуны разразились аплодисментами, Чуя, наконец, смог вдохнуть. Будто чувствуя вину за то, что довёл зрителей до такого неистовства, Дазай всё с тем же сложным лицом робко отвешивает поклоны во все стороны, а затем спешит к тренеру. Тот пожимает ему руку и явно говорит что-то ободряющее, уголки губ Дазая чуть приподнимаются… Вот только стало ясно – это та же улыбка, что Чуя видел в больнице. Что это могло значить?       После повтора некоторых фрагментов выступления в замедленной съёмке камера снова показывает Дазая и Оду-сана, сидящих перед экраном с результатами. Ода-сан сидит ровно, расправив плечи и скрестив руки на груди. Дазай рядом с ним, со сгорбленной спиной и головой, вжатой в плечи, точно в ожидании наказания, кажется совсем маленьким. Его сплетённые в замок пальцы лежат на плотно сведённых коленках. Понадобилось много раз пересмотреть этот момент, чтобы свыкнуться с мыслью: да, Дазай когда-то был вот таким. Если раньше это вызывало у Чуи недоумение, то теперь–       Голос объявляет о подсчёте результатов. На экране телефона появляется таблица с баллами. Строчка с именем всплывает на первое место с немыслимым отрывом. Дазай широко раскрывает свой единственный глаз и смотрит перед собой. Ода-сан довольно кивает и хлопает его по плечу. Дазай хмурит брови и начинает часто-часто моргать, словно не веря тому, что видит. Он смотрит на своего тренера, затем на экран, затем опять на Оду. Выражение лица постепенно смягчается, он больше не может сдерживать слёзы и роняет голову на руки, а у Чуи сжимается сердце. Ода-сан легонько потряхивает его за плечо и наклоняется к нему. Дазай снова часто кивает, не отрывая ладоней от лица. Кажется, он даже что-то говорит в ответ, потому что Ода-сан поворачивается к нему ухом и затем мягко улыбается. Дазай вытирает остатки слёз основанием ладони. Удивительно, но он совсем не выглядит заплаканным – будто это были и не его слёзы вовсе. Не его победа.       Они вместе поднимаются со скамьи и уходят. Оператор некоторое время следует за ними, после чего видео заканчивается.       Чуя сразу же включил следующее.       Кубок Ростелекома в Санкт-Петербурге. Здесь Дазаю уже пятнадцать. Это его первые международные соревнования. Он выглядит гораздо лучше – подросший, держащийся увереннее, без повязки на глазу и с глупой, но искренней улыбкой. Его костюм, всё ещё в тёмных тонах, блестит чуть ярче. Он даже смеётся, когда Ода-сан что-то говорит ему в напутствие. Они пожимают руки. Видно, что Дазай нервничает, и Чуя знал, что эта нервозность будет стоить ему первого места.       Дазай катается под “A Cruel Angel's Thesis”, чем приводит в восторг интернет-зрителей. Чуя никогда не признавался себе в том, что именно после просмотра этого выступления он сам захотел кататься под музыку из аниме – Дазай показал, что так тоже можно. И что это круто.       Его произвольная программа на тех же соревнованиях, естественно, была поставлена под “Fly Me to the Moon” в исполнении Такахаши Йоко. Чуя обязательно посмотрит её следующей.       Дазай падает при заходе на простейшую дорожку шагов из-за того, что набрал слишком большую скорость и запутался в собственных ногах. Чуя каждый раз прыскал со смеху, хотя в глубине души ему было жутко обидно за него. Тот поднимается, явно растерянный, быстро собирается и продолжает. До самого конца он больше ни разу не ошибётся.       Вот они с Одой-саном сидят перед экраном в ожидании результатов. Строчка с его именем доползает до второго места и останавливается. Если бы не падение, он бы обошёл Достоевского. Дазай качает головой и пожимает плечами. В его взгляде нескрываемая досада, но он улыбается. Ода-сан, вторя ему, тоже пожимает плечами. Секунду они смотрят друг на друга и вдруг совершенно синхронно пожимают плечами ещё раз. Дазай запрокидывает голову и издаёт каркающий смешок – достаточно громкий, чтобы камера смогла уловить его. Его тренеру тоже весело. Чуя молча смеялся вместе с ними.       Подумать только – Дазай умеет вот так смеяться. Бесстыдно. Самозабвенно.       Произвольную программу он откатывает идеально. Он выглядит иначе. Держится иначе. Казалось бы, этого уже достаточно, чтобы Чуя снова затаил дыхание, но нет – глаза Дазая горят диким огнём. Он как бы невзначай бросает острые взгляды в камеру, посылает завлекающие пассы руками трибунам. Должно быть, к этому моменту он уже догадывается, что может и не победить Достоевского, и решает сразить наповал всех остальных. Что ж, у него чертовски хорошо получается.       На минуточку, между короткой и произвольной программой прошло всего два дня.       Тренер встречает его с таким лицом, что нельзя сказать наверняка, какие эмоции он испытывает, если вообще испытывает хоть что-то. Дазая это тоже сбивает с толку, на мгновение по его лицу проносится тень испуга и вины. Ода-сан улыбается и качает головой, передавая защиту для лезвий. Дазай выдыхает.       Во время объявления результатов он сияет. Сумма баллов высока, он обходит своего главного – да что уж там, единственного – соперника. Дикое, тёмное пламя в его глазах превращается озорные брызги фейерверка. Дазай даже мелко-мелко хлопает в ладоши и смешно морщит нос в улыбке. Вот только Ода-сан задумчиво потирает свою лёгкую щетину на подбородке. Он чуть подаётся в сторону Дазая, не переставая смотреть на экран. Дазай делает то же самое. Они быстро обмениваются парой фраз, Дазай поджимает губы и коротко кивает. Его детская радость тает прямо на глазах.       Достоевский со своей безукоризненной произвольной выступает следующим. Чуя пересмотрит как-нибудь потом. Может быть.       Четвёртое видео – фанатская запись с заключительного дня всё того же Кубка Ростелекома. После финального концерта все фигуристы вышли на лёд, чтобы попрощаться со зрителями, подурачиться и сделать фотографии на память. Дазай среди них оказывается одним из самых низкорослых. Когда все собираются в кучу и кто-то в первых рядах вытягивает вверх руку с телефоном, он, стоя позади всех, начинает подпрыгивать, стараясь попасть в кадр, и тогда Достоевский, стоящий рядом, щуплый на вид подросток не старше Дазая, поворачивается к нему, приседает, подхватывает под коленями и усаживает себе на плечо. Чуя закрыл видео, не досматривая.       В поисковой выдаче появился ролик "Osamu & Fyodor || Arms || [fmv]", который Чуя ещё не смотрел. Не новый, если судить по дате публикации.       Лучше бы Чуя и дальше о нём не знал.       Началась череда видео с выступлениями из короткого и самого неоднозначного периода карьеры Дазая. На них, закономерно, было больше всего просмотров.       В молодом человеке на экране почти ничего не напоминает о том подростке с горящими глазами. Он вырос и оформился, черты лица заострились, а взгляд– Этим взглядом можно убивать. Чуя видел его вживую лишь однажды.              — Видимо, до тебя не доходит. Ты не можешь вечно преуспевать только за счёт своей харизмы и парочки сложных приёмов, будь они даже доведены до совершенства. Тебе нужно оттачивать и использовать все доступные тебе инструменты и формы. Поэтому, если ты воспринимаешь фигурное катание всерьёз, ты будешь исполнять все прыжки.              О, ему хватит этого на всю жизнь.       Костюмы Дазая стали чёрными, с редкими акцентами кислотных оттенков красного или жёлтого, никаких блёсток. Ещё он чуть отпустил волосы – теперь они собирались в маленький хвостик. И проколол ушные хрящи. Дазай снимал пирсинг на время прокатов, но в кадрах, снятыми между соревнованиями, неизменно появлялся с ним.       “Не хватает только чёрных ногтей и подводки для глаз,” — каждый раз с иронией отмечал Чуя.       Вот Дазай собирается кататься под “Let Me Entertain You”. Перед выходом на лёд он – чтоб тебя, опять щёки горят – расстёгивает спортивную кофту, придерживая ворот зубами, и, не глядя, отдаёт тренеру. Он остаётся в безрукавке с высоким горлом и чём-то вроде митенок, полностью скрывающих предплечья.       О, ну вот опять.       Опять Чуя разглядывал эти открытые рельефные плечи. Каждый раз одно и то же.       Какой позор. Никто ведь не заставлял его на это смотреть.       Но в этом прокате Дазай поставит мировой рекорд по количеству баллов за короткую программу. Разве можно пройти мимо?       А это видео? Дазай идёт к катку мимо камеры, даже не смотря в её сторону. Чую всегда так выводил из себя его заносчивый, скучающий вид, пренебрежение ко всему во взгляде, словно Дазай одним своим появлением уже делает всем большое одолжение, и как он с тем же видом выполняет сложнейшие элементы и – пошёл он к чёрту, а! – впервые в истории соревнований по фигурному катанию приземляет четверной риттбергер. Глядя на него можно подумать, что всё так легко и просто! Уж точно не стоит внимания такого гения. А костюм–       О, или это, где Дазай поставил рекорд по количеству баллов за произвольную программу и заодно по сумме баллов за оба выступления. В полной записи тех соревнований он в самом начале, во время разминки, пытается приземлить четверной аксель, и у него почти получается! Лица соперников просто бесценны.       Теперь Чуя во что бы то ни стало должен был приземлить этот прыжок на олимпиаде. Он обязан.       Были и другие видео – с разминками, с награждениями, с коммерческими и благотворительными гала-концертами, с тем, как Дазай общается с другими фигуристами на льду и за его пределами. Как он ловко меняет роли, разговаривая с одним и тем же человеком. Как он ведёт себя будто главный герой одному ему ведомого представления. Никто не может отвести от него взгляда. Чуя не мог отвести от него взгляда.       Что было общего у всех этих видео – кроме того, что Чуя безнадёжно краснел на каждом, – так это глаза Дазая. Дазай мог приветливо улыбаться каждому встречному или вести себя как высокомерный придурок, мог невинно баловаться, мог, заигрывая с публикой, вытворять ну просто неприличные вещи – Чуя рассмеялся бы в лицо всем снобам-старпёрам, журившим его за поведение, – но его глаза оставались чёрными от бесконечно плотной пустоты. Они потеряли способность отражать свет, или же это свет стал избегать их.       Или же Чуя всё это себе придумал. Он не мог припомнить, чтобы видел нечто подобное за то время, что они знали друг друга, за исключением первой встречи. А мог просто-напросто не замечать.

Знали друг друга?

      Экран начал расплываться.       Всякий раз, когда Дазая показывали крупным планом, Чуя старался ухватить взглядом любой намёк на бинты – любые подозрительные неровности на ткани костюма или уголок белой материи, выбившийся из-под рукава или над воротом. Дурацкая привычка, развившаяся после событий годовой давности. Но нет, он не мог ничего разглядеть. Ни на одном видео. Голова начинала пухнуть от всех возможных тому объяснений. Было ясно одно: Чуя совершенно не знал человека, смотревшего на него с экрана, как не знал человека, тренировавшего его последние четыре года.

Но ты и не должен его знать.

      — И что вы такого сделали, чтобы так себя наказывать?       — Я не могу об этом рассказать.

Кто ты ему?

      До сего момента Чуя никогда не чувствовал одиночества настолько остро. Он привык всё время быть с кем-то. Когда одни уходили, на время или навсегда, другие обязательно оставались. В его жизни появлялись новые люди. Это и есть жизнь, разве нет? Откуда же взялось это чувство, словно он остался один на всём белом свете? Словно никто никогда не найдёт его? Не поймёт его?       Неужели только потому, что один-единственный человек мог уйти навсегда?       Они бы не поняли. Никто бы не понял. Твою мать, да он сам ни хера не понимал! Лучше бы он подрался с кем-то! Валялся бы в какой-нибудь подворотне с ушибленными рёбрами и разбитым лицом, хватая ртом воздух и харкая кровью – в боли был бы хоть какой-то смысл. Он бы чувствовал, что всё ещё жив!       Всё, что у него осталось – эти видеозаписи многолетней давности. Он только и мог, что тайком прикасаться к истории, частью которой никогда не был.       Прошлое без будущего. Вопросы без ответов. Обречённое настоящее.       Если бы только у них было больше времени!       Если бы он только родился на семь лет раньше–       На миг комнату осветило нескольких тусклых вспышек, затем с улицы послышался хлопок и радостные возгласы. Чуя нажал на погасший экран и, щурясь от слёз и яркого света, посмотрел на время.       “…”       По всей стране в буддистских храмах вот-вот прозвучит первый из ста восьми ударов в колокол. Юан и Буичиро, должно быть, уже слушают пение монахов.

Ты мог быть с ними.

Ссыкло.

      Чуя положил телефон экраном вниз и отвернулся к стене. Затем он сел на кровати, схватил телефон и дрожащим пальцами напечатал: <кому: Тренер       <<С новым годом       И отправил. А затем удалил. Начал печатать то же самое, стёр, едва не бросил телефон на пол и упал на подушку, заходясь плачем. Кружилась голова, было тяжело дышать.

Какое же ты ссыкло.

Жалкий.

Беспомощный.

Бесполезный.

Никому ты такой нахер не сдал–

      Телефон завибрировал. Чуя не шелохнулся.       Спустя несколько секунд телефон завибрировал ещё раз.       — Да сука, кто–       Он протянул было руку, но замер, и внутри всё сжалось.       Что, если это Мори?       С плохими новостями?       “Прекрати. Возьми себя в руки.”       “Возьми себя в руки.”       “Возьми себя в руки, блять!”       >от: Ю-чан       На экране появился первый видео-кружок. Юан, с розовыми щеками и облачком пара, вьющимся изо рта, снимала себя на фоне тёмного неба, было слышно хруст снега и чьи-то негромкие разговоры.       — Смотри, в этом году народу меньше, — камера переключилась с фронтальной на обычную, и Чуя увидел полупустую площадку храма с колоколом в центре. Можно было разглядеть всех монахов, раскачивающих деревянный таран за верёвки.       — Ещё не поздно передумать, — послышался знакомый голос. Камера повернула налево и показала ухмыляющегося Буичиро, с издёвкой поигрывающего бровями.

Им хорошо без–

      — Ему–       Послышалось пение, и Юан замолчала. Видео закончилось, и сразу включилось следующее.       — Я хотела сказать, что мы всё понимаем, — Юан посмотрела в сторону и двинула рукой, словно пихнула кого-то локтем. Буичиро тихо возмущался за кадром. Чуя усмехнулся сквозь слёзы. — Хотя жалко, что ты не пришёл. В общем, дай знать, если захочешь увидеться.       — Мы приедем, — Буичиро склонил голову набок, и Юан повернула камеру на него, — только скажи.

Ты не заслужил таких дру–

      Чуя тёр глаза, но слёзы всё не останавливались.       <<Спамибо       <<Давайте завтра       Юан была в сети и тут же прочитала сообщения, но ответила не сразу. Они условились о встрече. Она не стала настаивать и не спрашивала про опечатки. Последним, что они написали друг другу, было:       >>мы любим тебя       >>всё будет хорошо       <<:)       Да, завтра всё будет хорошо. Чуя не будет один.       Завтра всё будет хорошо, но эту ночь ты проплачешь навзрыд в темноте и одиночестве, пока не уснёшь, потому что это всё, на что у тебя остались силы. “Когда этот ебучий год уже закончится…”