Жизнь заставила меня начать сначала

О том, что жизнь его круто и бесповоротно переломится пополам, Флинс, ясное дело, не догадывался. Ну серьёзно, нашли перед кем распинаться — пришли, как к вещи. Захотят — продадут. Захотят — сделают что-нибудь покруче, а он потом будет по швам трещать. Тот день вообще слился в одно тусклое пятно. Зашла одна из этих, так называемых, менеджеров. Увидела, что Флинс хотя бы не в ступоре, не в соплях, а худо-бедно ковыряет в тарелке холодную овсянку. И — засияла. Буквально. Без слов, с идиотской улыбкой до ушей, развернулась на своих адских шпильках и стремительно умчалась, словно выполнила миссию. Вот и весь визит. Проведать, жив ли ещё товар. Убедились — не сдох. И ушли, хлопнув дверью с такой силой, что в виске отозвалось тупой болью. Этот звонок в ухе был плохим знаком. Очень. Значит, сейчас начнётся. Либо будут ебать физически — за любой промах, за взгляд не тот. Либо — морально, методично и смачно, пока не треснет окончательно. Оба варианта были дерьмовыми, ни в одном не было ни просвета, ни перспективы. Чему тут, собственно, удивляться? Всё шло к этому. Флинс откинулся на диванчик и вздохнул, чувствуя, что ещё немного — и он повесится. Можно и прям тут, конечно. Мысль о петле висела в воздухе комнаты, навязчивая и почти что успокаивающая. Но... Не хочется травмировать того бедолагу, кто вселится сюда после. Да и становиться местной страшилкой — «в одной из комнат повесился проститут, и теперь его дух будет витать здесь вечно, кошмаря всех подряд, поскольку при жизни ему было несладко» — карьерой тоже не особо прельщался. И вообще, откуда эта острая, почти физическая тяга к суициду? Хотя какой вопрос. Когда жизнь катится под откос, по ухабам и колдобинам, да в таком направлении, что одно название остаётся, — первое желание, да, закопать голову поглубже. А мудрые люди говорят: «Попробуй выжить в таких условиях». Как умирать — так все мастера, а вот посмотреть под другим углом... Ну да, конечно. Он не спорил с этой философией. Она была красивой и правильной. Но, блять, давайте и по эту сторону баррикады мыслить трезво. Допустим, он вытерпит. Переживёт. А дальше-то что? Во-первых, его трудовую, наверняка, уже изгадили так, что ни в одну приличную контору нос не сунуть. Все мосты сожжены, все пути ведут обратно, в эту помойку. Это раз. Во-вторых, на него хватает компромата, чтобы повесить статью за проституцию — ещё и гомосексуальную. Снимки с камер или, прости боже, любительская съёмка сеансов. Да, было и такое. Доплата за это была кошмарной, но здесь, в этих стенах, не место моральным принципам. Сюда пролетариат с чистой совестью не ходит. Сюда приходят, чтобы утонуть. Он уже почти на дне. Пока парень всё ещё размышлял, как бы так удачно и совершенно случайно подавиться этой липкой, безвкусной кашей, дверь распахнулась. Вошёл не только привычный охранник с каменным лицом, но и сам Дайнслейф, что уже означало полный и беспросветный фулл-хаус. Теперь уже точно конец, сейчас начнётся что-то невыносимое — либо его будут методично пытать, либо просто размажут по стене, не тратя лишних слов. Хотя, если честно, было уже абсолютно всё равно, плевать на последствия. Флинс исподлобья покосился на блондина, ожидая удара или приказа, но тот лишь молча, с отстранённым видом, швырнул ему на колени туго застёгнутый зип-пакет. Парень машинально вцепился в прохладный пластик, ощущая сквозь него очертания чего-то мягкого. Разрывая замок дрожащими пальцами, он увидел внутри самую обычную, даже приличную одежду — простую футболку из грубоватого хлопка и тёмные джинсы. Ахуеть, давно он не ощущал под пальцами такой нормальной, не вызывающей отвращения ткани. Оказывается, «Белла» может промышлять и такими, человеческими вещами, а не только теми дурацкими стрингами, которые врезаются в тело, напоминая о твоём статусе живого товара. Ему было сухо приказано переодеться и готовиться к поездке на обследование. Блять. Мысленно парень издал протяжный, бессильный вопль — неужели он умудрился кому-то передать какую-то заразу, и этот кто-то, не стесняясь, накатал на него официальную жалобу? Это уже совсем херово, теперь его прихлопнут без раздумий, как бракованную единицу, если анализы окажутся положительными. А ведь он и правда мог что-то подцепить, сам недавно валялся в беспамятстве с температурой, и неизвестно, от шока ли это было или от начинающейся болезни. Он стал потенциальным переносчиком, угрозой для бизнеса, и с такими здесь не церемонятся. Однако, видя, что Флинс не подаёт признаков жизни, а лишь побледнел ещё сильнее, будто из него выкачали последнюю кровь, Дайнслейф лишь тихо вздохнул, и в его голосе прозвучало неожиданное, подозрительное подобие спокойствия. — Всё в порядке, — произнёс он, — просто нужно пройти пару кабинетов, чтобы в случае чего сразу назначить адекватное лечение. А этот псевдо-сутинер, промышляющие в свободное время от работы отмывом всего, что отмывается, этот холодный змей, он ведь мастерски умел читать с души, улавливать самый сок страха, и за ним такое водилось уже не раз. Но вот только с каких пор в этом аду, в этом месте, построенном на боли и презрении, открылось такое подобие лечебницы, такая внезапная забота о самочувствии товара? От этих мыслей внутри всё похолодело и обратилось в липкий, тоскливый ком, и парень вновь, с болезненной ясностью, вспомнил то, что ему говорил тот мужчина, тот последний клиент. Он вспомнил его тихий, размеренный голос, звучавший параллельно с невыносимой, разрывающей болью, которую причиняло его тело невероятных, чудовищных размеров. Это было что-то за гранью нормального, и теперь стало ясно, почему именно его, Флинса, отправили к нему — ни одна девушка, пожалуй, не выдержала бы такого, не осталась бы в живых. К слову, и он сам едва выдержал. Вот вам и живой пример того, что огромный хер — это прекрасный повод для похабных баек в раздевалке, но никак не для реального траха. Это адская, унизительная боль, а в сочетании с той ледяной, убедительной речью, которая методично стирала тебя в порошок, уничтожала последние остатки чего-то человеческого внутри, это превращалось не в пик извращённого удовольствия, а в последний, окончательный довод, чтобы взглянуть в зеркало и осознать всю глубину собственного ничтожества и убожества. Он переодевался, а мысли шли отдельной, мутной рекой. Движения — деревянные, как у марионетки, у которой порвали все нитки, но она по привычке дёргается. Скинул эту дурацкую, позорно короткую майку, и холодный воздух комнаты обжёг кожу мурашками. Натягивая футболку, грубый хлопок зацепил синяки на рёбрах — знакомый, тупой укол боли, напоминание. Джинсы висели мешковато и нелепо, но в них было... не стыдно. И от этого самого чувства, такому простому, внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Потому что это было хуже любого унижения — этот намёк на нормальность, который вот-вот отберут. Дайнслейф наблюдал, прислонившись к косяку. Не двигался, не торопился, просто смотрел пустым взглядом, будто перед ним меняли декорации в заштатном театре. Охранник рядом дышал ровно и тяжело — звук, знакомый до тошноты. Их молчаливое, терпеливое присутствие давило сильнее, чем если бы его просто скрутили и поволокли. Это была тишина перед тем, как вмазать по полной. Или перед тем, как выбросить на свалку. — Поедем, — констатировал Дайн, отряхнув невидимую пыль с рукава. Никакого хвата, никаких наручников. Просто вышел, и Флинс поплёлся следом, а охранник замыкал шествие, его шаги отдавались в тишине коридора гулким, мерным эхом. Ноги не слушались, будто были налиты свинцом. Его провели через задний выход — мимо знакомых, вонючих мусорных баков — и усадили на заднее сиденье чёрного внедорожника. Салон пах кожей, химической чистотой и чем-то ещё, сладковатым и приторным. Он уставился в окно, но город за тонированным стеклом был просто мишурой, бессмысленным мельтешением. Фонари, витрины, люди — всё сливалось в одно цветное пятно. В голове же крутилась одна и та же заезженная пластинка: анализы. Венеричка. Гепатит. ВИЧ. Любой плюс в любой графе — и его списывают. Тихим, аккуратным способом. Потому что лечить — дорого и хлопотно, а рисковать репутацией заведения из-за одного бракованного экземпляра — верх идиотизма. Вся эта поездка была не заботой, а обычным техосмотром. Как везут убитую машину на разборку, чтобы оценить, какие детали ещё можно пустить на запчасти, а что годится только в утиль. Клиника оказалась частной, неприметной, в безликом здании из стекла и бетона. Стерильный белый свет, тишина, в которой гулко отдавались шаги. Здесь у него, наверное, было другое имя — какой-нибудь номер или ничего не значащая фамилия. Врач, мужчина с лицом, вымотанным до предела, даже не посмотрел на него. — Раздевайтесь до пояса. — холодный стетоскоп, автоматическое измерение давления — всё делалось быстро, беззвучно, будто он был не человеком, а образцом биоматериала. Кровь из вены. Жгут, резкий укол, тёплая струйка, наполняющая пробирку тёмно-вишнёвым содержимым его собственной жизни. Врач видел таких, как он, каждый день. Был частью системы, тихим и эффективным санитаром, который следил, чтобы товар не испортился раньше срока и не заразил остальной инвентарь. Флинс молча смотрел в идеально белый потолок, чувствуя, как из него вытягивают что-то важное. Он был просто объектом. Телом, которое нужно проверить на исправность. Его человечность, тот жалкий её проблеск, что мелькнул в момент, когда он надел эти дурацкие джинсы, осталась где-то там, в пакете со шмотками. Здесь же лежало только потенциально заражённое мясо. — Через три дня результаты, — врач отклеил пластырь и бросил его в металлический бак. — Можете одеваться. — голос был ровным, как линия на кардиограмме мёртвого. Дайн ждал в коридоре, уткнувшись в телефон. Увидев Флинса, просто кивнул подбородком в сторону выхода. И они пошли обратно по длинному, светлому коридору, к тем самым стеклянным дверям, за которыми был мир, уже давно ставший чужим. И вот тут, почти у самого выхода, они столкнулись с ним лоб в лоб. Рери. Он выходил из соседнего кабинета, поправляя идеальный рукав пиджака. Его взгляд — холодный, изучающий, как у коллекционера, нашедшего потерянный экспонат, — скользнул по нему и впился в него. Внутри у Флинса всё оборвалось и рухнуло в ледяную пустоту. Сердце заколотилось с такой дикой силой, что в ушах поднялся оглушительный звон. Дыхание перехватило, будто его ударили под дых. Мир на секунду поплыл, краски стали ядовито-яркими, а звуки — приглушёнными, словно голова была под водой. Мужчина неспешно подошёл ближе. Тонкие губы растянулись в улыбке, которая не добралась до сияющих глаз. Он наклонился так близко, что Флинс почувствовал на своей коже его дыхание — оно пахло дорогим, удушающим парфюмом и чем-то ещё, лекарственным и горьким. Голос прозвучал тихо, почти ласково, но каждое слово было как удар тонким лезвием по нервам: — Мы ещё с тобой встретимся, золотце. И этого оказалось достаточно. Последняя, тончайшая нить, на которой болталось его сознание, — порвалась. Тёмные, густые пятна поплыли перед глазами, смывая стерильную белизну клиники, равнодушный профиль Дайна, эту ядовитую, кривую улыбку. Звуки отдалились, превратились в глухой, подводный гул, а потом и вовсе исчезли. Он не почувствовал, как ударился о холодный пол. Просто наступила полная, абсолютная темнота. Без снов. Без мыслей. Просто тихий, беспробудный отказ. — Он определенно рад меня видеть, — Рери скрестил руки на груди, теперь обращаясь к Дайнслейфу, которого изначально проигнорировал. В его голосе звучала та же сладковатая, ядовитая вежливость, что и в шёпоте, только что отправившем юношу в небытие. — От тебя столько проблем, — блондин фыркнул, не скрывая раздражения. — Не мог сам заняться всеми этими проверками? По документам он уже твой. Можешь соскребать его с пола и увозить. — Он щёлкнул пальцами, и охранник молча наклонился над бесформенным телом, грубо ощупывая голову и шею на предмет повреждений. Мало ли, расшибёт себе череп, так элегантно рухнув к ногам своего нового «благодетеля». — Я полагаю, ты более компетентен в организационных вопросах, — улыбка мужчины стала шире, превратившись в вежливую, безупречную маску. Самый обыденный разговор посреди больничного коридора. Да, конечно. Он каждый день вот так стоит, ведёт светские беседы под аккомпанемент полуживых тел на плитке. И в этом, если вдуматься, не было совсем уж лжи. Обыденность — она разная бывает. Для кого-то — чашка кофе с утра. Для других — перекладывание человеческих ресурсов из одной категории в другую. Парня, всё ещё без сознания, подхватили под мышки и потащили прочь — приводить в чувства холодной водой и нашатырём, возвращать в строй, в реальность, которая сейчас была куда страшнее любого обморока. Двое же мужчин, словно продолжив деловую встречу, прерванную мелкой технической неполадкой, проследовали в пустынный зал ожидания. Упаковки стерильных салфеток, плакаты о здоровом образе жизни, искусственное растение в углу. Идеальное место, чтобы в тишине, без лишних глаз, поговорить о злобном. Дайнслейф опустился в кресло, которое противно скрипнуло под его весом. Рери остался стоять, прислонившись к подоконнику, за которым темнело безликое небо. Тишина в пустом зале ожидания была густой, давящей. — Ну? — Дайн откинулся на спинку, глядя на мафиози без тени уважения. — Забрал свою игрушку. Чего ещё? Претензий к качеству не имеешь, я надеюсь? Парень в полной комплектации, хоть сейчас в дело пускай. Рери вынул платок, медленно протёр пальцы, хотя ничего не пачкал. — Качество… — он растянул слово, будто пробуя его на вкус. — Качество оценивается в процессе эксплуатации. А не по факту первичного осмотра. У него, если я не ошибаюсь, ещё и анализы висят. Три дня. Риск, понимаешь? — Риск? — Дайн фыркнул. — Риск был, когда он тут на пол бухнулся. Череп бы проломил — вот тебе и убыток. А так — живой, дышит. Справки на него все есть, ветхих не значится. Что тебе ещё, полная диагностика у рентгена? За доплату, может, устроим. Он говорил резко, отрывисто, но в его тоне сквозила не усталость, а скорее привычное, глухое раздражение ко всей этой возне. — Я ценю твой прагматизм, — Рери улыбнулся, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Но мой интерес… несколько глубже поверхностной исправности. Он не просто тело, Дайн. Он — реакция. Его паника, его страх, этот мгновенный уход в небытие от одной лишь фразы… Это интересный материал. Хрупкий. А хрупкое требует особых условий перевозки и хранения. — Не грузи, — блондин махнул рукой. — Материал, реакция… Тебе нужен был молодой, податливый и без вариантов. Он и есть. Всё остальное — твои личные развлечения. За них я не отвечаю. Документы подписаны, деньги переведены. С этого момента его сломанная психика — твоя головная боль. Хоть в банку со спиртом посади, хоть на верёвочке води. Из-за закрытой двери в соседний кабинет донёсся приглушённый звук — глухой стон, потом резкий, отрывистый кашель. Флинса приводили в чувство. Оба мужчины на секунду замолчали, прислушиваясь, будто к фоновому шуму. — Видишь, — тихо произнёс блондин, не отрывая взгляда от двери. — Он уже возвращается. Инстинкт самосохранения — великая сила. Даже у самых сломанных. Мне интересно, где у него предел. Дайн вздохнул, достал сигарету, но, вспомнив, где находится, лишь покрутил её в пальцах. — Предел у всех один, Рери. И он обычно находится где-то между полным послушанием и полным разложением. Ты заплатил не за личность, а за срок службы. Чтобы объект не доставлял хлопот и выполнял функции. Всё. — О, — Рери мягко поправил манжет. — Я заплатил за возможность. А хлопоты… что ж, они придают процессу особый шарм. Надеюсь, в следующий раз, когда он решит прервать наш диалог таким драматичным образом, ты обеспечишь более мягкое покрытие для пола. Асфальт, знаешь ли, не лучший материал для встречи с его милым личком. Он оттолкнулся от подоконника, его движения были плавными и беззвучными. — Три дня на анализы. Потом — забираю. Убедись, что к тому моменту он будет в состоянии воспринимать реальность. Хотя бы на базовом уровне. Дайнслейф ничего не ответил, лишь кивнул, уставясь в потолок. Дело было сделано. Диалог окончен. Всё остальное — проблемы нового владельца. А за дверью всё ещё слышались сдавленные, беспомощные звуки, которые никто из них больше не считал нужным комментировать. Флинс выплыл из клиники, его буквально вывела под локоть та самая медсестра — лицо кукольное, глазки невинные, улыбка как у монашки. Ангелочек с меткой «медицинский персонал». Только вот её хватка была не ангельской — стальная, отработанная, лихо гасившая любую его попытку дёрнуться. Как только сознание вернулось к нему кусками, по телу пошла дикая, неконтролируемая дрожь — его выворачивало изнутри, мышцы жили своей жизнью, а эта тварь в белом халате лишь крепче сжимала его локоть, её пальцы впивались в синяк так, что темнело в глазах. — Тихо, милый, всё хорошо, — голосок был сладким, как сироп, и таким же липким и фальшивым. В коридоре ни души. Только Дайн, приземлённый в то же пластиковое кнопочное кресло, уткнулся в телефон. Будто за эти полчаса ничего и не произошло — ни обморок, ни Рери, ни вся эта хуёвая цирковая постановка. Господи, да он вообще из другого теста сделан. Нервы не из стали — из спрессованного похуизма и ледяного равнодушия. Или он просто конченный мудак, которому насрать на всё, включая собственную пустую оболочку. Они молча загрузились в ту же чёрную банку с тонировкой. Флинса трясло так, что зубы стучали. Он смотрел в окно, а там — жизнь. Настоящая, ебучая, обыденная жизнь. девушка с коляской смеётся, мужик у ларька покупает шаурму, парочка целуется на остановке, не стесняясь никого. Та жизнь, которую у него отгрызли по кускам, обглодали до кости, а теперь показывали за стеклом, как в зоопарке. И смотреть на это было больнее, чем на кулак, летящий в лицо. Это разъедало изнутри, выжигало дыры в самом нутре, оставляя после себя только едкую, горькую золу. — Двери заблокированы, — блондин бросил фразу, не отрывая глаз от дороги, будто видел его мысли насквозь, будто чувствовал тот самый момент, когда тело напрягается, готовясь к прыжку. — Не получится выскочить на ходу, даже не мечтай. Сиди ровно. Флинс сглотнул ком, подступивший к горлу. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, чтобы хоть как-то заткнуть эту адскую дрожь. — Слушай сюда, — Дайн наконец бросил взгляд в зеркало заднего вида, его глаза были пустыми, как у рыбы на льду. — Тебе уготована новая жизнь, так что не дёргайся как крыса в углу. Хватит. Он сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и неотвратимым. — Отныне ты даже не под моим контролем. Ты уже пережил достаточно дерьма, чтобы понять — назад пути нет. Ты не станешь прежним. Не вернёшься туда, откуда приполз. Тебе просто не повезло в тот день, и это твоя личная проблема. Искать виноватых — гиблое дело. Тишина в салоне стала густой, как кисель. Только рёв двигателя и стук колёс по швам асфальта. — Я к тебе приду вечером. Так что не ложись рано. Он не уточнил — зачем. Не стало в его голосе ни угрозы, ни намёка. Просто констатация, как прогноз погоды: будет дождь, будет холодно, будет больно. Парень закрыл глаза, но картинки за окном продолжали жечь сетчатку. Люди. Свобода. Нормальность. Всё то, что теперь было навсегда по ту сторону тонированного стекла. А впереди — только затылок Дайна и обещание вечера, который принесёт что-то новое. Или просто продолжение этого бесконечного, беспросветного дня. Какая разница, чёрт возьми. Какая уже разница. Блондин, как и обещал, пришёл ближе к полуночи. В тот момент, когда Флинс, сидя на краю своей жалкой кровати, пытался вести диалог с танцовщицей с амбициями дворовой сплетницы. Она питала к нему какой-то уродливый, сестринский интерес — приносила ему иногда украденные печенья, болтала без умолку о том, кто с кем спит, кто в опале, а кто в фаворе. Будто развлекала больного ребёнка. Увидев в дверном проёме фигуру, от которой веяло холодом и бессмысленным насилием, она мгновенно смолкла, метнулась к выходу и выскользнула, тихо притворив дверь, как мышь из кошачьей клетки. Ну вот. Снова один. Снова мерзко и пусто. — Флинс, разднься, — голос Дайна был ровным, как линия горизонта в степи. Парня дёрнуло. Первая мысль, логичная, как дважды два в его контексте, — его сейчас изнасилуют. Мысль уже не пугала, не зажимала горло паникой. Ни страха, ни азарта. Просто констатация дерьмового факта. Он тупо уставился на мужчину, который достал из внутреннего кармана куртки какую-то хрень. Не пистолет, не нож — что-то металлическое, холодное, с чистым, почти медицинским видом. Похоже на гибрид ручки и миниатюрного паяльника, только вместо жала — плоская квадратная пластина размером со спичечный коробок. На торце — маленький экранчик, тускло светящийся синим. — Поскольку ты теперь не имеешь никаких документов, удостоверяющих личность, на замену всему этому придёт вот это. Дайн ловким движением снял защитную крышку с пластины. На экранчике вспыхнул символ — стилизованная, геометричная птица с распахнутыми крыльями. Но не летящая ввысь — а застывшая в момент взлёта, будто её вогнали в кристалл. Каждое перо было прорисовано с хирургической чёткостью, линии острые, как лезвия. Ахуенный символ. Красивый, холодный и абсолютно бесчеловечный. Идеальная иллюзия свободы, которую навсегда заморозили и превратили в товарный знак. — Это эмблема группировки, которой заправляет Рери. У него тоже есть такая, на предплечье. Чем выше она расположена — тем выше ранг. У тебя же она будет на левом бедре. Думаю, объяснять значение не нужно, сам понимаешь. А, кстати, этот весь этот прикол с эмблемами, татуировками, клеймами — это же оказывается настоящий фетиш в подобных кругах. Прямо коллекционирование живых марок. Все, у кого было хоть каплю власти, лепили свои знаки везде, где только можно — на стены, на оружие, на документы. И, конечно, на своих куколок. Да, этот рисунок, даже если его наносили на внешнюю сторону бедра или голень, имел очень «красивое» значение — куколка. Не милая фарфоровая безделушка, нет. А именно кукла. Вещь. Собственность. Просто в высоком обществе дерьмо принято посыпать блёстками и называть искусством. Раба — куколкой. Функциональность не менялась — только эстетика. Таких клеймённых таскали по закрытым встречам, приватным вечеринкам и вылазкам в те места, куда простым смертным хода не было. Использовали как аксессуар, подчёркивающий статус хозяина. А те, ухмыляясь, мерялись — у кого куколка послушнее, у кого узор чётче, иногда даже менялись на вечер, хотя последнее, конечно, считалось дурным тоном. Но извращенцы всегда найдут лазейку. — Ложись. На живот, — Дайн включил устройство. Оно тихо завибрировало, а пластина начала равномерно накаливаться, издавая едва слышное шипение. Пахло озоном и горячим металлом. Флинс, не глядя на него, медленно скинул шорты, лёг на прохладную, пропахшую пылью простыню. Он чувствовал, как холодный воздух касается кожи, как взгляд Дайна упирается ему в поясницу. Потом — прикосновение холодного металла к коже левого бедра, чуть ниже таза. Миг ожидания. Боль пришла не сразу. Сначала был пронизывающий, обжигающий холод, который мгновенно сменился волной огня, въедающегося в плоть. Боль была не резкой, не кинжальной — она была глубокой, тугой, как будто под кожей расплавляли свинец, повторяя контуры этих распахнутых, но навеки застывших крыльев. Он вцепился в простыню, стиснул зубы, но звук всё равно вырвался — не крик, а сдавленный, хриплый стон. В комнате запахло горелой кожей и чем-то сладковато-тошнотворным. Устройство тихо запищало, сигнализируя о конце процедуры. Через секунду давление исчезло. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как обожжённое место пульсирует адским, раскалённым узором. Птица. С распахнутыми крыльями. Навеки впаянная в его кожу, в его плоть, в то, что от него осталось. — Всё, — чужой голос прозвучал как приговор, тупой и окончательный. Он щёлкнул крышкой устройства, и тот тихий, механический звук отозвался в тишине комнаты гулким эхом. — Не мочи сутки. Не три. И не пытайся содрать — будет плохо заживать, шрам будет корявым. Спи, если получится. Он уже повернулся к двери, его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого света из коридора. Рука легла на ручку. Но что-то заставило его замереть. Не раздумье — скорее что-то вроде отсрочки, короткой паузы в этом бесконечном спектакле. Он медленно обернулся, и его взгляд, тяжёлый и безразличный, упал на согнутую спину Флинса. На позвонки, выпирающие под кожей, на белые, напряжённые суставы пальцев, вцепившихся в мятый край матраса так, будто это последний якорь в тонущей реальности. — Мне тебя жаль, — произнёс Дайн, и в его голосе появилась незнакомая, сломанная нота, похожая на усталость от самого себя. — Искренне, блять. Ты попал в такое дерьмо, что уже не понять, где кончается грязь и начинаешься ты сам. Вместо того чтобы уйти, он сделал два шага назад и опустился на край того же проклятого дивана, в полуметре от юноши. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Флинс инстинктивно дёрнулся, отползая к стене, его тело сжалось в комок — реакция загнанного зверя, для которого любое приближение означает боль. Дайн даже не моргнул. Он просто достал из кармана пачку сигарет, выбил одну, зажал её в зубах. Чирк зажигалки осветил на мгновение его каменное лицо с запавшими глазами. В воздухе поплыл едкий запах дешёвого табака, перебивая сладковато-тошнотворное амбре горелой плоти. — Я его знаю не первый год, — продолжил он, выпуская струйку дыма к потолку, где она растворялась в темноте. — И знаю, что у Рери в голове — настоящая свалка. Бардак, замешанный на мании величия и скуке. И всё это, — он сделал небрежный жест сигаретой, очерчивая в воздухе комнату, «Беллу», всю эту хуёвую ситуацию, — всё это просто вытекает наружу. Прямо на таких, как ты. Флинс не слушал. Вернее, слова доносились до него сквозь толстый слой ваты, в которую превратилось его сознание. Внутри бушевало своё — непрекращающийся, утробный поток самоедства. Шёпот, который уже не был просто мыслью, а превращался в отдельную сущность, в чёрного, шепчущего двойника, что кормился его отчаянием. А на бедре пылало. Не просто болело — а именно пылало, будто под кожей тлели угли, выжигая на живом мясе контуры этой дурацкой птицы с распахнутыми, но навеки скованными крыльями. — Считай, что «Белла» была… подготовкой. Закалкой, — голос Дайна пробился сквозь шум в ушах. — Для чего-то большего. Или просто для того, чтобы сломать посильнее, не знаю. Когда в папку доложат все анализы, все справки… за тобой приедет хозяин. Официально. Со всеми вытекающими. Он прикурил снова, хотя сигарета ещё не догорела. Его движения были монотонными, механическими. — Поддержка у меня, я знаю, хуёвая. Ты уж прости. Я просто… я уже столько раз видел это дерьмо. Столько этих сломленных рож, пустых глаз. Не знаю, как на это реагировать. В лом тратить на это то, что осталось от нервов. Ты не первый и не последний. Его глаза, холодные и выцветшие, как старые монеты, на секунду остановились на Флинсе. В них на мгновение мелькнуло что-то, что могло быть призраком уварения. Или просто профессиональной оценкой. — Хотя твоя выносливость… она, чёрт возьми, поражает. И это… желание жить. Даже сейчас. Кто-то же внутри тебя цепляется. Значит, кому-то всё ещё хочется, чтобы ты жил. Хотя бы тому ебучему инстинкту в твоей груди. Он выдохнул густое облако дыма, и оно окутало его, делая лицо размытым, нереальным, как призрак в этой грязной комнате. И тогда он засмеялся. Звук родился где-то глубоко в груди, пробился через сдавленное горло — хриплый, надтреснутый, как звук ломающегося дерева. Это не был смех. Это была судорога, вывернутая наизнанку. Парень, который почти разучился говорить, который отвечал односложно или молчал неделями, теперь издавал эти хриплые, рвущиеся спазмы. Как будто заново учился дышать, и первым вдохом стал этот ядовитый, беззвучный хохот. — Мне… жить хочется? — его голос скрипел, словно ржавые петли. Он медленно, с трудом поднял голову и перевёл взгляд на Дайнслейфа. В его глазах не было ни страха, ни злости — только плоская, бездонная пустота, на дне которой плавала едкая, язвительная усмешка. — Да я молюсь только об одном… Чтобы однажды утром просто не открыть глаза. Чтобы этот долбаный цирк наконец кончился. А то, что ты называешь «желанием жить»… — он фыркнул, и звук был похож на шипение воздуха из проколотой шины. — Жить? — Голос его сорвался, стал выше, тоньше, пронзительным. — Я уже боюсь засыпать, потому что просыпаюсь и не помню, кто я. Во рту — вкус чужих духов, чужих сигарет, а иногда — своей же крови. Это не жизнь. Это длинная, нудная процедура списания в утиль. А эта птица… — Его рука дёрнулась к бедру, но остановилась в сантиметре от обожжённой кожи, сжалась в кулак. — Она просто красивая наклейка на мусорном баке. Чтобы пахло не так заметно. Он замолчал, резко отвернувшись, уткнувшись лицом в колени. Смех стих, оставив после себя только оглушительную тишину, в которой пульсировала боль от клейма и от чего-то другого — более глубокого, рваного, как незаживающая рана в самой середине груди. Дайн молча, почти медитативно, докурил сигарету, раздавил окурок о подошву ботинка и поднялся. Пружины дивана вздохнули с облегчением. — Ну что ж, — произнёс он без интонации, голос снова стал плоским, как доска. — Этикетка или нет… а на свалку тебя вывезут ещё не скоро. Привыкай. И на этот раз он вышел по-настоящему. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Флинс остался один в темноте, с птицей, горящей на его коже, и с осознанием, что даже его самое отчаянное, самое искреннее желание — перестать существовать — в глазах таких, как Дайн, всего лишь очередной дешёвый рефлекс. И это, наверное, было самым унизительным за весь этот долгий, бесконечный день. Как было, блять, прекрасно, пока его не начали выдирать из этой липкой, беспросветной ямы сна чьи-то сильные, безжалостные руки. Не разбудили — именно выдирали, как пломбу из гниющего зуба. А, точно. Утро. То самое, спустя три дня ожидания, которое с каждой минутой вгрызалось в сознание всё глубже, оставляя на нём синяки из тишины и страха. Каждый день — отдельный ад, растянутый в липкую бесконечность. И в каждый из них, как по расписанию, являлся блондин. Не для проверки — для, так сказать, беседы. Дайнслейф, видимо, таки внял словам Рери — да и сам не дурак, понимал, что совать психу в руки дорогую, только что купленную вещь в состоянии полного разложения — себе дороже. Кто знает, какая придурь взбрыкнет в этой разорванной голове в первые сутки? Рисковать вложениями — не в правилах. Но и оставлять парня в состоянии овоща, из которого сочится только тихий ужас, — тоже не айс. Так что у него прибавилось мороки лишней — превратился в этакого циничного психолога-надзирателя для особо депрессивного контингента. Говорил в основном он. Монотонно, как дождь по жести, изливая в тишину какие-то обрывки житейской «мудрости», наблюдения, а порой и откровенный бред, будто пытался нащупать хоть какую-то живую ниточку в этом коме апатии. Этот взаимный мазохизм — когда один бубнит в пустоту, а другой молчит, уставившись в потолок, где трещина на штукатурке складывается в картины, от которых холодеет спина, — длился недолго, но каждая минута тянулась, как пытка тишиной. И вот настал день. День официальной передачи. Его одели. Одели в какое-то платье из струящейся, серебристо-серой ткани, которая обвивала тело, как холодный дым. Что-то на подобии тех одеяний, в которые на картинах закутывали античных богов или, наоборот, жертв перед закланием. Даже соорудили причёску. Волосы у Флинса были длинные, густые, и какая-то молчаливая, умелая женщина собрала их в сложный, но небрежный хвост, закрепив тёмной шпилькой. Даже лицо поправили. Лёгкий макияж, чтобы не выглядел таким трупным — тонирующий крем, румяна, чтобы проступили скулы, и даже тонкие, чёткие стрелки подвели. Приглашённые стилисты, конечно, творили чудеса. Но траурность, та самая чёрная, липкая плесень, что въелась в него насквозь, — её скрыть не удалось. Он был похож на прекрасно наряженный, но уже начавший разлагаться изнутри манекен. В сопровождении всё того же Дайнслейфа и двух новых охранников, от которых пахло морозом и металлом, его вывели в главный холл. Под распахнутые взгляды всего персонала «Беллы». Горничные, охранники, девочки и юноши с пустыми глазами — все смотрели, как ведут приговорённого. Со стороны это, наверное, смотрелось как извращённая свадьба: невеста в серебре и печали, её провожают в новую жизнь. Ага, конечно, будь оно так. Будь это хоть капля романтики, а не циничный ритуал передачи товара. Его вывели на задний двор, на огромную, залитую безжалостным солнцем парковку. Воздух дрожал от вони бензина и горячего асфальта. Несколько массивных, чёрных машин с тонированными стёклами стояли, как катафалки на параде. И небольшая толпа. Не просто люди — свидетели. Мужчины в безупречных костюмах, с лицами, высеченными из гранита равнодушия. Охранники, стоящие навытяжку, будто на параде. Тишина была настолько гулкой, что слышалось биение собственного сердца — неровное, паническое. Парень поднял глаза, и весь мир схлопнулся. Машины, небо, люди — всё поплыло, распалось на пиксели, превратилось в размытое, неважное пятно. Он видел только его. Рери. Стоял чуть в стороне, прислонившись к крылу своего чёрного автомобиля, будто к трону. Он не улыбался. На его лице был тот самый, животный, холодный оскал хищника, который уловил запах страха и уже знает, как будет играть с добычей. Взгляд, который не видит человека — только вещь. Свой новый, только что распакованный, упакованный и подаренный ему предмет. В этом взгляде была не просто жестокость. И в этот момент Флинс понял, что всё — одежда, причёска, этот цирк с проводами — было не просто формальностью. Это было оформлением жертвы. Чтобы её было эстетичнее разрывать. И где-то глубоко внутри, под слоями апатии и страха, шевельнулась лёгкая жуть. Не паника, а тихое, леденящее осознание: самое страшное ещё даже не начиналось. А он уже стоит, наряженный, под оскалом того, для кого его боль — всего лишь интересный эксперимент. Блондин не спеша подошёл к нему, и в натянутой тишине его шаги отдавались как удары метронома. Без предупреждения, холодными пальцами, которые знали своё дело слишком хорошо, он ухватил край струящейся ткани и резко, почти отрывисто, задрал подол этого дурацкого платья. Воздух, прохладный и циничный, ударил по оголённой коже бедра, но это было ничто по сравнению с тем, что последовало. Он выставил напоказ всем — всем этим каменным лицам, этим пустым глазам — свежее, ещё розовое и воспалённое клеймо. Птицу с распахнутыми крыльями, вписанную в его плоть, как ярлык собственности. Господи. Как же это было унизительно. Казалось, не привыкать, да? Его уже делили на части, продавали, ломали. Но эта демонстрация — публичная, холодная, ритуальная — переполнила чашу. Его лицо, несмотря на слой тонального крема, скривилось судорожной гримасой чистого, животного отвращения. Не стыда даже, а именно омерзения — к себе, к ним, к этому жесту, к этой птице, которая теперь горела на его коже под взглядами десятков глаз. — Отныне нам идти одной дорогой, Флинс, — голос мужчины прозвучал тихо, но отчётливо, как нож, разрезающий плёнку тишины. Он не улыбался. Его оскал сменился выражением спокойного, почти галантного обладания. Он взял руку парня — кисть была холодной и влажной — в свою. Его пальцы сомкнулись не с силой, а с уверенностью, не оставляющей сомнений: сопротивление бесполезно. И повёл. Не тащил, а именно повёл, как ведут на поводке выдрессированное, но всё ещё пугливое животное. К своему внедорожнику. Парню хотелось исчезнуть. Выдернуть руку, впившись ногтями в эту идеальную кожу. Зарыться в землю. Просто сдохнуть на месте, чтобы этот цирк закончился. Но его ноги, предательские и ватные, двигались сами. А вокруг — взгляды. Сотни специфических взглядов. Оценка. Любопытство. Злорадство. Безразличие. И только Рери, открывая заднюю дверь машины с театральным жестом, подавал признаки какого-то извращённого оптимизма. Будто это и правда начало чего-то прекрасного. — Аккуратнее, — он мягко, но настойчиво подсадил его на сиденье из мягчайшей кожи. Затем наклонился и, будто заботливый камердинер, поправил ему подол, чтобы ткань нигде не мялась и не застревала в дверях. Каждое прикосновение было аккуратным, почти нежным, и от этого в тысячу раз отвратительнее. Это была забота палача, поправляющего петлю на шее приговорённого. Сам же обошёл машину и сел за руль. Дверь закрылась с глухим, герметичным щелчком, отрезав его от внешнего мира. Но не от взглядов — они, казалось, впечатались в стекла, в кожу, в самое нутро. Двигатель заурчал низко и властно. Машина тронулась плавно, без рывков. И следом, как чёрный кортеж на похоронах, двинулись все остальные машины. Катафалк и свита. Увозя свою живую, нарядную, отмеченную клеймом покойницу.