Жизнь заставила меня начать сначала

Его вывезли за черту города. Казалось, они будут ехать вечно — около часа машина пожирала ровный, скучный асфальт, пока наконец не свернула с идеально гладкой трассы. Они въехали на территорию закрытого посёлка элитарного типа. Ну, то есть если по-простому — тут жили все те, кто исправно не платит налоги в должном количестве - если вообще их платит, местные боги в дорогих костюмах и властелины теневых империй. Флинс вжал голову в плечи, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Здания — не дома, а архитектурные заявления в несколько этажей из стекла и бетона. А прилегающая территория… Боже, она казалась бесконечной. Лужайки, подстриженные с хирургической точностью, бассейны, отсвечивающие бирюзой даже в пасмурный день, беседки, больше похожие на маленькие дворцы. Тут люди буквально жили на деньгах, и, наверное, не знали, куда их девать. Сто процентов, бумагой с позолотой подтирались, когда обычная туалетная заканчивалась - а может и вовсе тут и не появлялась. Цинизм пробивался даже сквозь его апатию, горькой, едкой мыслью. Но одна вещь не давала ему покоя, терроризировала всю дорогу куда сильнее, чем этот показной шик. Слова. Те, что Рери произнёс тогда, на парковке. «Отныне нам идти одной дорогой, Флинс». Звучало… как блядская свадебная клятва. Не обещание, не угроза — а именно клятва. Извращённая, кривая, но от этого не менее жуткая. Хотя это, конечно, бред. Весь его мир уже давно превратился в один сплошной бредовый кошмар, так что нечему удивляться. И всё же. Парень вдруг вздрогнул — не от страха, а от осознания. Он сам себя подавлял. Точнее, приглушал, как убавляют громкость на кричащем телевизоре, любые проблески эмоций, сводя их к серой, нейтральной мути. Это было дико. Это было странно. Какую бы мысль он ни начинал развивать — о переменах, о Рери, о своём будущем, которого нет, — всё сводилось либо к «мне насрать, это уже обыденность», либо к самоуничижительному потоку, где он мешал себя с грязью и помоями. А иногда, если «настроение» и разбитый дух располагали, то и то, и другое сразу. Вот оно как. Насколько же он пошатнулся в своём ментальном здоровье — ого, какие демократичные термины вспомнил — что уже не способен даже подсознательно идентифицировать себя как… хотя бы человека. Здравомыслящего. Живого. Он был сломанным механизмом, который только и делал, что выдавал два вида продукта: тупое безразличие или ядовитую ненависть к себе. И пока он снова погружался в эту паническую, бесконечную цепочку мыслей-змей, которые кусали сами себя за хвост… Дверь сбоку открылась. Холодный воздух ворвался в салон, пахнущий кожей и деньгами. И прежде чем он успел сообразить, чужая рука обхватила его — не грубо, но без возможности отказа. Рери потянул Флинса на себя, ловко, почти изящно, приняв в объятия, которые не обещали ничего, кроме владения. Как будто ловил падающую ценную вазу. Или забирал свою вещь, наконец-то доставшуюся ему в полное распоряжение. Момент между мыслями и реальностью исчез. Осталось только это — холодный воздух, твёрдая хватка и неизбежность следующего шага. Туда, в этот дворец из стекла и тишины, где его уже ждала новая, отшлифованная до блеска разбитая бренность. Парень поднял на него глаза и замер, будто впервые видя. Кажется, ещё только вчера этот человек был просто силуэтом в дверном проёме клиники, режущим взглядом из другого мира. А сегодня… сегодня он принадлежит ему. Всецело. Без остатка. И этот человек может творить с ним всё, что захочет. Даже убить. Прямо здесь, на идеальном гравии подъездной аллеи, и выбросить за высокий забор. Хотя нет — его жалкое, испачканное страхом тело осквернит эти вылизанные пейзажи. И, наверное, ему даже не захочется марать руки. Не в его стиле. Потому что Флинсу думалось, что просто убить — для такого, как он, слишком просто. Слишком скучно. Тот наверняка предпочитает что-то… поинтереснее. Что-то, от чего сведёт скулы и замрёт дыхание даже у тех, кто думал, что уже видел всё. Что-то экстравагантное, с изящной жестокостью, обёрнутой в красивую бумагу. Широкие, тёплые ладони легли на его бока, скользнули по талии, уже изменённой неделями ношения корсетов — вынужденных, унизительных. Теперь его силуэт стал хрупким, почти девичьим, а в сочетании с этим макияжем, стрелками и бледностью… да, черт возьми, не сразу и поймёшь, что за существо перед тобой. Не мужчина, не женщина — просто объект. Идеально подготовленный. И вот эти пальцы — умелые, уверенные — снова задирают роскошный подол. Воздух касается кожи, но это ничто по сравнению с тем, что следует. Кончики пальцев Рери касаются эмблемы. Не просто кожи — именно метки. Он водит по краям, точно зная каждый миллиметр, каждую линию этой птицы, которую сам же и выбрал. Касается так, будто читает шрифт Брайля, выжженный на живой плоти. Изучает. Наслаждается. Парню стало дурно. Не от боли — от осознания. От ясного, кристального понимания, что этому человеку сейчас хорошо. Что этот момент — тихий, интимный, публичный настолько, насколько можно быть публичным в этом заброшенном раю для избранных, — доставляет Рери удовольствие. В горле встал ком, желудок, пустой уже который день, судорожно сжался. Он рисковал стошнить желчью, этой жгучей, горькой жижей, прямо на безупречный шёлк рубашки «платинового господина». Но даже этого не случилось — тело отказывалось и от такой мизерной формы сопротивления. Он был парализован. Не страхом, а чем-то худшим — собственным внутренним хаосом. Тем гулом голосов в голове, которые не стихали ни днем ни ночью, перебивая друг друга: один твердил, что всё уже неважно, другой выл от унижения, третий тихо звал к смерти. И сквозь этот шум Флинс просто уставился на своего мучителя. Как раненная, потерявшая кровь собака — без сил даже на рычание, но с ещё живым, тусклым огнём горечи в глазах. Он пытался уловить что-то в лице мужчины. Какую-нибудь эмоцию. Отвращение? Жестокость? Холодный расчёт? Но на том лице было лишь беззаботное, почти мечтательное выражение. Как у того, который наконец-то прикоснулся к редкому, долгожданному предмету своих грез. Он не улыбался. Он просто был. И в этой спокойной, уверенной тишине было больше ужаса, чем в любой угрозе. — Не дрожи так, — голос Рери прозвучал почти ласково, но в его глубине таилась стальная нить. Он провёл ладонью по щеке юноши, коже, холодной от страха и внутреннего опустошения. Флинс инстинктивно дёрнулся, как от удара током, отшатнувшись назад. Его лёгкий смешок был тихим, но от этого ещё более унизительным. Спина парня мягко ударилась о холодный бок машины, к которой он был практически прижат. — Ну-ну, не нужно дёргаться. Рано или поздно можно пораниться. — Зачем… — это единственное, что выдавилось из пересохшего горла. Одно слово, обрывок. На языке крутилось море — «зачем ты это делаешь», «что ты от меня хочешь», «отпусти», «убей» — но вырвалось только это. Жалкое, бессильное. Как же это жалко. Мужчина устало улыбнулся. Неясно было, устали ли его щёки от этой постоянной, неестественной игры, или мышцы лица свело судорогой от скрытого напряжения. Но улыбка не достигала глаз. — Ты обязательно получишь ответы на все свои вопросы, — пообещал он, и его голос стал мягче, почти обволакивающим. — Обещаю. Он прижал Флинса к себе. Не грубо, а как будто тот был хрупкой, драгоценной вещью, которую нужно уберечь. Странное, противоестественное ощущение. Для Рери это, возможно, был ритуал обладания. Для него — лишь механическое действие, ещё одно звено в цепи унижений. Его тело застыло, не сопротивляясь, но и не принимая. — Если будешь себя хорошо вести, ладно? — продолжил блондин, и в его тоне появились оттенки снисходительного поучения, как к ребёнку. — Отныне всё… это принадлежит тебе. — Он широким жестом показал ладонью на окружающее великолепие: особняк, ухоженные земли, саму атмосферу неприкосновенной роскоши. — Все доступные мне ресурсы — твои. Ты вправе ими распоряжаться на своё усмотрение. Тебя никто не будет мучить или насиловать. Можешь считать, что ты начал жить заново. Этот человек… он явно больной. Или начинает сходить с ума. Что он несёт? Какое отношение эти сказки о богатстве и свободе имеют к парню, у которого даже нет прав на самого себя, а в голове — один сплошной психический разлом? Слова Рери не складывались в картину, они висели в воздухе красивыми, ядовитыми пузырями, которые вот-вот лопнут, обнажив гнилую суть. — Ты… — только начал Флинс, пытаясь собрать мысли в хоть какой-то порядок. Но к его губам мягко, но неумолимо опустился палец Рери. Этот жест был полон скрытой силы, останавливая речь на корню. — Пока что ты будешь обращаться ко мне на «Вы», — поправил он, и в его глазах мелькнула твёрдая, не терпящая возражений искорка. — Прости, но таковы правила. И многое зависит от твоего поведения. А ты ещё не заслужил особого отношения. Пауза повисла тяжёлая, наполненная невысказанным. И тогда, неожиданно даже для самого себя, парень прошептал: — Ты больной. Слова сорвались тихо, но отчётливо. Глаза парня расширились тут же, наполнившись животным ужасом. Кажется, он на секунду забыл, с кем говорит. Забыл о пропасти в их статусах и о всей этой кошмарной реальности. Лицо Рери посинело на долю секунды, будто тень пробежала под кожей. Брови вздёрнулись вверх в мимолётном, неподдельном удивлении. И тут же сгладились. Но в его глазах что-то щелкнуло. Какая-то шестерёнка повернулась, переведя механизм в другой режим. — Вот, — произнёс он тихо, и его голос приобрёл новые, скользкие, опасные оттенки. В них не было злости. Было холодное любопытство, смешанное с обещанием последствий. Его зрачки, и правда, расширились неестественно, словно ему вкололи дозу адреналина или чего похуже. — Ты сейчас продемонстрировал идеальный пример того, как делать не нужно. У тебя получилось просто замечательно. — Он сделал маленькую паузу, давая каждому слову въесться. — Но впредь не допускай таких ошибок. Он не повысил голос. Не ударил. Но в его спокойствии, в этом неестественном блеске глаз, было больше угрозы, чем в любой ярости. Реально псих. И Флинс понял это всем своим существом. Он имел дело не просто с жестоким человеком, а с тем, у кого сдвинуты все понятия о норме. Взяв его руку — уже не как поводок, а скорее как драгоценную безделушку, которую ведут на выставку, — Рери повёл его по идеально ухоженной дорожке к массивной входной двери из тёмного дерева и стекла. Под ногами хрустел белоснежный, слишком белый гравий, будто его специально отбеливали для этого момента. Воздух пах не городской пылью и бензином, а чем-то искусственно свежим — как будто его пропустили через фильтры, удалив все несовершенные запахи. По обе стороны алели слишком яркие, слишком идеальные розы, которые даже не шевелились на ветру — словно бутафорские. Вся эта картинка давила своей вылизанной, ненастоящей красотой, как глянцевая открытка из ада. На пороге, в рамке из полированного дуба, стояла девушка. Высокая, красивая в той же ненастоящей, отполированной манере, что и всё вокруг. Светлые волосы с серовато-синим отливом, уложенные в безупречную, но будто небрежную волну. И грудь… неестественно большая, округлая, почти карикатурная. Флинс, даже в своём полуобморочном состоянии, не мог это не отметить. Это было странно — замечать такое, когда смотришь на человека впервые. Вроде как неприлично. Но иначе не получалось — это бросалось в глаза, как кричащая деталь в слишком идеальной картине. Страшно представить, какого её спине — а она стояла ровно, без намёка на сутулость, словно её позвоночник был сделан из титана. Рери улыбнулся ей — улыбкой короткой, деловой, но тёплой. Она ответила тем же, кивнув. — Всё готово, — её голос был приятным, низковатым, и в нём не было ни капли подобострастия. Затем её взгляд — тёмный, оценивающий, но без той хищной глубины, что была у Рери, — перешёл на Флинса. — Добро пожаловать, Флинс, — произнесла она, называя его по имени так естественно, будто знала его годами. Юноша растерянно опустил голову. Язык, ещё секунду назад способный на дерзость, теперь словно отсох и одеревенел после того всплеска. Он лишь кивнул, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам под слоем тонального крема. Как только все трое переступили порог, Флинс, не привыкший к таким длинным одеждам, запутался в складках платья. Он неловко, совершенно неграциозно пошатнулся и начал падать вперёд — прямо на Рери. Реакция у того, конечно, была отменной. Одно резкое, но плавное движение — и вот парень уже прижат к чужой, широкой груди. От неё исходил неестественный, почти обжигающий жар, контрастирующий с холодом самого парня. Как же странно было это ощущать — эту силу, эту властную близость, от которой мурашки бежали по спине, но не от страха, а от какого-то глупого, животного смущения. Рери не отпускал его сразу, дав пару секунд этому моменту повиснуть в воздухе. — Экскурсию тебе проведут позже, если захочется, — произнёс он, намеренно выделяя последнее слово, будто предлагая неслыханную роскошь — право хотеть. — А сейчас Лаума тебя сопроводит. К себе. Парень недоверчиво покосился на него, мозг с трудом переваривая слова. — К себе? — вырвалось у него, голос хриплый и неуверенный. Боже, когда к нему уже вернётся возможность нормально разговаривать? Или он так и останется до конца жизни немым идиотом, у которого язык отнимается при каждом взгляде хозяина? Рери чуть склонился над ним, опасно нависая, и в его глазах заплясали знакомые искорки чёрного юмора. — А ты хочешь сразу ко мне в кровать перебраться? — спросил он тихо, и от его дыхания на коже Флинса вздыбились мелкие волоски. Парень отрицательно замахал головой, ясно давая понять. Жест был почти детским, паническим. — Жаль, что ты такого мнения придерживаешься, — вздохнул Рери, и в его голосе прозвучала нотка разочарования, настолько же искренняя, насколько искренней может быть эмоция у существа, играющего в непонятную игру. — Но это пока что. Он наконец отпустил его, легко подтолкнув в сторону помощницы. Та ждала, держа планшет у груди, её лицо оставалось невозмутимым. И пока Флинс шёл за ней, спотыкаясь о собственные ноги и ткань, в голове у него стучала одна мысль: почему ему тут позволяют так много? Отдельная комната? Выбор? Или это просто очередная изощрённая часть его новой жизни — дать иллюзию свободы, чтобы потом отнять её с особым, сладким садизмом? Он не знал. Но участь того, что ему рано или поздно придется переспать с этим «господином» всё равно висела над ним, как тень огромной, распахнутой птицы. Неминуемая. И от этого даже странная снисходительность Рери казалась лишь затишьем перед бурей. Девушка шла молча. Только мерный цокот её каблуков по идеальному паркету отдавался в ушах юноши ритмичным, почти гипнотическим эхом. Его комната располагалась в южном крыле — длинном, белом коридоре, где одинаковые двери по обе стороны напоминали то ли гостевые апартаменты в шикарном отеле, то ли палаты в слишком дорогой клинике для неизлечимо богатых. Лаума толкнула одну из таких дверей, и они вошли. Флинс не преувеличивал, думая слово «большое». Пространство открывалось сразу, с размахом, который почти физически давил на его съёжившуюся душу. Это был модерн в его самом холодном, стерильном и безупречном воплощении. Стены — матовый светло-серый бетон и панели из тёмного, почти чёрного дуба. Огромное панорамное окно во всю стену, выходящее на частный сад с искусственным прудом, сейчас затянутое лёгкой дымчатой гардиной. Потолок — сложная геометрия из гипсокартона со скрытой светодиодной подсветкой, которая сейчас излучала приглушённый, тёплый свет, имитирующий закат. Мебель — из светлого дерева и кожи цвета хаки. Диван, широкий, как небольшая кровать, два кресла-шара, похожих на капсулы. Всё линии были чёткими, углы — острыми или плавно закруглёнными, но без единого намёка на мягкую, живую небрежность. В дальнем углу — кровать-платформа с огромным матрасом, застеленная простынями невероятной белизны. Рядом — столик из цельного стекла и странная, похожая на скульптуру лампа. С другой стороны — открытая гардеробная зона со встроенными шкафами и туалетный столик с огромным зеркалом в тонкой раме. Даже кухонный уголок был — минималистичная панель со скрытой индукционной плитой, мини-баром и кофемашиной, которая выглядела как экспонат музея современного искусства. Если забыть, при каких обстоятельствах он получил эти квадратные метры… это было бы великолепно. А так — это была просто самая красивая клетка из всех, что он видел. — Если тебе что-то будет нужно ещё… — начала Лаума, и у Флинса в голове тут же щёлкнула мысль: "Господи, как в таком месте может чего-то не хватать?" — нажми на эту кнопку. — Она указала на почти невидимую панель управления, встроенную в стену у изголовья кровати. На ней горели несколько сенсорных иконок. — И запиши голосовое сообщение. Я его получу и распоряжусь о твоём поручении. Парень глупо моргнул и кивнул. Это был тот самый низкий базовый минимум понимания, который от него сейчас требовался: «кнопка — позвать». Всё. Больше ничего. После этого девушка развернулась и вышла, закрыв дверь с едва слышным щелчком магнитного замка. Он остался один. Как слепой котёнок в слишком большом, слишком пустом пространстве. Первым делом он стал искать, во что можно переодеться. С него хватило быть «принцессой» в этом струящемся саване. Поиски привели его к аккуратной стопке бумажных пакетов разных размеров, стоящих около раздвижной двери на террасу. У него даже терраса была. Ахуеть. Все пакеты были разными — от небольших, с логотипами каких-то нишевых брендов, до огромных, из плотной крафтовой бумаги. Забота об экологии, понимаешь. Допустим. Заглянув в первый, он достал оттуда самую обычную, на первый взгляд, однотонную белую толстовку. Потом из другого — ничем не примечательные серые шорты для дома. Казалось бы, вещи самые обычные. Но начнём с того, что даже такого у него не было с давних пор. А ещё… материал. Ткань была слишком хорошей. Мягкой, плотной, но невесомой. Швы — идеальными, почти неощутимыми. Этикеток не было. Вообще. Как будто эти вещи выросли на дереве в идеальном мире, где не существует массмаркета, пошива и всего того уродливого, что стоит за обычной одеждой. Он сжал толстовку в руке, и ткань мягко поддалась, а потом, стоило отпустить, безмятежно расправилась, будто и не было сминания. Он стоял посреди этой безупречной комнаты, сжимая в руках безупречную одежду, и чувствовал только ледяное, тошнотворное понимание. Здесь всё, до последней нитки, было частью системы. Даже эта мнимая нормальность была куплена, упакована и подарена с той же расчётливой точностью. И от этой мысли становилось не по себе страшнее, чем от любой явной жестокости. Более трогать пакеты он не стал — просто не хотелось. Да, со стороны это могло выглядеть как верх снобизма: получил дорогие вещи и брезгует даже разворачивать. Возгордился, дескать, и парит над землёй от собственной важности. Но это было не так. Конечно, в этом была доля чужой, навязанной ему важности, но сам Флинс не чувствовал к ней ни капли близости. Хотя, чёрт возьми, был бы не против — гордыня хоть какая-то защищала бы от этого чувства полной, тотальной непринадлежности. Всё это придётся отработать. У него на подкорке сознания было выжжено простой и страшной истиной: всё, что ты получил, нужно возместить. Отдать. Заплатить. У тебя нет ничего своего. Даже прошлого. Есть только сейчас. И сейчас он стоял в центре безупречной комнаты, чувствуя себя грязным пятном на идеальном холсте. Чувствуя себя неправильным, чужеродным во всей этой стерильной среде, он переоделся. Скинул струящееся платье, ощутив странное облегчение, смешанное со стыдом. Да, оно было красивым. Но женским. И этот факт тихо, настойчиво стучал по мозгам, вызывая тупую, смутную травму и здоровый румянец, который пробивался сквозь бледность. Он аккуратно сложил ткань, будто пытаясь упокоить часть самого себя, которую насильно в это платье втиснули. Потом сел на край кровати, болтая ногами. Пятки тонули в высоком, молчаливом ворсе ковра — ещё одна тактильная роскошь, которая казалась ему незаслуженной и чужой. Он просто сидел, пытаясь не думать, что, конечно, не получалось. И вот в таком виде — в простой белой толстовке, серых шортах, с бледным лицом и пустым взглядом — его и застал Рери. Который, к слову, последний час промышлял небольшим дельцем и проверял, всё ли в его новом приобретении работает исправно. Убедившись, что системы безопасности, тихая прислуга и прочие механизмы функционируют безупречно, он решил навестить своё золотце. Которое наверняка либо скучало, либо пребывало в тихом, хроническом стрессе. Оба варианта мужчина находил забавными. Ему нравилось наблюдать. Видеть, как Флинс не знает, как сделать правильный шаг, где нужно быть хитрее, а где можно расслабиться. По правде говоря, мужчина действительно не собирался «делать с ним что-то этакое» в ближайшее время. Вся прелесть его многогранной нестабильной души тот успеет познать. У них будут и приятные моменты — это безусловно. И не очень. Будет баланс. Всё, как он любил. — Ты ещё не ужинал? — голос Рери прозвучал тихо, но в тишине комнаты он ударил, как гонг. Флинс вздрогнул, резко подняв голову. Его уединение, и без того хрупкое, было прервано. Он вошёл, держа в руках квадратную чёрную коробку из плотного картона с едва заметным матовым логотипом. Он поставил её на стеклянный столик. — Саба с юдзу-косё и жасминовым рисом, — произнёс он, как бы отвечая на не заданный вопрос. Блюдо звучало как заклинание. Раскрыв коробку, он обнажил содержимое: филе морского окуня, запечённое до хрустящей корочки, покрытое лёгкой пеной из юдзу и зелёного перца, на подушке из идеально рассыпчатого жасминового риса с лепестками съедобных цветов. Запах был сложным — цитрусовый, острый, дымный, с тонкой нотой жасмина. Пища не для голодного, а для гурмана. Рядом с коробкой он положил маленькую вощёную бумажку, а на неё — одну таблетку. Обычную капсулу, матово-белую, ничем не примечательную. Такие пьют от головной боли или простуды. Парень не выразил ни малейшей реакции. Не изменил позы. Только его взгляд, пустой и направленный в никуда, теперь застыл на столе. Он наблюдал, как Рери аккуратно раскладывает еду на фарфоровой тарелке цвета слоновой кости, как ставит рядом приборы — вилку и ложку из тёмного дерева. Когда с ритуалом было покончено, мужчина постучал костяшками пальцев по столешнице. Звук был сухим, требовательным. Флинс медленно поднял на него глаза. Их взгляды встретились. Рери поманил его пальцем. Негромко. Нежно. И Флинс, как заводная кукла, поднялся и подошёл. Опустился на стул. К нему пододвинули тарелку. Аромат, теперь вблизи, ударил в ноздри — вкусно. Слишком вкусно. Настолько, что это вызывало тошноту. Его лицо исказилось, на нём промелькнули разные оттенки — голод, отвращение, стыд за этот голод. Видя, что парень снова пребывает на другой планете, мужчина не стал ждать. Он взял вилкой кусочек рыбы с риском, аккуратно собрал соус, и поднёс ко рту Флинса. Жест был интимным, почти любовным, и от этого в тысячу раз более мерзким. Он испытал дикое, острое желание — резко откинуть голову, швырнуть тарелку на пол, выплюнуть всё этому человеку в лицо. Но где-то глубже, в замороженных слоях инстинкта самосохранения, щёлкнуло понимание: за такое прилетит. Не обязательно по лицу. Но прилетит так, что он потом будет жалеть, что не съел. Он покорно разжал губы. Принял пищу. Проглотил. И… это было, действительно, чертовски, оправданно вкусно. Вкус взорвался на языке — свежесть лайма, острота перца, нежность рыбы, аромат жасмина. Это был вкус другой жизни. Той, к которой он не имел и никогда не будет иметь отношения. И от этого глоток стал одновременно благословением и проклятием. Рери наблюдал, как по лицу Флинса проходит судорожная волна — от отторжения к чистому, физиологическому удовольствию, а затем обратно к вине и страху. На его губах играла та самая, едва уловимая улыбка. Когда мучения вселенского масштаба под названием «нормально поесть» подошли к концу, и горничная, вызванная, через систему обслуживания, забрала пустые коробки, мужчина поднялся и подошёл к парню. Флинс задрожал всем телом, но поднял голову и кристально ясно посмотрел на него. Не с вызовом, не с мольбой — с каким-то странным, вопросительным отчаянием. Словно он и правда был настолько потерян в этом мире, что единственной точкой отсчёта оставался этот человек. Рери внутри всё сжалось в комок острого, почти болезненного удовольствия. Видеть, как этот мальчик смотрит на него так — полностью зависимый от его воли, его настроения, его решений. Зависимый до того, что кровь стынет в жилах от осознания этой власти. — Теперь нужно принять это, — голос Рери был мягким, но не оставляющим пространства для дискуссии. Он взял маленькую белую капсулу и поднёс её к чужим, слегка приоткрытым губам. Самое горькое в этой ситуации было то, что Флинс знал. Знал, что это. «Зов Сирены». Афродизиак, химическая приправа, которой часто «улучшали» товар в «Белле». Как только эта дрянь попадает в организм, она начинает действовать почти мгновенно. И длится её эффект… условно вечно. Вернее, до тех пор, пока тебе не вколют антидот. Он никогда не пробовал его сам, но видел. Видел, как люди, принявшие эту гадость, превращались в одержимых, дрожащих от похоти существ, готовых на всё, лишь бы их коснулись. Воспоминания были отвратительными и пугающими. — Я не хочу, — промямлил Флинс, чувствуя, как на глаза предательски накатывает влага. Его вдруг охватил страх. Но страх чего? Не секса — с этим он уже смирился как с частью своей проклятой реальности. Его пугало другое. Потеря себя. Если мозг уснёт под кайфом, он снова станет просто телом, просто реакцией. А он… он только сейчас начал смутно, сквозь туман, различать что-то внутри. Страх, гнев, отчаяние — это было его. Настоящее. Грязное и больное, но его. Он не хотел снова терять и это. — Она облегчит тебе жизнь, — Рери говорил спокойно, почти по-докторски. — Так тебе будет проще. И он был прав. Абсолютно прав. Проще было бы перестать чувствовать, перестать думать, просто плыть по течению этой извращённой заботы. — Я согласен на всё, — вдруг вырвалось у Флинса, и он сам удивился тому, как много сказал за раз. Голос был хриплым, но твёрдым. — Но без этого. Всё, что угодно. Только не… это. Он смотрел прямо на Рери, и слёзы, наконец, переполнили глаза, скатываясь по щекам. Это были слёзы не слабости, а последнего, отчаянного усилия. Попытки договориться с дьяволом, сохранив хотя бы эту жалкую крупицу самоопределения — право чувствовать своё падение, а не раствориться в химическом блаженстве. Блондин замер, капсула всё ещё зажата между его пальцами. Он изучал лицо Флинса, слёзы, дрожь в плечах. В его глазах что-то шевельнулось — не злость, а скорее… интерес. Как будто он увидел неожиданный поворот в хорошо знакомом сценарии. Его губы тронула едва заметная, задумчивая улыбка. — Котёнок, не плачь, — чужой прозвучал почти забвенно. Он взял шёлковую салфетку и аккуратно, с какой-то странной бережностью, вытер слёзы с его щёк. — Я дам тебе время подумать. Ты всё-таки не до конца понимаешь, что от тебя требуется… Хотя твоя отчаянность тоже выглядит прелестно. Он потянул Флинса на себя, заставляя встать. Парень всё ещё вздрагивал от тихих всхлипов, его длинные, влажные ресницы часто моргали, будто пытаясь стряхнуть и эту слабость. Рери сел на край кровати и, без лишних усилий, усадил его себе на колени. Как только их тела соприкоснулись, юноша почувствовал, как под ним напряглось, затвердело — Рери возбуждался. По позвоночнику парня пробежал знакомый, леденящий ток — тот самый, что он чувствовал при их первой встрече, когда мир перевернулся. Ладонь Рери скользнула под край его шорт, туда, где на коже пылала татуировка. Он будто проверял — цела ли, не повреждена ли его метка. — Видишь этот знак? — заговорил он снова своим поучительным тоном, пальцы очерчивая контуры птицы. — Это символ того, что ты принадлежишь мне, а я — твой хозяин. Но вспомни… твое положение всегда можно как ухудшить, так и улучшить. Всё в твоих руках, мальчик мой. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Сегодня ты уже дважды пошёл против моей воли. Это, безусловно, расстраивает. Но у меня… слишком хорошее настроение, чтобы наказывать тебя. Поэтому мы сделаем так, как ты просишь. Ах, какой же он забавный, думал про себя Флинс, чувствуя, как в груди закипает горькая ирония. Пару часов назад этот человек размахивал перед ним свободой как флагом. А как только стало удобно — тут же вспомнил о своих правах. Всё та же игра на остатках его нервной системы — Ты уже далеко не глупенький и много чего умеешь, — продолжил он, его голос стал тише, томнее, но в нём зазвучала стальная нота приказа. — Поэтому сегодня… я хочу, чтобы ты показал, насколько хорошо ты можешь слушать. Не слова… а тело. Моё тело. Он откинулся назад, опираясь на локти, его взгляд стал тяжёлым, оценивающим. — Сегодня вожжи — в твоих руках, Флинс. Ты можешь устанавливать темп, который будет комфортным для проникновения твоему телу. Решать, как глубоко. Как быстро или как медленно. Ты можешь управлять процессом. Показать мне, что ты не просто послушная кукла… а тот, кто понимает, как доставить удовольствие. Если тебе будет проще, то могу даже не касаться тебя, пока ты будешь на мне верхом. Его губы тронула та самая, опасная полуулыбка. — Но помни… я всегда могу вернуть управление обратно. Если увижу, что ты не справляешься. Это не было дарованием свободы. Это был ещё один, более изощрённый тест. Проверка на то, сможет ли он вообще распорядиться хоть каплей контроля. Или сломается сразу, испугавшись этой мнимой власти. Рери смотрел на него, ожидая — не страха теперь, а растерянности, замешательства. И, возможно, того самого, крошечного проблеска инициативы, который будет так забавно наблюдать. Молчание повисло не просто тяжёлое — оно стало физическим, вдавилось в рёбра, заполнило лёгкие холодной, тягучей смолой. Рери понимал. Понимал с хирургической, бесчеловечной точностью, что сейчас делает. Он не предлагал выбор. Он проводил демонстрацию. Подносил зеркало к лицу сломанного существа и ждал, когда оно взглянет и увидит в отражении только пустые, невидящие глаза. Они оба понимали. Не «чувствовали» — именно понимали, как понимают закон тяготения, обрекая вещь на падение. Мужчина искусственно растянул паузу, превратив её в пытку ожидания. Его пальцы, холодные и влажные, не просто играли прядями волос Флинса — они опутывали их, как корни ядовитого плюща, медленно впитывая последние следы тепла. Его взгляд был не вопросом, а препарирующим инструментом. Он водил им по трепещущим векам, по судорожно сжатым челюстным мышцам, выискивая малейшую трещину, куда можно было бы влить очередную каплю яда надежды. Ну же, — словно говорили его глаза. — Попробуй. Попытайся быть тем, кем ты не являешься уже очень, очень давно. И внутри Флинса… там не просто что-то схлопывалось. Там рассыпалось в пыль последнее подобие структуры. Он делал титаническое усилие — не тела, а духа, которого, казалось, уже и не осталось. Пытался*найти в себе ту часть, что могла бы хотеть, решать, двигаться. Но там была лишь пустота, залитая бетоном апатии и вымощенная острыми осколками старого ужаса. Воспоминания нахлынули не образами, а физическими ощущениями: спазм внизу живота от грубого захвата; вкус чужих пальцев, засовываемых ему в рот, чтобы заглушить крик; собственные мышцы, предательски напрягающиеся в ответ на боль, словно благодаря за неё. Его воля была не сломлена — она была ампутирована. Ему предлагали протез, сделанный из воздуха и лжи, и ждали, чтобы он им пошевелил. Голос, который вырвался наружу, был даже не шёпотом. Это был звук выскабливаемой изнутри души. Хрип, рождённый не в горле, а где-то в разорванной диафрагме, в полости, где когда-то билось что-то живое: — Я… не… — губы задрожали, слиплись, не слушались. Он заставил их разомкнуться, и это усилие было похоже на попытку сдвинуть бетонную плиту. — …смогу. Сам. Это не было признанием слабости. Это было свидетельством смерти. Констатацией того, что личность, способная на акт воли, даже самый уродливый и вынужденный, — умерла. Остался только рефлекторный механизм, запрограммированный на одну команду: «терпеть». Любая другая инструкция вызывала системную ошибку, сбой, паралич всех функций. Рери получил не просто нужный ответ. Он получил подтверждение своей абсолютной власти над самой сутью этого человека. Удовольствие, которое вспыхнуло в его глазах, было глубоким, тёмным, почти мистическим. Это был восторг творца, окончательно стёршего неудачный эскиз и увидевшего под ним идеальную, чистую поверхность для нового рисунка. — Всё хорошо, золотце, — прошептал он, и его голос стал липким, как патока, смешанная со стрихнином. Эта ласковость была не ядовитой — она была трупной. Она обволакивала, как бальзамирующая жидкость, навсегда фиксируя момент капитуляции. Его рука легла на затылок Флинса не для поглаживания, а как печать, как окончательный груз, придавливающий его к новой реальности. — Ты не ошибся, а просто увидел правду. Переоценить можно то, что существует. Твоих сил — их просто нет. Не стало в тот момент, когда ты решил, что можешь обойтись без забвения. Забвение — не роскошь для таких, как ты. Это необходимость. Как воздух. Как вода. Только воздух здесь — это моё разрешение дышать. А вода — моя милость. Он говорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь, в крышку психологического гроба. — Людям… да, людям свойственно ошибаться. Но ты ведь уже и не человек, не так ли? Ты — моё. А мои вещи… они не ошибаются. Они просто функционируют. Или ломаются окончательно. — Он наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее дорогим кофе и безумием, стало единственным, что Флинс мог вдыхать. — Но раз ты возжелал попробовать… раз ты решил отказаться от лекарства… я, так уж и быть, пойду навстречу. Я дам тебе то, чего ты просил. Его «великодушие» было последним, самым изощрённым унижением. Это была не уступка, а демонстрация того, что даже его «милость» — лишь продолжение контроля. Он шёл навстречу не желанию Флинса, а его краху. И в этом была горькая, всепоглощающая правда, от которой не было спасения. Он предлагал испытать всё «в трезвом уме», зная, что этот «ум» уже является самой страшной тюрьмой, из которой нет выхода. И ключ от этой тюрьмы навсегда лежал в кармане мужчины . — Говорят, легче пережить что-то, если ты заранее знаешь, что будет дальше, — начал Рери, не меняя тон. Его голос был ровным, спокойным, как у лектора, объясняющего сложную, но увлекательную тему. Но каждое слово было выточенным из льда лезвием. — Так что слушай внимательно, котенок. Я расскажу тебе, что будет происходить. Он сидел, удерживая парня на коленях, один палец все так же медленно наматывал прядь его волос. Другой ладонь лежала на его бедре, прямо над татуировкой, будто заряжая её током. — Сначала я раздену тебя. Не торопясь. Эта толстовка… она мягкая, но она скрывает твою кожу. А я хочу её видеть. Каждый сантиметр. Каждый старый синяк, каждую родинку. Ты будешь стоять передо мной, и твоё тело будет слегка дрожать. От холода. От стыда. От предвкушения. Ты будешь пытаться прикрыться руками — это мило, но бесполезно. Я просто возьму твои запястья и мягко, но очень твёрдо, уведу их за спину. И ты останешься открытым. Совершенно. Флинс почувствовал, как по его спине пробежал спазм. Горло сжалось. Это была не просто фраза — это было воспоминание, выдернутое на поверхность. Ощущение собственной наготы перед оценивающим, холодным взглядом. Руки сами понапрасну потянулись бы скреститься на груди, но он лишь стиснул пальцы. — Потом, — продолжил Рери, его дыхание стало чуть горячее, чуть ближе к уху Флинса, — я уложу тебя вот на эту кровать. На эти белые простыни. Они будут холодными. А твоя кожа — горячей от стыда. Я буду смотреть на тебя. Долго. Пока ты не зажмуришься, не сможешь выдержать этого взгляда. А потом… я коснусь тебя. Он сделал паузу, дав слову «коснусь» повиснуть в воздухе, тяжёлым и многозначным. — Почти что как любовник. Я буду водить пальцами по тем местам, которые знаю лучше, чем ты сам. По внутренней стороне твоих бёдер. По рёбрам. По шее. Ты будешь задерживать дыхание, твои мышцы будут напрягаться, пытаясь стать каменными. Но это глупо. Потому что твоё тело… оно уже научено. Оно помнит. И в какой-то момент, ненавидь ты себя хоть до потери пульса, оно откликнется. Кожа покроется мурашками. Дыхание участится. Ты почувствуешь тепло там, внизу, и возненавидишь себя за это. За то, что твоя плоть живет по своим, грязным законам, не спрашивая разрешения у того, что осталось от твоего разума. Флинс задрожал. Непроизвольно. Это был не холод — это был ужас узнавания. Его тело, как предатель-сообщник, уже отзывалось на этот голос. В мышцах таза пробежала знакомая, постыдная судорога. В животе стало тепло и пусто. Он ненавидел это. Ненавидел больше, чем саму боль. — И только когда я увижу это в твоих глазах — стыд от того, что твоё собственное тело тебя предает, — только тогда я продолжу. Не спеша. Будто давая тебе время прочувствовать каждый миллиметр этого предательства. Ты будешь чувствовать не просто мое прикосновение. Ты будешь чувствовать, как твои нервы кричат, как твоя кровь бежит быстрее, как где-то глубоко внутри что-то смиряется и готовится принять меня. Ты будешь бороться — нет, не со мной. С собой. И ты будешь проигрывать. С каждым вдохом. С каждым ударом сердца. Рери говорил методично, расчленяя процесс на этапы, как инструкцию. Но в этой инструкции не было технических деталей — только психологическая анатомия унижения. — А потом, — его голос стал тише, интимнее, от этого стало только страшнее, — начнется самое главное. Не будет резкости. Не будет ярости. Будет неотвратимость. Медленная, непреодолимая сила. Ты будешь чувствовать каждый сантиметр. И ты будешь знать, что это — навсегда. Не этот конкретный акт. А это чувство. Это знание, что ты больше не принадлежишь себе. Что твои границы — это то, что я позволяю. Что твоё удовольствие, твоя боль, твой стыд — всё это теперь мои инструменты. И сегодня я буду пользоваться ими очень, очень бережно. Чтобы ты запомнил. Чтобы ты понял раз и навсегда: даже когда я не причиняю тебе боли… я всё равно полностью контролирую тебя. До последнего нервного окончания. До последней потаённой мысли. Он замолчал. Тишина в комнате теперь гудела от непроизнесённых деталей, от ужаса, который был точнее и страшнее любой конкретики. Тело парня было уже не его. Оно жило своей, отдельной, памятливой жизнью. Сердце бешено колотилось, выбивая дробь капитуляции. В мышцах таза стояло знакомое, постыдное напряжение. Даже кожа, казалось, ждала прикосновений, которые она уже научилась узнавать, ненавидя. Он сидел, парализованный не страхом, а предвосхищением. Каждое слово Рери было не предсказанием, а программированием. Он не рассказывал, что будет. Он объяснял, что уже происходит. И самое чудовищное было в том, что Флинс, слушая это, чувствовал, как его собственная плоть, его нервы, его дыхание — всё уже подстраивается под этот рассказ, подтверждая его правоту. Он был не зрителем, а участником спектакля, сценарий которого зачитывали ему вслух, пока его тело репетировало свою роль в полном молчании.