Жизнь заставила меня начать сначала

Флинс прожил практически год в своём, комфортном для него, темпе. Успешно миновали весна, лето, осень, и вот на пороге застыла зима. Снег выпал ещё в конце ноября, и с тех пор мир преобразился. Зимний пейзаж в элитном районе был безупречен, как с открытки. Широкие улицы, окаймлённые рядами стройных, ухоженных елей, утонули в пушистом, нетронутом снежном покрывале. Он лёг ровным сахарным слоем на идеально подстриженные газоны, на крыши многоэтажек с панорамными окнами, от которых зимнее солнце отражалось ослепительными бликами. Фонари с тёплым янтарным светом, уже зажжённые в ранних сумерках, рисовали на синеве снега длинные, таинственные тени. Всё было пронизано кристальной, почти звенящей тишиной — лишь изредка её нарушал далёкий, приглушённый смех с катка или скрип снега под колёсами дорогого внедорожника, медленно и бесшумно катящего по безупречно расчищенной дороге. Это была тщательно продуманная, безопасная и эстетически безупречная декорация для спокойной жизни. В этой искусственной идиллии Флинсу жилось довольно неплохо. Он по кусочкам, будто заново учась ходить, начал обретать давно утраченные навыки социализации. Поначалу его буквально выворачивало от внезапно обрушившегося потока внешнего мира, где он оказался одиноким островком среди чужих, налаженных жизней. Всё пугало и тревожило. Случайный взгляд в метро, необходимость мелкого разговора с соседом, сам этот гул человеческого существования. Но постепенно, как и ночная паранойя, порождённая жизнью рядом с мафиози, эта острая тревога утихла, отступила на задний план. Мозг, стремящийся избавиться от лишнего стресса, сделал своё дело — Флинс почти не вспоминал мужчину в последнее время. Ведь теперь в голове нужно было расчистить пространство для знаний и учёбы. Ох, как давно он не ощущал этого специфического груза — студенческой жизни на стационаре. Лекции, семинары, бесконечные конспекты, давящий груз дедлайнов. И особенно сильно по нему ударил непривычный режим сна. Парень уже и забыл, что значит отдирать себя от подушки с непосильным мучением и почти жестокость. Вот теперь вспомнил в полной мере. Глаза слипаются, тело переваривает утреннюю слабость, а будильник разрывает тишину спальни настойчивым требованием её покинуть. Но, стоя у окна и глядя на тот самый сказочный, безмятежный снег, он думал — ну и ладно. Пусть лучше уже эта усталость от книг и ранних подъёмов, чем сойти с ума в гробовой тишине и вечной, недобровольной изоляции. Наизолировался и насиделся в четырех стенах уже досыта, ему хватит. Конец сигареты горел коротким, яростным рубином в полумраке зимнего вечера. Парень стоял на балконе, закутанный в тонкий домашний свитер, который не спасал от колючего воздуха, тянущегося из открытой форточки на балконе. Он докуривал, и с каждым вдохом холодный дым врезался в легкие, острый и напоминающий. Эта привычка вернулась к нему вместе с подобием нормальности. В те месяцы паники и животного отчаяния, когда мир сжимался до размеров убежища, о ней просто забывалось — не до того было, когда вопрос стоял о базовом выживании. Но стоило основному гнетущему страху отползти в угол, как вернулась эта старая, знакомая ритуалистика — необходимость побыть наедине с собой именно так, стоя на краю теплого мира, наблюдая, как выдыхаемое тело окутывает тебя клубящимся призраком, растворяющимся в морозной дымке. Закончив эту псевдо-медитацию, он придавил окурок о стеклянную пепельницу, оставляя чёрный веерный след. Прикрыл веки и внутри, под ребрами, отозвалось знакомое мелкое подрагивание, тихая судорога души. Такое бывало с ним всегда в моменты обманчивого затишья. Это было физическим ощущением хрупкости, озарением. Ведь всё это — уютная обжитая квартира с видом на заснеженный парк, порядок — не настоящее. Это дорогое имущество, натянутое на каркас из чьих-то условностей и денег. Она держалась на чем-то столь тонком, что, казалось, даже слишком глубокий вдох, слишком резкое движение могли порвать эту идеальную ткань иллюзии. Он шагнул обратно в тепло, задвинув за собой тяжелую стеклянную дверь, которая отсекла уличный холод. Взгляд, скользящий и рассеянный, упал на кухонный остров. Там, под светом встроенной подсветки, будто на витрине, красовалась безупречная композиция из фарфоровой тарелки, на которой яблоки, груши и виноград были разложены с фотографической точностью, и высокий графин с жидкостью цвета спелой дыни. «Экологически чистый сок прямого отжима», — гласила этикетка на биоразлагаемой бутылке, уже выброшенной в мусорное ведро с раздельным сбором. Внутреннее ценообразование, чувство реальной стоимости вещей, у Флинса давно атрофировалось. Он жил, как элитная содержанка, на всём готовом, и суммы в чеке из местного маркета были просто абстрактными цифрами. Но каждый раз, покупая эту «правильную» жидкость, он чувствовал тупой укол раздражения — переплата была не за вкус, а за значок, за чувство превосходства, которым он не мог и не хотел проникнуться. Но и другого выбора не было — ближайший магазин у дома был точечно ориентирован на обитателей этого квартала, чьи финансовые потоки позволяли не замечать таких мелочей. Всё здесь — от хлеба до бытовой химии — было тщательно отобрано, чтобы соответствовать бесшовной, бесстрессовой картине благополучия. Он переплыл простор, где кухня плавно лилась в гостиную, и плюхнулся на глубокий диван из мягчайшей кашемировой ткани. Натянул на себя плед — тяжёлый, норвежской вязки, пахнущий чистотой и чем-то чуть сладковатым, домашним ароматизатором. Сон обрушивался, как мешок с песком, пригвождая к подушкам. Парень ловил эти моменты отключения где угодно — в кресле, тут же на диване, даже на полу — лишь бы не в спальне. Та комната с её огромной, идеально заправленной кроватью, вызывала у него необъяснимый, почти суеверный тревожный трепет. Воздух там казался спёртым, сны — изломанными и пугающими, а каждый поворот на роскошном ортопедическом матрасе отдавался гулким эхом в его собственном черепе, будто пробуждая что-то глубинное и неприятное. Одним словом — не нравилось ему там спать и он, поняв это, не стал себя мучать лишний раз. Учёба, конспекты, раскрытые учебники — всё было аккуратно свёрстано и убрано в сторонку. Он старался заниматься прилежно, через силу, через туман в голове и дрожь в руках, насколько позволяло его всё ещё хрупкое, изношенное стрессом физическое состояние. Прошло несколько минут. Мышцы лица полностью расслабились, сгладив привычную напряжённую складку между бровей. Дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул тем мёртвым, беспробудным сном, в котором тонет сознание, а душа, усталая до самого дна, будто нашла наконец тихую, тёмную заводь, где можно ничего не чувствовать. Время перестало иметь значение.

***

Его вырвало из бездны резко и без предупреждения. Сначала звук врезался в сон как далёкий, но назойливый гудок. Потом сознание, ещё вязкое и неповоротливое, идентифицировало его как дверной звонок. Один короткий, вежливый, но настойчивый гудок, а затем второй, чуть более протяжный. Тело вздрогнуло, сердце неуверенно дрогнуло и забилось чаще. Веки разлепились. Свет в комнате изменился — вечерняя бледная синева за окном сменилась на ровный, холодный белый свет зимнего дня. Он лежал, прислушиваясь к тишине, теперь нарушенной, заряженной неожиданностью. Гостей в это субботнее утро он не ждал совсем. Флинс осторожно сполз и постарался не дыша подойти к двери. Он замер, рука на холодной металлической ручке, и ему отчаянно не хотелось её открывать. В груди сжалось что-то тёмное и кричащее, что нужно предотвратить. Просто сделать вид, что дома никого нет, переждать. Как будто он кожей чувствовал вибрацию угрозы в воздухе за полотном двери. Гудки, однако, прекратились так же внезапно, как и начались. И в его разуме, отравленном паранойей, мелькнула абсурдная мысль — незнакомец за дверью услышал, как стучит его сердце — громко, неистово, как набат в тишине квартиры, — и понял, что внутри кто-то есть. Это был бред, конечно. Но вся его жизнь в последние годы была синонимом этого слова, так что удивляться поворотам собственного мышления он уже перестал. Действуя на автопилоте, почти против собственной воли, он не стал спрашивать кто там, не прильнул к глазку. Просто щёлкнул ключом в замке и потянул дверь на себя. В квартиру ворвался поток стерильного, промороженного воздуха с лестничной клетки, пахнущего озоном и холодным бетоном. И вместе с этим потоком — до боли знакомая фигура. Тот самый мужчина. Он выглядел вроде бы так же — тот же пронизывающий взгляд, та же осанка, та же аура незримой власти, — и в то же время слегка иначе. Будто отшлифованная грань теперь сияла по-другому, будто над ней трудился уже другой мастер. Разница была в деталях - в более расслабленной мимике и взгляде. — Вы..? — едва раскрыв рот, ещё не вышедший из оцепенения сна, выдохнул парень. Голос прозвучал хрипло, чужим. Мужчина едва заметно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то — раздражение? Усталая снисходительность? — «Ты» . — Коротко, как удар тупым предметом произнесли ему. Флинс тупо округлил глаза, мозг, превратившийся в вязкое пюре, отчаянно пытаясь переварить слог. — Я? — переспросил он, совершенно не понимая, что от него хотят. — Нет, ты не понял, — голос мужчины, Рери, был ровным, но в нём вибрировала стальная струна нетерпения. — Я имею в виду, что обращайся ко мне на «ты». Пора бы уже. Какой интересный, сюрреалистичный диалог состоялся на пороге. Но сонное сознание Флинса буксовало, цепляясь за формальности, как утопающий за соломинку. — Вы... то есть ты? — Он запутался в местоимениях, будто они были скользкими угрями, которых невозможно ухватить. — Почему сейчас? С ним действительно бесполезно было разговаривать по утрам или после долгого сна. Он превращался в амебу не только в мыслях, но и в реакциях. Всё в нём замедлялось и плыло. Рери многозначительно, оценивающе посмотрел на него. Взгляд был таким, словно он видел насквозь эту мысленную кашу, видел, как шестерёнки в голове парня с трудом, со скрипом, пытались провернуться. Он понял, что любые дополнительные сложности, любой намёк на подтекст сейчас приведут к полному отказу системы. Флинс просто зависнет, уставившись в пустоту. Дабы облегчить ему — или, скорее, себе — эту ситуацию, мужчина уже без всякого спроса переступил порог. Широким, уверенным шагом вошёл в квартиру. Да и зачем спрашивать? Эти квадратные метры, этот безупречный интерьер — всё принадлежало ему. Как, впрочем, и тот, кто стоял сейчас в растерянности у открытой двери. Флинс как-то стушевался, отступил на шаг, прижавшись плечом к косяку. Он не сказал ни слова, лишь молча, исподлобья, поглядывал на нарушителя своего хрупкого утра лишенного магии, о которой все говорят. Его взгляд скользнул по снятому и аккуратно повешенному на вешалку дорогому пальто, по безупречным ботинкам, оставившим на светлом паркете капли тающего снега — первые следы вторжения внешнего, неконтролируемого мира. Блондин прошёл в гостиную, будто осматривая владения, и обернулся. Его фигура в идеально сидящей черной водолазке и приталенных брюк, слишком контрастным объектом в этой пастельной, бесшовной реальности. — Я пришёл поговорить, — произнёс он, и его голос, тихий и ровный, упал в как тяжёлый камень в гладь пруда. — Серьёзно поговорить. Эти слова, эти нотки неоспоримой серьёзности, донеслись до сознания Флинса не через уши, а будто напрямую, ударив по незащищённым вискам. Так, как бьёт резкий, неумолимый будильник, разрывая самый глубокий сон. Рери поманил его к себе, небрежный жест пальцем, но парень не двинулся с места. Его ноги словно вросли в светлый паркет у прихожей. Приближаться было страшно. У двери, за которой — лестничная клетка, подъезд, улица, пусть и призрачная возможность сбежать — было комфортнее. Там оставался хоть какой-то выход. И словно читая эти примитивные мысли, мужчина вздохнул, почти неслышно, и сам пошёл к нему. Быстро, без лишних движений, прежде чем Флинс успел отшатнуться, он наклонился и взвалил его на плечо, после чего короткими шагами перенёс в гостиную. Мир на мгновение перевернулся, поплыл перед глазами. И вот он снова оказался на том самом диване, в ямке, ещё хранящей тепло его тела, откуда его поднял этот нежданный визит. Рери опустился перед ним на одно колено, так что их лица оказались почти на одном уровне. Он взял холодные, безвольные ладони Флинса в свои большие, тёплые, шершавые от привычки руки. Держал нежно, но так, что высвободиться было невозможно. — За это время, пока мы жили отдельно, я понял многие вещи, — начал он, и его голос звучал негромко, с непривычной, сбивающей с толку откровенностью. — Однако понять — мало. Выводы нужно как-то применять на практике. Флинс лишь хлопал ресницами, пытаясь заставить мозг обрабатывать слова, а не пугаться близости и прикосновений. — Ты просто замечательный мальчик, — продолжил мужчина, и в его обычно ледяных глазах промелькнуло что-то неуловимое, почти теплое. — И я ни разу ещё не пожалел за всё время, что забрал тебя. Ты прекрасно жил все это время нашей разлуки — я в курсе каждого твоего шага и твоих дел в вузе. Меня искренне радуют твои успехи и то, что ты вновь сделал с собой. В очередной раз смог прижиться и расцвести. Признаюсь, разница даже есть в лице, которое приобрело оттенки жизни. Он говорил долго, непривычно много. Флинс слушал, и часть его, забитая, затравленная, ждала подвоха, второго дна, скрытой угрозы в этих словах, но её не находилось. Была только странная, неловкая прямота. — Тебе будто бы хорошо без меня, — Рери на секунду отвел взгляд, и в этом движении была та самая неловкость, которую Флинс уловил раньше. Или ему все еще казалось? — Но я не могу без тебя. Как бы ни было все «хорошо», мне трудно жить без тебя по абстрактным причинам. Можешь называть это любовью, привязанностью — плевать, просто придумай понятный для себя аргумент. Я хочу, чтобы ты был таким же, каким был последние месяцы — живым, спокойным, учащимся, — но рядом со мной. И… — он замолчал, и пауза повисла в воздухе, густая и значимая. — Я хочу попробовать исправить всё то, что было сделано раньше. Парень аж откинулся на спинку дивана, словно от физического толчка. Воздух с шипением вырвался из его лёгких. Он смотрел на мужчину перед собой, держащего его руки, говорящего слова, которые не вписывались ни в одну из известных ему схем. В голове гудело. Прошлое, с его страхом, насилием, унижением, столкнулось лоб в лоб с этой невероятной картиной покаяния и требования. Всё внутри перевернулось, перемешалось. Он не мог ответить, только дышать, учащённо и поверхностно, и ощущать, как ледяная скорлупа страха вокруг его сердца дала первую, тончайшую трещину, из которой сочилось что-то новое, пугающее и незнакомое — смятение, смешанное с крошечной, ядовитой каплей надежды. Тишина после его вопроса повисла тяжёлым, неподъёмным колоколом. Какими бы надеждами ни сочились эти слова, доверять им просто потому, что они сотрясли воздух, у Флинса не было ни малейших причин. Его доверие было разбито вдребезги, и склеить его красивыми речами было нельзя. Какие ошибки? Где они были допущены? Неважно, поскольку всё уже свершилось. Исправить это было практически невозможно, а некоторые вещи — и вовсе нельзя. Они въелись в его памяти, в реакции тела, в сам способ дышать. И отмыть это не получится. Мысли кружили вихрем, не находя выхода, и единственным якорем, единственным понятным действием в этом хаосе стала физическая нужда. — Я хочу курить, — отрезал он глухо, выдернув свои ладони из тёплой хватки Рери. Голос звучал плоско и без интонаций. Он поднялся с дивана, движения немного деревянные, и направился к балконной двери. По пути к столу протянул руку, захватил потрёпанную пачку и зажигалку. Рери не стал следовать за ним сразу. Он остался сидеть на корточках перед опустевшим диваном, давая тому пространство, которого так яростно требовала его внезапная вспышка автономии. Но минута тишины — это был его максимум. Щелчок зажигалки, доносящийся с балкона, словно стал сигналом. Флинс стоял, прислонившись к холодному стеклу, и затягивался, глядя в белый, безликий двор, когда почувствовал за спиной присутствие. Дверь не скрипнула, шагов как всегда не было слышно. Просто тепло и твердость, приблизившиеся вплотную. Прежде чем он успел отпрянуть, руки Рери обхватили его сзади, нежно и не оставляя шансов на отступление. Мужчина прильнул к нему всей грудью, положил тяжёлый, тёплый подбородок ему на макушку, а потом медленно съехал ниже, на затылок. Дыхание его было ровным, но глубоким, и Флинс чувствовал, как его собственная спина поднимается и опускается в такт этому дыханию, будто его встроили в чужой ритм. Они стояли так молча. Мужчина просто держал его, заключив в непрошеное и плотное кольцо, в котором смешались тепло, сила и невысказанная, давящая тяжесть всего, что было сказано и не сказано в комнате. Дым клубился на морозном воздухе, а юноша замер, сигарета застыла в пальцах. Всё внутри снова сжалось, но теперь не только от страха. От невыносимой, парадоксальной смеси отторжения и странного, запретного успокоения, которое приносила эта жёсткая опора. Он ненавидел это и часть его, предательски маленькая и усталая, цеплялась за это, как за единственную знакомую константу в мире, который снова перевернулся с ног на голову. — И что ты решил? — голос Рери, прозвучавший почти в самое ухо, был низким и натянутым, как струна перед самым разрывом. В нём дрогнула опасная нота сдерживаемого раздражения, того самого, что предшествует вспышке. Но мужчина продолжал вести эту странную, вымученную беседу с показным, почти выстраданым спокойствием. — Я не знаю, — честно, на одном выдохе, признался Флинс. Он задрал голову, откинув её назад, так что затылок лег в углубление между ключицей и плечом мужчины. Его взгляд, устремлённый в белесую мглу зимнего неба, казался намеренно отстранённым, невинным до святости — таким, от которого у любого, обладающего хотя бы крупицей совести, должно было сжаться сердце. — Какой ответ... ты хочешь услышать? — Ты имеешь полное право меня ненавидеть, — отозвался Рери, и его голос вновь обрёл гладкую, почти металлическую полировку. — Но это право ничего не изменит по сути. Ты всё равно останешься со мной. Я лишь хочу, чтобы та атмосфера, что висит между нами, перестала так вибрировать. «Вибрировать». Точно подобранное слово для той незримой, осязаемой дрожи, что наполняла пространство вокруг них — постоянный фон страха, натянутого ожидания и немой, животной тревоги. У Флинса мгновенно возникло дикое, почти детское желание — резко развернуться и выдохнуть ему прямо в лицо весь едкий, горький дым, чтобы тот закашлялся, чтобы эти правильные, выверенные слова остановились, захлебнулись. Не будет между ними никогда «нормально» и никогда не было. Вся их история была выстроена на иных начала. Молча, с резким, почти механическим движением, он оставил не до конца сгоревшую сигарету. Затем отстранился — объятия ослабли, но не исчезли, руки Рери лишь скользнули ниже, оставаясь на его талии. Флинс наклонился, и с вызовом, с демонстративной отчётливостью, задрал широкую штанину своих домашних шорт. На бледной, почти прозрачной коже зиял шрам превращённый в произведение криминального искусства. Тёмно-синие, почти чёрные чернила, вкрапленные в рельеф повреждённой ткани, чтобы ожег не выглядел со временем как что-то невнятное, складывались в узнаваемый для посвящённых символ, как неоспоримое доказательство принадлежности. Для своего круга Рери пометил его яснее любой документации. Этот человек — его собственность, всецело его ценный питомец. Дорогая, живая игрушка главы преступного клана. Сам шрам со временем побледнел, стал менее рельефным, но контур, намеренно усиленный мастером-татуировщиком, останется навсешь. Он не выцветет. — Благодаря этому, — голос парнч прозвучал удивительно спокойно, лишённым даже оттенков самоуничижения, — я навсегда останусь вот этим шлюхой в чужих глазах. — В этом страшном слове не было ни жара, ни истерики, лишь факт, возможно, истина. И в этот момент он себя не ненавидел — к себе он испытывал лишь бесконечную, до физической тошноты, жалость. — И да, ты прав, я не питаю к тебе тёплых чувств. Но виноват в этом исключительно ты. Внешне... да, ты красивый мужчина. Безусловно, в моём вкусе, но это уже ничего не решает. Он сделал два чётких шага в сторону, вглубь балкона, отдаляясь от источника тепла и давления. Ладонью, тыльной стороной, прикрыл глаза. Давило на виски, в горле стоял ком. Было муторно, горько, противно — но терпимо. Он отдавал себе отчёт, что эта мучительная неопределённость, это подвешенное состояние рано или поздно могли получить какой-то исход. Но сейчас он больше не хотел его ждать. Исход был ясен — Рери никогда его не отпустит. Это знание давало одновременно ровным счётом ничего — ведь по сути ничего не менялось — и в то же время неимоверно, неподъёмно много, ибо рушило последние, хлипкие, выстроенные за месяцы покоя внутренние опоры. Пока того не было рядом, можно было играть в нормальную жизнь, делать вид, что прошлое стёрто. Но сейчас, когда он здесь — дышит сзади, смотрит в затылок, своим присутствием заполняет всё пространство, — возникает ощущение, что тот самый отформатированный, тщательно вычищенный мозгом архив данных медленно, с тихим шипением, начинает восстанавливаться. Каждый фрагмент, каждая забытая деталь, каждый момент страха и унижения. И остановить этот процесс уже невозможно. Мужчина, пока ехал сюда, внутренне готовился к тому, что его не встретят распростёртыми объятиями. Где-то в самом тёмном, наивном уголке сознания могла теплиться абсурдная надежда на мгновенное понимание, но разум давно заглушил её. Он понимал — этому разговору, как ране, нужно время, чтобы не просто затянуться поверхностной плёнкой, а прорасти глубоко, дать корни. Пожив в этом странном, искусственном, но привычном одиночестве, Флинс не сломался окончательно — он адаптировался. Выстроил свою хрупкую экосистему выживания, пусть и работающую с перебоями, не совсем корректно с точки зрения здоровой психики. И было очевидно, что рано или поздно тот начнёт показывать зубы. Не со злости, как он её понимает, может, а движимый накопившейся болью, обидой и тем новым, робким чувством собственных границ, которое успело проклюнуться за время затишья. — Ты ведь сам предлагал начать сначала, — тихо, почти задумчиво произнёс блондин, — но при этом сам же цепляешься за прошлое. Цепляешься за эти шрамы. И буквальные, и нет. — В его словах звучала видимая логика, но это была логика лукавая. Он сознательно упускал ключевые детали, уводил внимание от главного — от того, кто нанёс эти шрамы, кто сделал прошлое таким ядовитым. Его голос был мягким, убеждающим, как у адвоката, выводящего клиента из-под удара. — Я не требую от тебя, чтобы ты меня простил. Это было бы неестественно. Я предлагаю попробовать снова. Но с одной, важной оговоркой, что теперь у тебя в этом положении будет больше свободы. Ты станешь более волен в том, каким хочешь быть рядом со мной. Флинс слушал, и внутри него что-то сжималось в тугой, болезненный ком. Он уже чувствовал, как к горлу подкатывает знакомая тошнота, как в конечностчх начинается лёгкая, предвестниковая дрожь. Казалось, что у него сейчас начнется припадок. Всё человеческое, что полагается каждому от рождения — право на безопасность, уважение, неприкосновенность — ему пришлось не просто выстрадать, а выгрызть, выцарапать из себя, пройдя через личный, катастрофический ураган, устроенный тем, кто сейчас стоит перед ним и говорит о «свободе». — А до этого, — голос Флинса прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием, — до этого я был вещью. Ты ведь сам мне так и сказал. Неужели забыл? Он резко развернулся, и в его глазах вспыхнула голая, ничем не прикрытая ярость, накопившаяся за месяцы молчания. Это был взгляд загнанного зверя, решившегося, наконец, показать клыки, но длилось это лишь мгновение. Будто поймав в голове какую-то ледяную, отрезвляющую мысль, он с усилием вдохнул, и вся буря на его лице схлынула, сгладилась. Черты вновь обрели то самое отстранённое, невозмутимое выражение маски. Только тонкая белая линия сжатых губ выдавала невероятное напряжение. — В нашем диалоге нет смысла, Рери, он лишён смысла. — Флинс произнёс это с какой-то усталой точностью. — Я живу не потому, что хочу, а потому, что ты когда-то так сказал. Ты приказал существовать. И между жизнью по приказу и жизнью по желанию — целая пропасть. Ты предлагаешь мне манёвр внутри рамок, который ничем не отличается от того, как я живу сейчас. Мужчина, выслушав эту речь, молча покинул квартиру, оставив после себя густой, тяжёлый осадок, будто в воздухе повисла невидимая пыль от разрушенных слов. Флинс стоял посреди гостиной, ощущая под рёбрами знакомый, острый позыв — снова закурить, заглушить этим горьким дымом нарастающую внутреннюю дрожь. Но он сжал зубы и закинул эту идею, пока она не переросла во что-то навязчивой. Поведение Рери было… не тем, что он ожидал. Или он просто успел забыть, каким тот может быть, когда не давит, а пытается… что? Договариваться? Убеждать? Забыть такое вряд ли возможно, а он пытался. Планов на день не было никаких. На автомате он заглянул в электронный табель, пробежался глазами по расписанию на ближайшую неделю. Решил включить пару онлайн-лекций — просто как фон, как белый шум, чтобы занять чем-то пространство головы, пока руки будут заняты бытовой ерундой. Но едва он собирался нажать на рандомое видео, как на экране отобразилось всплывающее уведомление из мессенджера. Без имени, только номер, но он и так знал, от кого. Я приеду завтра снова. Чуть позже, чем сегодня. Поэтому выспись. Флинс тупо нажал кнопку «Прочитано» и смахнул уведомление в сторону, будто отгоняя назойливую муху. Он не в праве что-то запрещать, оспаривать или командовать. Этот человек волен в своих действиях. Его роль — терпеть и реагировать. Неспешно, вязко прошла ещё пара часов. За окном день, и без того хмурый, начал стремительно гаснуть, будто кто-то вывернул на небо чернильный мешок. И тогда началось. Сначала это были просто редкие, тяжёлые хлопья, потом ветер поднял голос — завыл в щелях рам, заскрёбся ветками по стенам. И через несколько минут за окном разыгрался настоящий снежный буран. Белая тьма, где снег рвало с неба сплошной, крутящейся пеленой, сливающей небо и землю в одно бешеное, слепое месиво. Ветви деревьев, ещё недавно такие чёткие, исчезли, сгинули в этом хаосе. Свет фонарей за окном не пробивался, а лишь создавал жутковатые, танцующие в вихре пятна, которые метались по стенам комнаты, как призраки. Мир за стеклом перестал существовать, его съела ревущая белизна. Буран выл басом, бился в стекло, словно пытаясь прорваться внутрь, к теплу и свету, чтобы задуть и их. Флинс не выдержал. Он резко дёрнул шнур, и тяжёлая, портьерная ткань с глухим шорохом захлопнулась, отсекая пугающее зрелище. Он закутался в плед с головой, создав себе маленький, тёплый кокон. Включил телевизор. По экрану плыли безликие лица ведущих ток-шоу, мелькали рекламные ролики, сияли неестественно белые зубы в улыбках. Он впитывал этот поток, как губка, но без смысла, просто мерцание света и звука, чтобы заполнить пустоту, заглушить вой за окном и вой в собственной голове. А в голове, как заевшая пластинка, крутился Рери. И Флинс с почти физическим ощущением представил, как тот, наверное, сейчас заходится в приступе икоты где-то в своей машине или кабинете. Или нет? Может, он спокоен? Эта неопределённость была почти невыносима. Сам парень вроде бы о чём-то думал, но мысли были как рваные клочья тумана. О чём? О том, что он должен был ответить? Какой ответ мог бы удовлетворить этого человека? Что, если бы он потребовал... чтобы тот переписал на него часть недвижимости? Или дарил каждый день цветы? Или... что? Он попытался разобраться в ситуации, и это вышло так абсурдно, что ему вдруг стало смешно. Тихий, сдавленный смешок вырвался наружу. Парень представил эту картину. Прошедший бордель, где творился кромешный ад и стирались последние грани человека; затем он, поживший в золотой клетке дома у преступного авторитета, и познавший на себе все оттенки физического и морального насилия, разобранный по косточкам и собранный обратно лишь для чьего-то удобства... И вот теперь, после всего этого, у него наконец-то спрашивают, что он хочет изменить. Блять, это был уже не просто абсурд, а сбой в матрице, глюк реальности, настолько вопиющий, что мозг отказывался его принимать. Но если уж говорить начистоту, если играть в эту странную игру «пожеланий»... то он хотел бы поменять абсолютно всё. Каждый день, начиная с того самого рокового. Каждое слово, каждый взгляд, каждый прикосновение, которое оставляло синяк не только на коже. Он хотел бы стереть эту реальность и написать другую. «Конечно же, нет, — прошептал он в ткань пледа, глядя в мерцающий экран. — Так не бывает». И, подобно тому бурану за окном, эта мысль, окончательная и беспросветная, завертелась в нём вихрем, не оставляя ни просвета, ни выхода. Он лишь сильнее закутался в плед, пытаясь стать меньше и незаметнее, хотя бы для своего сознания. Мучимый тревогами о завтрашнем и неизбежном, парень уснул под монотонный гул телевизора, даже не помня, когда выключил этот зомбоящик, и проспал невесть сколько, провалившись в тяжёлый, беспросветный сон без сновидений. Ясность вернулась мучительно, не от звука, а от ощущения. Он проснулся от того, что ему дико, пронзительно холодно. Холодно изнутри, будто кто-то вынул из его груди все тепло и заменил его ледяной, влажной ватой. Он лежал, закутанный в тот же плед, но он, казалось, больше не сохранял тепло, а лишь впитывал в себя пот, выступивший на коже. Пустой, мутный взгляд скользнул по потолку, потом по комнате. Остановился на фигуре за барной стойкой. Рери уже здесь сидел, опираясь на локоть, и что-то бесстрастно листал на планшете, свет от экрана холодными бликами ложился на его лицо. — И он тут ещё перед глазами маячит, — промелькнула усталая, почти бесцветная мысль. Флинсу и так было невыносимо плохо — тело ломило, голова гудела тяжёлой, свинцовой болью, в горле першило, а в груди стоял тот самый холодный ком. А теперь ещё и этот… сейчас начнёт трясти его душу в тщетных поисках ответов, которых у него нет и не может быть. Его собственный чих сотряс тишину — резкий, неконтролируемый, болезненный. Он отдался эхом в пустой голове. Рери отвлёкся от графиков. Медленно поднял глаза. — Флинс? Голос был спокоен, вопрошающ. Парень, не отвечая, судорожно натянул плед с головой, сделав из него подобие, а, гроба? . Не трогайте его, пожалуйста. Оставьте его одного с этой температурой, с этой слабостью. Пусть у него и его болезни, будет полный, ничем не нарушаемый интим, без лишних глаз. Но мужчина не оценил чужого игнора. Послышались мягкие, но чёткие шаги по паркету. Флинс замер под тканью, зажмурился, надеясь, что его оставят в покое, но нет. Резким, но не грубым движением плед был стянуть и раскручен, лишая его последнего жалкого подобия защиты. Рери застал то, что было невозможно скрыть. Болезнь была написана на Флинсе крупными, некрасивыми мазками. Кожа, обычно бледная, сейчас была яркой, с лихорадочным, пятнистым румянцем на скулах, резко контрастирующим с синеватыми тени под запавшими, блестящими от влаги глазами. Волосы на лбу и висках слиплись от холодного пота. Губы были сухими, чуть потрескавшимися. Он дышал ртом, поверхностно и часто, и каждый вдох слегка свистел в заложенной груди. Тело под тонкой майкой мелко, неконтролируемо дрожало, била ознобная дрожь, несмотря на то, что в комнате было тепло. — Золотце, ты заболел? — Спрашивать было, конечно, бессмысленно. Вопрос риторический, как ни посмотри. Получив в ответ лишь отрицательное, утыкающееся в подушку, врущее мотание головы, Рери окончательно убедился. Парень, собрав последние силы, в один хромой, неуклюжий порыв и попытался выхватить плед обратно, отвоевать своё укрытие. Но его движения были замедленными, слабыми. Его легко поймали и легко подняли на руки — тело, горячее и влажное, обмякшее от слабости. — Я тебя прошу, не твори ерунду и не брыкайся, — голос мужчины прозвучал прямо над ухом, ровно, но с отчётливым стальным оттенком. — Я всё равно тебя не уроню, как ты наверное мечтаешь. Флинс демонстративно отвернулся, уткнувшись лицом в плечо мужчины. Ему не хотелось давать поводов — ни для разговора, ни для того, чтобы в его взгляде прочли что-то лишнее. А во-вторых, ему было неловко до жути. Он не маленький ребёнок, чтобы его так таскали на руках. Это унизительное ощущение беспомощности лишь подливало масла в огонь внутреннего стыда и раздражения. Рери унёс его в спальню, ту самую, которую Флинс ненавидел. — У нас есть два варианта развития событий, раз ты болеешь, — произнёс он, укладывая его на ту самую широкую, ненавистную кровать. Его тон был деловым, а в голосе сквозило то самое невероятное терпение, которое он собирал по крупицам, терпение во имя какой-то своей, большой и непонятной Флинсу идеи. — Первый, где я увожу тебя к частному медицинскому персоналу. Там тебя, будь уверен, вывернут наизнанку, будут колоть, капать и вытаскивать душу через нос, зато эффективно. Второй, но я остаюсь с тобой здесь и буду сам тебе помогать. Более... щадяще. Выбор, как всегда, был иллюзорным. Из двух зол — клинической процедуры под взглядами чужих людей или этой невыносимой, интимной опеки здесь. Нужно было выбирать более терпимое. Флинс, не открывая глаз, лишь слабо махнул рукой в сторону комнаты, давая понять, что выбирает остаться. Просто потому, что у него не было сил даже на то, чтобы его куда-то везли. Спустя несколько часов, проведенных в тяжелом, провальном сне, Флинс осторожно приоткрыл глаза. В комнате царил мягкий полумрак, и только узкая полоса света из-под двери слабо освещала край ковра. Жар, который раскалывал голову, немного отступил, превратившись в липкую, неприятную слабость во всех мышцах. Горло саднило, а во рту была такая сухость, словно он неделю жевал вату. Он с трудом высвободил руку из-под одеяла, и его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Рядом с графином воды, которого он так и не коснулся, лежало настоящее подношение больному. Два аптечных пакетика от жаропонижающего были аккуратно поставлены в ряд, словно солдаты на параде. Рядом — половина лимона, нарезанная ровными, тонкими дольками. И, конечно же, термометр, уже помытый и лежащий на чистой салфетке. А поверх всего этого хозяйства лежала небольшая, но плотная записка. Флинс, морщась от слабости, взял ее. Бумага была дорогой, фактурной, а почерк — каллиграфический, размашистый, не оставляющий сомнений в авторе. Ты наверное не вспомнишь два часа до сна, поэтому рассказываю. С молитвами и твоей милостью, ты разрешил себе измерять температуру и принять лекарство, дальше же уснул. Он тупо посмотрел на лимонные дольки, сверкающие в полутьме, потом на закрытую дверь. В память, затуманенную болезнью, медпенно всплыл обрывок их послеобеденного «лечебного» диалога, больше похожего на переговоры с препятствиями. Тогда Рери, закатав рукава своей безупречно сидящей рубашки, стоял перед кроватью с термометром в руках, как сапер, обезвреживающий мину. — Открой рот. — Не надо, — буркнул Флинс, закутываясь в одеяло с головой, пытаясь стать невидимым. — Это не просьба, а медицинская необходимость. — Вы же сказали «щадяще». Щадяще — это оставить меня умирать в тишине и покое, — прошипел он из-под одеяла. — Ошибаешься. Щадяще — это когда я не вызываю сюда бригаду с успокоительным и капельницей, которые поставят тебя на ноги за три часа, невзирая на твое мнение. Рот. Флинс, скрипя зубами от бессилия и жара, подчинился. Минуту они сидели в гнетущем молчании. Раздался короткий, писклявый звук. Рери вынул термометр, поднес его к свету. Его бровь едва заметно дрогнула. — Тридцать восемь и семь. Отлично. — Что, черт возьми, здесь отлично? — прохрипел парень, чувствуя, как озноб снова пробирается по спине. — Температурный порог, после которого можно применять тяжелую артиллерию без излишней сентиментальности, держи. Он сунул ему в руку два пакетика с разноцветным порошком, которые подозрительно быстро были доставлены сюда какими-то людьми вместе ещё с чем-то. — Что это? — То, что написано на пакетике. Парацетамол и что-то еще для носоглотки, растворяй в воде. — Я не хочу. — Флинс, — мужчина сел на край кровати, и его голос приобрел ту самую опасную, терпеливую мягкость. — Либо ты пьешь это, как нормальный, хоть и упрямый человек. Либо я интерпретирую твой отказ как желание принять лекарство ректально. Уверяю тебя, свечи у меня тоже есть, и я не постесняюсь ими воспользоваться. Выбор за тобой. Флинс, покрасневший уже не только от температуры, уставился на пакетики. Аргумент был железобетонным неопровержимым. Он молча, с видом мученика, потянулся за стаканом воды, который Рери уже предусмотрительно поставил рядом. — Вы резали лимон сами? — Флинс не мог скрыть слабой, болезненной издевки, глядя на идеальные дольки. — Не смейся, я умею обращаться с острыми предметами, просто поверь, — сухо парировал Рери, и в его глазах на мгновение мелькнула искра. — Пей. И не называй меня на «вы», мы уже закрыли этот вопрос, поэтому отвыкай. Теперь, лежа в тишине и глядя на записку, Флинс все же потянулся и выпил залпом целый стакан воды, ощущая, как живительная влага разливается по иссушенному телу. Потом, почти машинально, взял одну из желтых, ярких долек лимона, которые тут больше для антуража и сунул ее в рот. Дикая, концентрированная кислота ударила по вкусовым рецепторам. Он скривился и выплюнул ее в салфетку. Время было ближе к глубокому вечеру, когда слабость немного отпустила, и он почувствовал странное беспокойство. Ему захотелось убедиться, что он один, что эта невыносимая опека закончилась. Он тихо, на цыпочках, высунулся из спальни, прислушиваясь. В гостиной было темно и пусто, а из кухонной части лился мягкий, теплый свет, падая полосой на полированный паркет. Флинс замер в дверном проеме, став незримым теневым свидетелем. Рери стоял у столешницы, спиной к нему. На нем была все та же белая рубашка, но теперь она расстегнута на несколько пуговиц, обнажая основание шеи, а рукава были закатаны выше локтей, открывая сильные предплечья. На столе перед ним лежал его планшет, но экран был темным. Все внимание было приковано к небольшой кастрюльке, из которой поднимался легкий, струящийся пар. Мужчина, судя по всему, только что что-то в ней помешал. Он слегка наклонился над ней, принюхиваясь к исходящему аромату, и в этот момент его плечи, обычно такие собранные и напряженные, слегка поникли в немой, почти бытовой задумчивости. Потом он взял чистую ложку, зачерпнул немного жидкости, осторожно поднес ко рту и попробовал. Замер, оценивая вкус. Его силуэт в мягком свете подсветки выглядел непривычно — не угрожающе и не властно, а скорее сосредоточенно-неуверенно. Флинс не стал умышленно выдавать своего присутствия. Он просто стоял в темноте, прислонившись к проему, и смотрел, как человек, привыкший командовать людьми и решать судьбы, с легким наморщенным лбом пробует на соль, возможно, тот самый куриный бульон, который должен был стать панацеей от всех бед. Было в этой сцене что-то настолько неправдоподобное, настолько выбивающееся из всех возможных сценариев, что даже в его больной, измученной голове на мгновение воцарилась странная, хрупкая пауза. Ни страха, ни злости, только это немое наблюдение за частной жизнью великана, который вдруг стал ростом с обычного человека, стоящего у плиты. — Я так понимаю, температура спала? — раздался голос мужчины, не оборачиваясь от плиты. Он не собирался притворяться ниндзя и не особенно расстроился, что его скромную персону раскрыли. В его тоне звучала легкая, почти неосязаемая насмешка над всей этой ситуацией. Флинс молча подошел к плите, ощущая исходящее от нее сухое, ровное тепло. В голове мелькнула странная, бредовая мысль — примоститься на горячей конфорке, как кошка, и сидеть так, пока жар не выжжет изнутри всю остальную слабость. Бульон в кастрюле действительно выглядел замечательно: прозрачный, золотистый, с тонкой жировой пленкой, в которой плавали аккуратные кружочки моркови и кусочки зелени. Но сознание парня, все еще глухое и затуманенное болезнью, не фиксировало этот факт как нечто значимое. Это была просто жидкость в кастрюле. — Ты и такое умеешь? — спросил он хрипло. Его собственный голос показался ему чужим. В последние часы в голове стоял такой бардак, что самые простые вещи — вроде того, что этот человек может варить суп — казались странными и удивительными, хотя, это отчасти так и было. Рери наконец повернулся к нему, облокотившись о столешницу. В его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и усталой снисходительностью. — Ангелок, мне почти тридцать. Ты думаешь, что раз у меня есть штат подручных, то я разучился включать плиту? Звучит прискорбно и немного обидно. От этой информации парень аж покосился на него, будто увидел гуманоида с другой планеты. В его воспаленном мозгу смутно всплыла арифметика. Если ему тридцать, то... тогда самому Флинсу будто снова стало десять лет, такая разница казалась в тот момент непроходимой пропастью. — В смысле, тридцать? — он прочистил горло. — Я думал, максимум двадцать пять, а тут вот оно что оказывается. Блондин лишь усмехнулся в ответ, коротко и беззвучно. Эта реакция — удивление его возрасту — была ему знакома, ведь люди часто ошибались. Он взял ложку, которую держал, и начал перекатывать ее ручку между пальцами, ловко и почти не задумываясь, как фокусник играет монетой. — Ну, если быть дотошно конкретным, то двадцать семь, — поправил он, следя за движением ложки. — Но суть от этого не меняется. Я не беспомощный младенец. И да, умею я много чего, собенно, когда того требует ситуация. Он кивнул в сторону кастрюли. — И это тот самый случай. — он слегка наклонил голову — Тебе придётся его всеми правдами и не правдами поесть, а потом лечь спать. Но у меня большая просьба — постарайся не вылить мне его на голову.