012

— Ты особенный, 012, — мисс Эли пришла подлатать как обычно. Я сидел на кресле, позволяя провести медосмотр. — Такой же как и 001? — я поднял свои большие глаза на неё в ожидании ответа. — Ты...       И мисс Эли умолкла. Её глаза тут же изменились, будто бы покрылись белой пеленой. И вдруг холод. Он начинался не с кожи. Он начинался где-то за грудной клеткой, в том месте, где, как мне казалось, у других людей должно биться сердце.       Он прорастал ледяными кристаллами по жилам, сковывал дыхание, заставлял глаза широко открываться, глядя в лицо женщины. Постепенно до ушей донеслось странное шипение. И с ним пришли — тени. Все это казалось сном, не правдой. Но это не было сном. Сны имеют логику, пусть и искривлённую.       Это было вторжение. Обрывки ощущений, не привязанные к телу: запах озона и старой крови, тактильное воспоминание о холодном полу под босыми ступнями, вкус металла на языке. И цифры. 012. Мой номер на запястье. Я встаю с кресла, аккуратно обходя мисс Эли.       Жутко. Непонятно. Что происходит? И тогда в самый пик перед глазами явился образ. Не человек — образ. Витражное окно в луче пыльного света. Запутанная, пульсирующая черным сеть лиан, растущих из стен. И пара глаз. Голубых, как лёд на краю пропасти, таких же светлых, как у него самого, но лишённых всякого тумана, всякой неуверенности. В них была лишь бездонная, спокойная пустота, которая смотрела прямо в мою душу и видела в ней родственную стихию.       Я боялся этого взгляда больше всего. Потому что в самый ужасный миг, прежде чем сознание отключалось, защищаясь, я ловил в этой пустоте странное чувство. Не злобу. Не ненависть.       И тогда я вскочил и побежал, толкнув дверь своей палаты. Пятился от странной мисс Эли,что смотрела на меня пустыми глазами и постепенно поднималась в воздух. Легкие горели, выжигая изнутри остатки стерильного лабораторного воздуха, которым я дышал, кажется, всю жизнь. Босые ноги шлепали по холодному полу, отражавшему мигающий аварийный свет — алый, как свежая рана. Я не помнил, откуда и зачем бегу. Только смутный, животный ужас, сковавший рёбра ледяным обручем, и тошнотворное, сладковатое чувство тоски, разлитое где-то под сердцем.       Стены дышали. Они были не бетонными, а живыми — покрытыми пульсирующей сетью чёрных, влажных лиан. То ли щупалец, то ли корней. Они тихо шевелились, будто что-то искали на ощупь. От них пахло озоном после грозы и старым погребом — запах гниющего времени. Так не должно быть. Всё выглядит странным.       И звук. Всепроникающий, мерный, выбивающийся из такта с бешеным стуком собственного сердца.Тик-так.Тик-так. Звук огромных часов, бьющих где-то в самом центре мира, в пустоте за этими стенами. Каждый «тик» вонзался в висок холодной иглой, раскалывая мысли.       И тут одна из лиан на стене резко дёрнулась, метнулась вперёд и обвилась вокруг моей лодыжки. Хватка была ледяной и неумолимой. Не сдавливая, а просто утверждая: Ты никуда не побежишь.       И я понял. Бежал я не от чего-то. Я сам того не понимая бежал к нему. К источнику тикающих часов, к той пустоте, что смотрела на меня его глазами. И самый жуткий страх был в том, что где-то в глубине стёртой памяти это возвращение казалось мне… домом. А часы били всё громче. Они отсчитывали не время. Они отсчитывали шаги до нашей встречи. «Проснись.»       Голос принадлежал размытому существу передо мной,которое смотрело на меня голубыми, ангельскими глазами и звало домой. В тот единственный дом, который у них когда-либо был: в холодные, стерильные стены, где рождались монстры и где тиканье часов отсчитывало время до конца всего.       Я вздохнул. И впервые ответил — не вслух, а той самой частью себя, что всегда чувствовала потусторонее присутствие: «Кто ты?»       Из гула родился смех, беззвучный и безрадостный: «Я — твоё начало. И, если ты будешь послушным, твоё бесконечное продолжение. А теперь… пора вспомнить.»       И стены моей реальности рухнули.