012

      Я очнулся, резко подскочив на кровати, как от удара током. В груди бешено колотилось не сердце, а тот самый ледяной ком гула, который медленно отступал, оставляя после себя ломоту в костях и привкус страха на языке. Но в комнате было тихо. И светло.       Солнечные лучи, тёплые и беззаботные, проникали сквозь полупрозрачную занавеску, рассекая пыльную атмосферу моей новой комнаты. Они падали на простыню, на которой отпечатался след моего тела, и казались почти кощунственными после той всепоглощающей тьмы. Сегодня был первый день в новой школе. Хоукинс, Индиана. Мы с мамой переехали сюда неделю назад, спасаясь от чего-то, о чём она говорила сжато и негромко: «Нужен новый старт, сынок. Ближе к моей подруге Джойс».       Именно с переездом и начались эти «ночные визиты», как я их мысленно называл. В нашем старом городе я просто плохо спал. Здесь я переставал спать вообще.       Я сел на кровати, запустив пальцы в волосы. Они были очень светлыми, почти пепельными, и сейчас торчали во все стороны — не стильно, как у парней с обложек, а так, будто я всю ночь бежал против ветра. В зеркале на противоположной стене ловил своё отражение: худощавый парень с угловатыми плечами, тонущими в мягкой ткани синей футболки. Лицо — бледное с синевой под глазами, которые казались неестественно большими. Большие, светло-голубые, почти прозрачные глаза. Мама когда-то сказала, что они «как у ангела». Сегодня они смотрели отрешенно, всё ещё затянутые остатками сна. В моменты редкого смеха они светлели, становились цветом незамутнённого льда. Сейчас же они просто фиксировали факт существования.       Я был невысоким — 166 сантиметров, и моё телосложение всегда описывали как «хрупкое». Мама всегда вздыхала, вспоминая, каким я был болезненным ребёнком: бесконечные простуды, синяки, появлявшиеся, казалось, от неловкого движения и заживавшие мучительно долго. «Зато симпатичный, — добавляла она, гладя меня по голове. — Настоящий белокурый принц». Принц, который боялся сквозняков и содрогался от громких звуков.       Комната, моя новая крепость, была маленькой, но уютной. Коробки с книгами ещё стояли нераспакованными у стены. На полке уже выстроились в ряд несколько фигурок из «Звёздных войн» и потрёпанный томик любимой книги — старые, проверенные друзья. Постельное бельё было черным, простым. На стуле у письменного стола, как страж, висел мой главный элемент олежды: огромный оверсайз-свитер серого цвета, такой большой, что в нём можно было утонуть. Я натянул его, и грубая шерсть успокаивающе обняла плечи, спрятав тело, сделав его меньше и незаметнее. В этом свитере я занимал меньше места в мире. И это было безопасно.       Из кухни донёсся запах жареного бекона и звук радио. Голос мамы, лёгкий и нарочито бодрый: — Алекс! Подъём, солнце! Не опоздать бы в первый день!       Я глубоко вдохнул, пытаясь вытеснить остаточный холод из лёгких запахом домашнего завтрака. Если честно, я мало что помнил из детства до восьми лет. Там был сплошной белый туман, иногда прорезаемый вспышками неясных ощущений: запах антисептика, ощущение холодного пола под босыми ногами, звук далёкого, монотонного гудения. Потом — «несчастный случай». Так мама это называла. Падение с велосипеда, удар головой, кома. Я вышел из неё другим — тихим, пугливым, с дырой в памяти на всю раннюю жизнь.       Спускаясь по лестнице, я почувствовал знакомую, ноющую слабость в мышцах, будто после долгой болезни. Мама, увидев меня, на мгновение замерла со сковородой в руке. В её глазах мелькнуло что-то быстрое — тревога? Вина? — и тут же растворилось в тёплой улыбке. — Опять не спал? — спросила она, положив на тарелку хрустящий бекон. — Немного, — буркнул я, садясь за стол. — Это нервы, — уверенно сказала она, наливая мне апельсинового сока. — Новое место, новая школа. Всё наладится. Хоукинс — славный городок. Ты увидишь.       Я кивнул, ковыряя вилкой яичницу. «Славный городок». Я уже успел почувствовать его атмосферу. Не только пиццерия «Surfer Boy» и уютная библиотека. Было в нём что-то ещё. Давление в воздухе перед грозой. Шёпот в кронах старых деревьев на окраине. И эти сны… они чувствовались не просто порождением моего больного мозга. Они чувствовались как отклик. Как будто что-то в самом Хоукинсе, в его земле, в его истории, будило во мне то, что так тщательно усыпили.       Мама протянула мне новенький, купленный накануне рюкзак. — Там всё есть. Расписание, тетради. Будь осторожен, ладно? И… постарайся найти себе друзей.       В её голосе прозвучала тихая, ноющая надежда. Надежда, что здесь, в этом «славном городке», её бледный, пугливый сын наконец станет нормальным.       Я вышел на крыльцо, и сентябрьское солнце ударило мне в глаза. Воздух был прохладным, пахло опавшими листьями и дальним дымом. Я сунул руки в карманы и, съёжившись, пошёл по тротуару в сторону автобусной остановки.

***

      Хоукинская школа для старшеклассников встретила меня какофонией звуков и красок, от которых захотелось тут же спрятаться. Крики, смех, хлопанье металлических шкафчиков, визг мела по доске — всё это било по незащищённым нервам сплошной, оглушительной волной. Я шёл, прижимаясь к стене, стараясь стать как можно незаметнее, раствориться в потёртой краске обшарпанных стен.       На первом же уроке истории мистер Хэлперт, не глядя в журнал, окликнул: «Новичок? Алекс? Садись-ка с Байерсом, он тебе всё покажет». Вселенная, казалось, на мгновение затаила дыхание. Я поднял взгляд и увидел его.       Он сидел у окна, в третьем ряду. Невысокий, одетый в аккуратную клетчатую рубашку. Уилл Байерс. Я слышал это имя за завтраком от мамы, которая уже успела перемыть все косточки половине города: «О, бедная Джойс Байерс… с её младшим сыном столько лет назад случилась та ужасная история… пропадал, понимаешь? Но он хороший мальчик. Тихий».       Тихий. Да, это было первое, что я почувствовал, подходя к его парте. Мы были в чем-то похожи. Но в нём не было тревожной вибрации, которая исходила от меня. От него веяло… защищённостью, но той, что выстрадана и выкована изнутри. — Привет, — сказал он, и его голос оказался мягким, тёплым. — Садись. Я кивнул, не в силах вымолвить слово, и опустился на стул за ним.       Я не мог перестать на него смотреть. У него были тёмные, внимательные глаза, в которых плавала глубокая, серьёзность. Но когда он мельком улыбнулся, пытаясь объяснить, какую главу мы проходим, в уголках его глаз собрались лучики тонких морщинок — следы былых страданий и нынешнего, тихого счастья. Он был красивым не броско, а по-домашнему, по-уютному. Таким, рядом с которым мое болезненное, «ангельское» лицо казалось мне чужим и ненастоящим.       И тут я почувствовал.Лёгкую, едва уловимую волну… интереса. Не любопытства к новичку, а чего-то более личного, более пристального. А потом, когда его рука случайно коснулась моей, перекладывая учебник, я ощутил мгновенную вспышку чего-то тёплого и смущённого, что заставило его самого слегка отдернуть пальцы и углубиться в конспекты.       У меня перехватило дыхание. Никто никогда не реагировал на меня так. Страхом — да. Нервозностью — конечно. Но никогда этим тихим, тёплым смущением.       На перемене я затерялся в толпе, пытаясь найти кабинет химии, и вновь почувствовал знакомое головокружение от шума. Я прислонился к стене у своего шкафчика, закрыв глаза, пытаясь сдержать накатывающую тошноту. Гул в ушах нарастал, и на секунду показалось, что флуоресцентные лампы над головой померкли, а из щели в металлическом шкафчике потянуло запахом озона и… — Эй, ты в порядке?       Я открыл глаза. Передо мной снова стоял он. Уилл. В его тёмных глазах читалась не праздная любопытство, а настоящее беспокойство. — Я… да, — выдавил я. — Просто… громко. — Понимаю, — сказал он просто, и я поверил, что он и вправду понимает. — Первые дни всегда ад. Майк, мой друг, когда перешёл в среднюю школу, первую неделю прятался в туалете.       Он произнёс это с такой лёгкой, самоуничижительной улыбкой, будто делился не чужой, а своей собственной слабостью. Это обезоружило. — Я Алекс, — вдруг выпалил я, понимая, что мы даже не представились. — Я знаю, — он улыбнулся чуть шире. Мне хотелось в этот момент хлопнуть себя по лбу — Уилл. Давай я провожу тебя до кабинета химии. Старый Кларк терпеть не может, когда опаздывают.       Мы пошли по коридору, и странное дело — толпа вокруг будто расступилась, а шум отступил на второй план, словно приглушённый спокойной аурой парня. Он говорил негромко, показывая, где столовая, а где лучше не появляться после третьего урока, когда там дежурит самый строгий учитель. — Ты… рисуешь? — вдруг спросил я, заметив торчащие из его папки уголки бумаги с явно ручной графикой.Он слегка смутился. — Да, немного. Это… просто наброски. — Можно посмотреть?       Он замедлил шаг, на секунду заколебался, потом осторожно достал один лист. Это был не набросок. Это была законченная работа, выполненная шариковой ручкой. На ней был изображён старый, покосившийся амбар в лесу, окутанный странным, неясным сиянием. Работа была талантливой, детальной, но не это меня поразило. Пока я смотрел на рисунок, моё внутреннее эхо отозвалось тихим, щемящим чувством… тоски по дому. Но не по тому, который у меня был. По какому-то другому. — Красиво, — прошептал я, и мои пальцы сами потянулись, чтобы коснуться бумаги, но я вовремя остановил себя. — Спасибо, — сказал Уилл, и его смущение сменилось тихой радостью. Он видел, что мне не просто понравилось. Я понял. — Мне… иногда снятся такие места. Я их потом рисую, чтобы они не снились.       Наша встреча глазами длилась дольше, чем следовало. В коридоре повисла та самая тишина, но на этот раз она не была ледяной. Она была тёплой, звенящей, полной невысказанных вопросов. — Уилл! — Раздался голос из-за угла, и появился парень с умными, немного суровыми глазами и стрижкой «под горшок». Майк. Он оценивающе посмотрел на меня, потом на Уилла. — Всё в порядке? — Всё отлично, — быстро ответил Уилл, и я уловил в его голосе лёгкую оборонительную нотку. — Это Алекс. Новенький.       Майк кивнул мне коротким, вежливым кивком, но его внимание было целиком на Уилле. — Лукас и Дастин уже ждут у столовой. Пойдём? Уилл повернулся ко мне. — Присоединишься? — спросил он, и в его голосе звучала не формальность, а надежда. Я просто кивнул, не в силах произнести ни слова. — Да, только забегу в туалет, — все же выдавил я из себя       Когда они ушли, я прислонился к прохладной стене. Холодок за грудной клеткой, тот самый, что не покидал меня с самого утра, на мгновение отступил, вытесненный другим, новым чувством — странным, пугающим и невероятно живым теплом. Я посмотрел вслед Уилла и встретил его быстрый, украдкой брошенный взгляд через плечо.       И в этот самый миг флуоресцентная лампа прямо над моей головой резко мигнула и погасла с тихим потрескиванием. По спине пробежал холодок, но на сей раз не внутренний. Словно кто-то наблюдал. Я повернул голову и увидел в дальнем конце коридора одинокую фигуру. Это был высокий, худой уборщик в серой робе. Он стоял спиной ко мне, протирая уже идеально чистое стекло на одной из дверей. Но в мутном отражении в этом стекле я на секунду увидел не его лицо, а другое — бледное, с глазами цвета ледяной бездны. Отражение моргнуло.       А когда я ахнул и протёр глаза — уборщик уже шёл прочь, его тень неестественно длинной и жирной потянулась за ним по полу, на мгновение приняв очертания запутанных, чёрных ветвей.       Тепло от встречи с Уиллом ещё жило во мне, но теперь оно было отравлено знакомым, пронизывающим страхом. Я поспешил в уборную.

***

      Внезапно из женского туалета донёсясь приглушённый, но отчётливый звук — короткий, обрывающийся вскрик. Не игривый и не испуганный от шутки. Это был звук чистого, животного ужаса, который длился долю секунды и был тут же подавлен. Вслед за ним наступила звенящая, неправильная тишина.       И я почувствовал это. Резкий, ледяной спазм в груди, будто в меня воткнули шип. Тот самый гул, но сфокусированный до острой точки, до вспышки абсолютного, нечеловеческого мороза. Это было похоже на эхо моего кошмара, но вырвавшееся наяву. Меня охватила мгновенная тошнота.       Из-за двери женского туалета выбежала девушка — Криси, кажется, одна из популярных старшеклассниц, о которой я услышал на третьем уроке. Она была одна. Её лицо, обычно оживлённое и самоуверенное, стало было перекошено от страха. Наши взгляды встретились на секунду. — С тобой… всё в порядке? — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в коридоре. Она нервно огляделась. Её губы шевельнулись, будто пробуя какую-то новую, незнакомую функцию. — Всё… хорошо, — произнесла она слегка сбивчивым голосом — Всгда было хорошо. Я… пойду.       И она пошла дальше быстрым шагом. Что это было? Паническая атака? Но я чувствовал это извне. Я смотрел ей вслед, оцепенев, пока звук её шагов не затих. Нужно было сказать кому-то. Но что?

***

      В оживленной столовой я долго искал глазами Уилла и наконец увидел его за столом в углу. Рядом с ним сидели трое других парней: один в кепке и с беззубой улыбкой что-то увлечено рассказывал, второй, в кожаной куртке, слушал с сосредоточенным видом, а третий, спортивного сложения, лишь изредка вставлял реплику, больше наблюдая за залом.       Подойдя, я почувствовал, как на меня уставились четыре пары глаз. Смущение заставило меня нервно теребить рукава свитера. — О, Алекс. Мы тебя заждались, — первым нарушил тишину Уилл, его голос был тихим, но твёрдым. — Это мои друзья. Майк, Дастин, Лукас. — Приветствую новичка на борту! — радостно воскликнул парень в кепке — Дастин. — Садись, места хватит. Только не ешь мои картофельные вафли, я их стратегически отложил. — Игнорируй его, — сказал Майк, парень в куртке. Его взгляд был оценивающим, но не враждебным. — Уилл сказал, ты только что переехал. — Да, неделю назад, — кивнул я, осторожно занимая свободный стул рядом с Уиллом. — И как тебе наш Хоукинс? Спокойненько, да? — спросил Лукас, и в его тоне я уловил лёгкую, скрытую иронию. Я пожал плечами, глядя на свой поднос. — Пока всё… нормально. — Я не стал упоминать Криси. Мысль о её испуганных глазах заставила меня вздрогнуть. Я заставил себя сделать глоток колы. — Мы с мамой переехали из Огайо. Она сказала, что нужен был… новый старт. — Понимаем, — серьезно сказал Майк, и в его тоне не было насмешки. — У многих здесь бывают свои причины для новых стартов.       Завязался неспешный разговор. Ребята расспрашивали о музыке. «Нирвана? Круто!» — одобрил Дастин, о фильмах, о хобби. Я отвечал скупо, но честно, опуская лишь всё, что касалось провалов в памяти, ночных кошмаров и того леденящего чувства, что сейчас скреблось под рёбрами, вспоминая происшествие в коридоре. — А у тебя тут родня есть? — поинтересовался Лукас. — Только тётя, но она живёт за городом, — сказал я. — Мама работает медсестрой. Устраивается в местную клинику. — Круто! — сказал Дастин. — А то вдруг кто сломает руку во время нашей следующей D&D-кампании, будет кому помочь.       Я неловко улыбнулся. Их принятие было простым и искренним. Они не требовали подробностей, не копались в причинах моей тихости. Они просто… позволили мне быть рядом. И в этом была какая-то особая, незнакомая мне милость. Вдруг Майк, который в основном слушал, внимательно глядя на меня, спросил: — Алекс, а ты… ни с чем странным тут ещё не сталкивался? Вопрос повис в воздухе. Все замолчали. Я почувствовал, как напрягся Уилл рядом. — Нет. Ничего особенного.       Я видел, как Майк и Лукас обменялись быстрым взглядом. В нём было не разочарование, а скорее привычная осторожность. — Ладно, — просто сказал Майк. — Если что… мы обычно тусуемся здесь, или в подвале у Майка, или катаемся на велосипедах.       Я кивнул, чувствуя странную смесь вины за ложь и жгучего облегчения, что не пришлось говорить о том, что я сам не понимал. Эта группа, их сплочённость, их молчаливое знание о какой-то тьме — они были маяком. И я, как мотылёк, уже чувствовал их тепло, но боялся подлететь слишком близко и обжечься. А где-то в глубине, в той самой пустоте, откликнувшейся на крик Криси, что-то холодное и внимательное впервые обратило свой взор не на мои сны, а на мою новую, хрупкую реальность.