012

      Фред Бенсон никогда не любил тишину. Особенно в лесу, особенно после заката. Воздух в тот вечер был неподвижен и густ, как сироп, и каждый хруст ветки под его кроссовками отдавался в висках болезненным эхом. Шрам на щеке, тот самый, что остался ему в назидание от прошлого года, ныл призрачной болью. Он шел, пытаясь отогнать мысли об аварии, о Нэнси Уилер и ее расследовании, о безумных рассказах об Эдди Мэнсоне. Но тишина была обманчива.       Сначала он принял этот звук за звон в ушах — отголосок старой травмы. Но нет. Это был мерный, искаженный, будто доносящийся со дна колодца, бой часов. Тик-так. Тик-так. Фред замер. Сердце заколотилось в такт этому механическому пульсу. Это было невозможно. Здесь, среди сосен и бурелома, в миле от ближайшего дома. Но звук нарастал, заполняя собой всё пространство, вытесняя разумный страх и заменяя его животным, первобытным ужасом. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от холода, а от ощущения чьего-то пристального, нечеловеческого взгляда.       Он побежал. Не к дороге, а куда-то вглубь, куда глаза глядят, подчиняясь слепому инстинкту. Часы не отставали. Они звонили теперь впереди, за поворотом тропы. И там, в просвете между деревьями, он увидел это. Старый дорожный знак «Джефферсон-Лейн», покосившийся и ржавый. А под ним — свежевырытая яма. Открытая могила. И на ней, как абсурдный надгробный памятник, стояли огромные, покрытые паутиной напольные часы с резным циферблатом.       Фреда бросило в жар. Он узнал это место. Узнал запах горящей резины и металла, который теперь витал в воздухе, хотя никакого огня не было. Перед глазами поплыли пятна. Лес растаял, растворился в волнах горячего воздуха, поднимавшегося от асфальта. Он снова был там. В ту ночь.       Дождь хлестал по лобовому стеклу автомобиля. Музыка в салоне гремела слишком громко, заглушая смех, крики, собственный испуг. Он не успел затормозить. Удар. Глухой, влажный хруст. Стекло звенело, как миллион разбитых часов. И тишина. Грохочущая, оглушительная тишина после рёва металла. А потом — запах. Бензина, крови и чего-то ещё, сладковато-приторного. «Убийца», — прошептал кто-то прямо у него за спиной.       Парень обернулся. Из-под покореженного капота другой машины, из клубов чёрного дыма, медленно, с нечеловеческим хрустом выползала фигура. Одежда обгорела, слиплась с кожей. Лица не было видно, но Фред знал — это был он. Тот парень. Его глаза были пустыми, тёмными впадинами, но он смотрел прямо на Фреда. «Ты убил меня, Фред. Ты всех нас убиваешь».       Голос звучал хором — десятки, сотни шёпотов, сливавшихся в один леденящий душу гул. Вокруг, из темноты леса, стали появляться силуэты. Люди в тёмном, скорбные, безликие. Они стояли, окружая его и горящую машину, безмолвные судьи. Их пальцы были направлены на него. «Нет… Я не хотел… Это был несчастный случай!» — крикнул тот, но его голос был лишь слабым писком в рёве видения.       Шрам на его лице запылал, будто его снова провели раскалённой проволокой. Он почувствовал, как кожа натягивается и трескается, обнажая то, что скрыто внутри. Он был монстром. Они видели его настоящего. Все всегда видели.       Видение рухнуло, как разбитое стекло. Фред очнулся на краю той самой открытой могилы, тяжело дыша. Лес вернулся, но часы по-прежнему били, и теперь их бой был похож на погребальный звон. Из ямы тянуло сыростью земли и тлением. Он попятился, споткнулся о корень и полетел вниз, в темноту и холод.       Удар о дно выбил из него воздух. Он лежал на спине, глядя в узкий прямоугольник сумеречного неба. И тут тени по краям могилы сдвинулись. Что-то огромное и тёмное заслонило звёзды.       Он спустился в яму бесшумно, как падающий пепел. Это не было падением — это было явление. Длинные, костлявые конечности, похожие на ветви старых деревьев, нашли точку опоры на стенах могилы. Его тело, покрытое шрамами и живыми лозами Изнанки, казалось, было вылеплено из самой тьмы. Но главное — лицо. Или то, что его заменяло. Бледное, как грибница под камнем, со впадинами вместо глаз, в которых горел холодный, бездонный огонь. Это был взгляд, который видел не лицо, не кожу, а самую суть, трещины в душе, гнилые балки памяти. — Фред Бенсон, — прозвучал голос. Он был тихим, почти вежливым, но каждый слог врезался прямо в сознание, обходя уши. В нём не было ни злобы, ни ярости. Только спокойная убеждённость хирурга, приступающего к необходимой операции. — Я вижу тебя. Я вижу ложь, в которой ты живёшь. Правила, которые ты чтишь. «Несчастный случай». «Просто так вышло». Смирительная рубашка изобретённых тобой же оправданий.       Монстр медленно приблизился. Его дыхания не было слышно, но Фред почувствовал, как воздух вокруг стал тяжёлым, вязким. Он не мог пошевелиться. Его пригвоздил к земле невидимый груз, давивший на каждую клетку тела. — Твоя вина — не случайность, Фред. Она — естественный порядок вещей. Хищник и жертва. Сильный и слабый. Ты был орудием в тот вечер. Несовершенным, дрожащим орудием, но ты устранил слабое звено. Ты принёс пользу. «Остановись…» — смог выдавить из себя Фред. Это был уже не протест, а мольба. — Ты носишь в себе этот диссонанс. Ты знаешь правду, но цепляешься за их правила, за их «прощения». Это и есть твоя рана. И я здесь, чтобы её вскрыть. Чтобы освободить тебя от этой боли. Присоединись ко мне. Мы восстановим баланс. Начнём с тебя.       Монстр поднял руку. Длинные, похожие на щупальца пальцы сблизились с лицом Фреда. Тот зажмурился, но видения хлынули с новой силой. Он увидел себя за рулём не в прошлом, а в будущем. Он сбивал Нэнси. Потом других людей. Одного за другим. И с каждым ударом он не чувствовал ничего, кроме… холодного удовлетворения. Чувства выполненного долга. «НЕТ!» — закричал Фред в последнем порыве себя.       Но было поздно. Он почувствовал, как что-то входит в него. Не в тело, а глубже. В саму ткань его воспоминаний, его страхов, его «я». Это было похоже на то, как корни ядовитого плюща прорастают сквозь трещину в фундаменте, раскалывая его изнутри.       Он не мог кричать. Его тело начало неестественно выгибаться. Кости не ломались с громким хрустом — они тихо, почти деликатно, смещались внутри плоти под давлением невыразимой силы. Позвоночник изогнулся дугой, рёбра сдвинулись, будто в объятиях невидимого удава. Глаза Фреда, широко раскрытые, смотрели в бездонные впадины глаз Векны. В них не было ни боли, ни страха — только пустота. Полное, окончательное опустошение. Векна вытянул из него всё: вину, память, само чувство существования. Он не просто убивал тело — он стирал душу.       Когда всё было кончено, нечто отпустило его. Искажённое тело парня безвольно рухнуло на дно могилы. Векна посмотрел на свою работу без торжества, с холодной оценкой мастера. — Одна нить порвана, — произнёс он, и его голос звучал уже как эхо в голове Фреда, которого больше не существовало. — Ещё несколько — и смирительная рубашка этого мира распадётся.       Он коснулся стены могилы, и каменная земля, повинуясь его воле, мягко осыпалась, начиная засыпать яму. Векна поднялся вверх, исчезая в сгущающейся тьме, как тень, растворяющаяся в ночи. Часы перестали бить.       Наутро водитель грузовика, ехавший по Джефферсон-Лейн, нашёл на асфальте странное, скрюченное тело. Лицо мертвеца Бенсона было застывшей маской невыразимого ужаса, а глаза смотрели в небо, в котором уже валил странный, похожий на снег пепел — первые споры нового мира, семена Изнанки, посеянные смертью.

***

      Голос из динамиков был лишён тембра, как стерильный свет ламп: «Двенадцать, приступи. Создай стабильное поле подавления. Представь барьер. Невидимый и прочный купол».       Подавление. Ложь. Они все врали, эти люди в белых халатах. Они думали графиками и цифрами. Они не чувствовали, как это звучит изнутри. Как две ноты, ищущие созвучия.       Я метнул взгляд на парня. Четыре метра холодного, блестящего линолеума. Он стоял босиком, неподвижный, как статуя из бледного воска в своей серой пижаме. В этой ослепительной, вымытой до скрипа пустоте мы были всего лишь цифрами. Но его глаза... В них не было стеклянной пустоты Девятки. Не было звериной злобы Десятого. Там плескалось признание. Тихий кивок. Делай. Я позволю. Покажи им.       Я зажмурился. Вдох. Нужно найти внутри то безмолвие, ледяное озеро спокойствия. Нельзя расстраивать Папу. И втянул в себя воздух.       Легкие наполнил сладковато-медный, вязкий аромат. Я вскрикнул и отпрянул, едва не ударившись об угол кровати. Старая кровь, озон после короткого замыкания и поддельная, удушающая свежесть дезодоранта для уборных. Запах той комнаты. Моей.       Свет не лился — он дергался, судорожно взрываясь и гаснув в такт невидимому сердцу. Длинные, пляшущие тени хлестали по стенам. Белизна была испещрена шрамами — глубокие царапины, сколы, тёмные брызги, застывшие в падении. Тишина звенела. Звенела так громко, что давила на барабанные перепонки. — Тут кто-то есть?, — детский, истеричный голос нарушил давящую тишину. Я стоял посреди своей камеры в жилом крыле. Кровать, тумбочка, стол, стул. Дверь в коридор была приоткрыта. Чёрный, пульсирующий прямоугольник.       Жди. Сиди тут. Он вернётся. Он ведь вернётся? Нельзя выходить.       Мысль, чужая и липкая, просочилась сквозь щель в сознании. Холод. Он не висел в воздухе — он полз по полу. Ледяные щупальца впивались в босые пятки, мгновенно парализуя ступни, взбегали по икрам. Я сделал шаг. Влажный звук отрывающейся кожи был похож на хлюпанье. Чмок. Ещё шаг. Чмок.       Коридор. Туннель, сжимающийся в перспективе. Лампы мигали красным в хаотичном ритме, выхватывая из мрака кошмарные отрывки: кровь на стенах, трупы рабочих лаборатории. Искривленные, с застывшим ужасом на лице, лишенные глаз. Я заплакал и зажмурился от парализующего страха. Воздух стал густым, как сироп. Каждый вдох обжигал. Страшно...Мне страшно...Где ты?       Ноги понесли сами. Не я шёл — меня тянуло. В живот, под рёбра впился невидимый крюк и тащил вперёд. К той двери. К игровой. — Т-ты тут? — мой шёпот разорвался хрипом. Он не отскочил от стен, а умер, поглощённый мглой.       Дверь в радужную комнату была приоткрыта. Из щели сочился не свет, а свечение. Мутное, фосфоресцирующее, бордового оттенка. Оно колыхалось, словно за дверью дышало что-то огромное.       Сердце заколотилось в горле, сухими, частыми ударами, как крылья пойманной птицы. Каждый сантиметр вперёд давался с боем. Всё нутро, каждый инстинкт выли в панике: Стой. Нельзя. Я протянул дрожащую руку. Пальцы вот-вот коснутся шершавой деревянной поверхности. Мгновение пустоты. Провал во времени. И — хватка.       Ледяные, костлявые пальцы сомкнулись на моём запястье стальным обручем. Боль, острая и чистая, врезалась в кости. Меня выдернули из реальности, как тряпку, и швырнули в пол-оборота. Свет мигнул. — ТЕБЕ. НЕ. СЛЕДОВАЛО. ВЫХОДИТЬ.

***

      Я рванулся вверх, будто меня выдернули за трос, привязанный к солнечному сплетению. Воздух ворвался в лёгкие с таким усилием, что заставил закашляться — холодный, обжигающий, нестерпимо реальный. Не та тяжёлая, химическая тишина лаборатории. Моя комната. Синие сумерки за окном, окрашивающие всё в цвет стального лезвия. Реальность, липкая, как паутина, и такая же ненадёжная.       Я сидел, вцепившись пальцами в собственные плечи, пытаясь сдержать дрожь, которая вытряхивала из меня всё тепло. В ушах всё ещё стоял вой — не звук, а само ощущение того голоса, выжженное в нейронных путях. На запястье пылало ледяное пятно онемения. Я всмотрелся в кожу, ожидая увидеть синяк, отпечаток тех пальцев. Кожа была чистой. Совершенной. Тихий стук в дверь, больше похожий на царапанье. — Алекс? — голос Уилла, приглушённый деревом, звучал нерешительно, но настойчиво. Как будто он стоял там уже минуту, прислушиваясь к моему прерывистому дыханию. Я плюхнулся на подушку, чувствуя, как холодный пот стекает по виску и шее, промокая воротник пижамы. — Входи, — выдавил я, и голос хрипло подвёл. Дверь приоткрылась без скрипа. Сначала появилась его рука, потом — вся фигура, очерченная тусклым светом из коридора. Уилл Байерс в пижаме с едва заметным принтом в виде комиксов, казался призраком, затерявшимся в чужом пространстве. Его глаза, широкие и тёмные, мгновенно провели сканирование комнаты: заваленный кассетами стол, гитара в углу, разбросанные по полу конспекты, чёрный маркер на тумбочке. Взгляд задержался на мне, на моей, должно быть, мёртвенной бледности, и что-то в его лице дрогнуло — не жалость, а быстрое, безошибочное узнавание. Узнавание того, как выглядит человек после встречи с собственными демонами.       Он бесшумно проскользнул внутрь и прикрыл дверь, отсекая свет из коридора. Комната погрузилась в полумрак. Он переминался с ноги на ногу, словно стоял на краю невидимой пропасти. — Ты... ты кричал. Во сне. Не громко, но... — он сделал неопределённый жест рукой, — стены тут, кажется, из картона.       Его ночёвка здесь была результатом моего фееричного провала. Не в борьбе с демогоргонами, а в алгебре. После всех рассказов ребят об Изнанке, Истязателе Разума и прочего, я завалил домашку и контрольную. «Поможешь? А то меня мама с потрохами съест», — соврал я тогда, а он, конечно, согласился. Теперь же эта вынужденная близость висела между нами тяжёлым, неловким облаком. — Хах, ладно тебе, — я постарался, чтобы мой голос звучал насмешливо, но получилось лишь устало. — Я не кусаюсь. Садись уже, а то стоящий ты меня нервируешь.       Я отодвинулся к стене, освобождая место на краю кровати. Уилл взглянул на свободное место, потом на стул у моего рабочего стола, заваленный футболками и черновиками. Как же стыдно. Надо было прибраться с вчерашнего вечера. На его лице промелькнула внутренняя борьба — желание быть ближе против инстинкта сохранить безопасную дистанцию. Инстинкт победил, но едва. Он аккуратно сгрёб одежду, сложил её на пол и опустился на стул, скрестив руки на груди. Защитная поза. — И давно ты так... — он начал, и его взгляд, блуждая в поисках точки для фокусировки. Он активно избегал смотреть на меня растрепаного, слегка взбудораженного. Его взгляд наткнулся на прикроватную тумбочку. На маленький пузырёк с белыми таблетками, который я, в полубреду после кошмара, забыл убрать.       Я внутренне выругался. Алекс...Идиот! Резко потянулся, за комиксом о супергероях, чтобы накрыть находку, но было поздно. Наше молчание стало густым и звонким. — ...относительно недавно, — закончил я, опуская руку. Попытка отшутиться или сделать вид, что ничего такого не было провалилась. Я видел, как его брови чуть сдвинулись, не в осуждении, а в той самой задумчивости, с которой он часами мог разбирать доказательства теорем. Он сопоставлял факты: тёмные круги под глазами, снотворное, крики по ночам. — После Хоукинса? — спросил он тихо, в этот раз не глядя на пузырёк, а глядя прямо на меня. Я отвернулся к окну, где синева постепенно уступала место свинцово-серому утру. — Что-то вроде того, — буркнул я. Признание, вырванное усталостью и этим его пронзительным, тихим вниманием. — Мозг никак не успокоится. Всё крутит...кошмары, природе которых я не в силах понять. — Ты не говорил никому об этом раньше? — он прошептал так, что я едва расслышал. — Нет, — мы сидели в тишине, которая теперь была уже не неловкой, а тяжёлой, общей. — Ты вчера, с системой уравнений... ты почти всё решил сам. Просто пропускал шаг. Видимо, отвлекался.       Уилл словно почувствовал, что эта тема не слишком приятно для меня, переключился. Это была спасительная шлюпка, брошенная в бурный океан моего кошмара. Возвращение к алгебре, к нормальности, к вчерашнему вечеру, когда мы сидели за этим столом. Он в своей аккуратной клетчатой рубашке, его карандаш — всегда отточенный — водил по бумаге, оставляя чёткие, разборчивые следы. А я... Я смотрел не на закорючки. Я наблюдал за сосредоточенной складкой между его бровей, за тем, как он прикусывает нижнюю губу, когда думает, за тёплым светом настольной лампы, который золотил кончики его ресниц. Думал о том, как странно и необъяснимо терпелив он может быть. Со мной. С моим упрямым молчанием и вопросами, которые я задавал не столько про алгебру, сколько просто чтобы слушать, как он говорит.       Я почувствовал, как спазм в груди ослабевает, уступая место чему-то другому — лёгкому, почти дерзкому. — Отвлекался, — согласился я, и позволил углу рта дрогнуть в чём-то, что было уже не просто подобием улыбки, а намёком на неё. Я посмотрел на него прямо, удерживая этот зрительный контакт на секунду дольше, чем того требовала обычная вежливость. — Но виновата не ваша эпичная история про монстров и разрывы пространства. Там была куда более... интересная помеха.       Я сделал маленькую, едва заметную паузу, давая словам повиснуть в воздухе, наблюдая за ним краем глаза. Я не стал уточнять. Пусть додумает сам. Уилл не ответил сразу. Он замер. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка шевельнулись. По его щекам, едва заметно в тусклом свете, прошла тень лёгкого румянца — не болезненного, а смущённого. Он отвёл взгляд куда-то в сторону, к гитаре в углу, но я видел, как его зрачки расширились, как он быстро соображает, перебирая варианты. Его взгляд вернулся ко мне, стал чуть прищуренным, изучающим. — Помеха? — переспросил он, и в его голосе прокралась намеренная, лёгкая недоверчивость. — Неужели мой почерк такой отталкивающий? Я же старался писать разборчиво.       Я рассмеялся, коротко и тихо. Настоящий смех, который снял последние остатки ледяного онемения. — С почерком как раз всё в порядке, Байерс. Безупречно. Он не отвлекает.       Моя рука привычно потянулась за пачкой сигарет в тумбочке, давая ему время переварить эту фразу. Действие было нарочитым, отвлекающим манёвром — чтобы скрыть, как внезапно участилось моё собственное сердцебиение.       Он переварил фразу. Я видел, как в его тёмных глазах мелькнула целая цепочка мыслей: растерянность, понимание, лёгкая паника, а затем — принятие решения. Он не стал опускать взгляд. Вместо этого его брови медленно поползли вверх, выражая немой, полный драматизма упрёк. — Не отвлекает, — повторил он, и его голос приобрёл ту суховатую нотку, которая у него иногда проскальзывала, когда он видел, что Дастин снова ест сахарную вату на завтрак. — Но вот это вот — отвлекает. И убивает.       Его взгляд, тяжёлый и осмысленный, перешёл с моего лица на пачку «Мальборо» в моих пальцах. Азарт, тёплый и игривый, кольнул меня под рёбра. Кошмар окончательно отступил, освобождая место для чего-то более острого и живого. — О, — я с преувеличенным интересом рассмотрел пачку, будто впервые её видел. — Это? Это не отвлекает, Байерс. Это... атмосфера. Эстетика тоски. Без этого никакой настоящий синтвейв не звучит как надо.       Я нарочито медленно достал одну сигарету, зажал её между губами, но зажигалка осталась лежать в выдвинутом ящике тумбочки. Жест был незавершённым, вопросом, адресованным ему: И что ты собираешься с этим делать?       Парень вздохнул. Но это был не сдавленный вздох. Это был терпеливый, почти театральный выдох человека, который решил вступить в неравный. Он привстал со стула. — Атмосфера рака лёгких, — парировал он ровно и безжалостно, делая шаг вперёд. И тут случилось то, чего я не ожидал. Он не стал читать лекцию. Он протянул руку быстрым, решительным, но не грубым движением и вытащил ее у меня изо рта. Его пальцы на миг коснулись моей нижней губы. Прикосновение было сухим, тёплым, шершавым, и оно отозвалось во мне мгновенной, обжигающей волной электричества.       Я замер, не в силах пошевелиться. Вся бравада, всё напускное испарилось, оставив лишь оголённый нерв. Уилл, казалось, тоже ощутил разряд. Он слегка отстранился, зажав белую сигарету между большим и указательным пальцами, будто это какой-то опасный биологический образец. На его щеках горел тот самый предательский румянец, но его голос не дрогнул. — Конфискую. В счёт вчерашнего объяснения. Считай это... репетиторским сбором.       Он повернулся и с подчёркнутой серьёзностью положил добычу на самый край тумбочки, подальше от меня, рядом с пузырьком снотворного. Получился такой алтарь моих дурных наклонностей. И кажется скоро туда добавится ещё одна не менее пагубная привычка.       В комнате повисла тишина. Губы ещё горели от его прикосновения. Адреналин после кошмара переплавился во что-то иное — в напряжённое, сладкое ожидание. Я смотрел на его спину, на напряжённые линии плеч под тонкой хлопковой пижамой. — Жестоко, — наконец выдавил я, и мой голос звучал чуть хриплее обычного. — Эй, но постой. Какой ещё репетиторский сбор, м? Ты же не куришь, хороший мальчик Уилл.       Он обернулся. Смущение ещё не сошло с его лица, но в его глазах появился озорной, едва уловимый огонёк. Он понял, что выиграл этот раунд. И ему это понравилось. — Не курю. Зато твои лёгкие скажут мне спасибо. Когда-нибудь. Через лет сорок.       Мы смотрели друг на друга через полумрак комнаты. Между нами висела паутина из только что оборванной сигареты, случайного прикосновения, невысказанных намёков и общей, странной усталости от бессонной ночи. Это было неловко, трепетно и невыносимо интимно. Именно это двусмысленное напряжение нужно было сейчас разрядить. Перевести в другое, более безопасное русло. Я откинулся на подушки, снова приняв вид измученного страдальца, но теперь уже с оттенком театральности. — Ладно, ладно. Ты победил. О мудрый Уилл, — Я провёл рукой по лицу, изображая крайнее истощение. — Но раз уж ты лишил меня главного утреннего утешения... Самый гуманный выход — предложить альтернативу. — Чай, например. Раз уж мы оба, похоже, до рассвета не уснём.       Он задержал дыхание на секунду. Потом его лицо смягчилось, а напряжение в плечах наконец ушло. Он кивнул, коротко и просто. — Давай. Только... — он бросил взгляд на комод, где лежала его «добыча». — Без обмена на контрабанду. — Обещаю, — я притворно-торжественно поднял руку, как в клятве, и, оттолкнув одеяло, встал с кровати. Пол был ледяным под босыми ногами, но внутри горел совсем другой, новый огонь. — Пойдём. Покажу тебе единственное, что умею делать хорошо, в отличие от домашки.

***

      Кухня тонула в предрассветной сизости, и я щёлкнул выключателем. Жёлтый свет люстры залил пол и стол. Уилл пристроился на краю стула, сложив руки на коленях, будто боялся потревожить молчание этого чужого дома. Я отвернулся к раковине, наполняя чайник. — Ну, мама знает, — мои слова прозвучали в такт струе воды, слишком громко для этой тишины. Я снова вернулся к опасной теме. Мне казалось, что Уиллу можно доверится, — Говорит, я был очень болезненным в детстве. Бронхиты, пневмонии, какие-то неврозы. Вечные больницы. — Я поставил чайник на конфорку, и щелчок поворотной ручки прозвучал как выстрел. — Но если честно... я сам ничего не помню. Туман в голове.       Включил телевизор для фона. Из динамика полился ровный, успокаивающий голос диктора, вещавшего о росте цен на бензин. Фоновый шум цивилизации. — Совсем не помнишь? — спросил Уилл. Его голос был тихим, но в нём не было назойливого любопытства. Был осторожный интерес хирурга, который боится задеть живой нерв. Я потянулся к верхнему шкафчику, доставая две простые кружки и жестяную банку с надписью «Earl Grey». Движения были автоматическими, почти ритуальными. — Только обрывки. Как вспышки. Запах хлорки. Жесткость больничной кровати. Чувство, что за мной наблюдают. — Я насыпал заварку в ситечко, тщательно подбирая слова, как улики. — Врачи говорят — амнезия после аварии. Чудом выжил. — Горькая улыбка тронула мои губы. — После того случая мама... она не просто винит себя. Она живёт в этом чувстве вины. Как в панцире. А кошмары... ну, врачи списывают на ПТСР. Прописали таблетки. Но после переезда сюда... — я махнул рукой в сторону окна, за которым дремал Хокинс, — они будто обострились. Таблетки почти не берут.       Я открыл холодильник, и свет изнутри выхватил из полумрака банку с вареньем и полпачки масла. А потом мои пальцы наткнулись на знакомую синюю коробку. — Ага, вот оно, — я достал её с торжествующим видом. — Печенье. Единственная причина, по которой я иногда хожу в магазин. Спасение для бессонных ночей и проваленных контрольных. Я поставил коробку на стол перед Уиллом, как мирное подношение. Открыл. Хруст целлофана нарушил тишину. Достал несколько штук, выложил на блюдце. Жест был простым, бытовым, но в нём было что-то от акта доверия. Вот. Мой скудный арсенал утешений. Делимся.       В это время чайник начал подавать первые, прерывистые признаки жизни. Тихий свист превратился в настойчивый вой. Я выключил газ, и вода успокоилась. Залил кружки. Пар поднялся столбом, унося с собой запах бергамота и чего-то горьковатого, лекарственного. — Сахар? — спросил я, уже зная ответ. — Нет, спасибо, — кивнул Уилл. Он взял одно печенье, разломил его с тихим щелчком, повертел половинку в пальцах, глядя на белую начинку. Это был его способ обрабатывать информацию — медленно, методично. Я придвинул ему кружку и встал, опершись на кухонный гарнитур. Мы пили молча, и только хруст печенья да тихое посвистывание пара нарушали тишину. Ведущей по телевизору тем временем перешел к местным новостям. «...и наступающей неделе ожидается похолодание. А теперь к сводке происшествий. Полиция Хокинса продолжает поиски...трагический инцидент на заброшенном участке шоссе, — вещал безэмоциональный голос. — Обнаружено тело молодого человека, предварительно идентифицированного как Фред Бенсон, студента и школьного корреспондента...»       Я замер с чайной ложкой в руке. Фред Бенсон. Имя ничего не говорило, но что-то ёкнуло на периферии сознания, тупая, глухая тревога. «...обстоятельства смерти вызывают вопросы у властей, — продолжал мужчина. На экране мелькнули засвеченные, намеренно размытые кадры: аварийные огни, силуэты полицейских, жёлтая лента. На долю секунды камера выхватила контур чего-то, лежащего на асфальте, укрытого брезентом. Не форму, а именно позицию. Скорченную, неестественную. Ложка со звоном упала на пол.       В висках ударило. Вспышка. Белый свет. Не телевизор. Внутренний. И в нём — обрывок: холодный пол под ногами, резкий запах химии и крови, далёкие крики, и это же самое ощущение — от вида скрюченного тела, своей собственной беспомощности. И чей-то голос, не из телевизора: «Тебе не следовало выходить!»       «...напоминает трагический случай с Криси Каннингем пару дней назад, — голос ведущего пробивался сквозь нарастающий шум в ушах. — Обе жертвы были найдены в состоянии, которое источники описывают как...»       Криси. Фред. Заброшенная трасса. Скорченные тела. Мир накренился. Звук ушёл, сменившись высоким, пронзительным звоном. Я видел, как Уилл резко повернул голову ко мне, его губы что-то произносили, но я не слышал. Перед глазами плясали пятна. Не кухня. Длинный белый коридор. Мигающая лампочка. И тот запах! Тот самый, сладковато-медный, химический запах из кошмара, теперь ворвавшийся в реальность с телеэкрана. — ...так же... как Криси... — вырвалось у меня хрипло, будто кто-то другой говорил моим голосом. Я отшатнулся от гарнитура, задев кружку. Горячий чай растекся по поверхности и кружка с грохотом разбилась, но я не чувствовал жара кипятка, который обжег запястье. Чувствовал только леденящий холод, поднимающийся от самого позвоночника. — Они... они все умерли... все одинаково...       Паника, дикая, всепоглощающая, накрыла с головой. Дыхание перехватило, слезы потекли по щекам. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками. Это был не просто страх. Это было узнавание. Глубинное, животное, из той части памяти, которую замуровали и объявили мёртвой. Оно вырывалось на свободу, и я был не в силах его сдержать. — Алекс! Эй, Алекс, смотри на меня!       Его руки схватили меня за плечи. Твёрдо, без колебаний. Уилл встал передо мной, блокируя вид на телевизор, заполняя собой всё поле зрения. Его лицо было бледным, глаза пристальными. — Дыши. Глубоко. Со мной.       Я пытался, но воздух не шёл. В глазах потемнело. Я качнулся вперёд, и он не отпрянул. Принял на себя мой вес, одной рукой удерживая за плечо, другой — нащупывая мою ладонь и прижимая её к своей груди, прямо под ключицей. — Чувствуешь? Дыши так. В такт.       Под моими холодными пальцами — стук его сердца. Частый, но ровный. Настоящий. Через тонкую ткань пижамы передавалось тепло. Я задыхался, цепляясь за это ощущение как утопающий. Вдох. Выдох. Его грудь поднималась и опускалась. — Всё хорошо. Ты здесь. На кухне. Со мной, — он говорил ровно, спокойно, как будто успокаивая испуганное животное. Его пальцы легонько сжали мою ладонь. — Это просто новость. Страшная новость. Но она там. А мы тут.       Шум в ушах начал медленно отступать, сменяясь нашим дыханием. Телевизор позади него продолжал бубнить, но слова уже не складывались в смысл. Я дрожал, но теперь это была отходящей волной, а не цунами. Я не отпускал его,чувствуя, как паника медленно, с трудом отступает, оставляя после себя пустоту и стыд. — Прости... — прошептал я, наконец сумев выговорить. — Я не знаю, что на меня... — Ничего, — он перебил меня, и в его голосе не было ни капли раздражения, только облегчение. Он медленно отпустил моё плечо, но наша сплетённые руки ещё секунду оставались на его груди, создавая странную, интимную точку контакта. Потом он осторожно убрал свою ладонь. — Всё хорошо.       Он отошёл и выключил телевизор. Резкий щелчок, и кухню поглотила настоящая, благословенная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. — Что произошло? — спросил он после паузы, глядя на разлитую лужу чая и нетронутую пачку печенья. Я замер, не в силах вымолвить больше ни слова. Стыд горел щеками, но там, где минуту назад была ледяная паника, теперь оставалось лишь странное, глубокое истощение... и невероятная благодарность за то, что он был здесь. За эти твёрдые руки, не позволившие развалиться на части. Однако, я сам не понимал, что со мной только что было.

***

      Тишина была самым страшным. Не та тишина, что наступает перед сном, а тяжёлая, гнетущая, будто весь воздух в доме выкачали. После ухода Уилла стены словно раздвинулись, обнажив пустоту, в которой каждый звук — скрип половицы, гул холодильника — отдавался эхом в грудной клетке. Я стоял посреди гостиной, и старый, знакомый ужас медленно поднимался по позвоночнику ледяными мурашками. Один. Снова один.       Я ненавидел это. Ненавидел глухую тишь, в которой мысли начинали кричать, а тени в углах комнат начинали шевелиться. Это была не детская боязнь темноты. Это было глубже — физическое ощущение покинутости, выдолбленной пустоты внутри, которая резонировала с пустотой вокруг. Острая, животная потребность услышать чужое дыхание, шаги, голос — любой признак того, что я не остался в этом мире в полном одиночестве. Травма, вросшая в кости после тех лет, что я смутно помнил: белые стены, молчаливые санитары.       Мама ещё не вернулась с ночной смены. Дом был мёртвым грузом, нависшим над душой. Чтобы заглушить панику, я механически вымыл кружки — мою и Уилла, — тщательно вытер их, поставил на место. Но ритуал не помог. Беззвучный гул в ушах лишь нарастал.       Затем я побрёл наверх, но остановился у порога моей комнаты. Входить туда, в мое личное убежище, которое сейчас ощущалось камерой, было невыносимо. Вместо этого ноги сами понесли меня в гостевую. Комнату Уилла.       Здесь пахло другим. Мятным шампунем, хлопком свежевыстиранной футболки. Воздух был тёплым, обжитым. Кровать была смята — Уилл ворочался, ему тоже не спалось. Я медленно провёл рукой по простыне, представляя, как он лежал здесь, возможно, размышляя о том же Майке, о школе, о… нём.       Мысль сжала сердце неприятным, тёплым комом. Тело плюхнулось на кровать лицом в подушку, все ещё хранившую вмятину от головы парня, и я судорожно вдохнул. Аромат был успокаивающим и одновременно мучительным. Если бы Уилл видел меня сейчас — обнимающим его подушку, как спасательный круг, — он бы наверняка счёл это полным психозом. И был бы прав. Но я не мог сопротивляться. В этом запахе была иллюзия близости, защищённости. За две недели Уилл Байерс стал тихой гаванью в персональном шторме — терпеливой, непоколебимой, не отшатывающейся от моих приступов и мрачного цинизма.       Но даже здесь, в этом безопасном пространстве, тень ревности была острее пустоты. Перед закрытыми глазами всплыл образ: Уилл в школьном коридоре, его взгляд, невидимыми нитями привязанный к Майку Уилеру. Этот взгляд — полный немого обожания и тоски, который я ловил на себе лишь украдкой, в редкие моменты, когда Уилл думал, что его не видят. Почему он? Почему всегда кто-то другой? Почему я всегда оказываюсь за стеклом, наблюдая, как другие живут, любят, дышат?       Пальцы вцепились в одеяло, стиснул зубы до боли. — Да пошёл он к чёрту, этот его «лидер», — прошипел я в ткань, голос сдавленный от ярости и унижения. Я был жаден до внимания, как голодный пёс, и стыдился этого. Мне дико хотелось врезать этому Уилеру, встать между ним и Уиллом, перехватить каждый его взгляд, каждую мысль. Чтобы эти тёмно-карие глаза, такие тёплые и умные, смотрели только на него. Потому что сам… я сам уже давно утонул в них. Вечный циник, отстранённый и колючий, отчаянно соскучился по простому человеческому теплу. И это пугало больше любых кошмаров.       Измученное тело постепенно сдавалось, утягивая сознание в тёмную, спокойную воду. Кошмары, Изнанка, Уилл… Всё смешалось в один беспокойный калейдоскоп, который в итоге всё равно сводился к нему.

***

      Комната Макс походила на бункер после апокалипсиса. Занавески были плотно задёрнуты, выхватывая из полумрака лишь беспорядочные следы её внутренней войны: разбросанные карандаши, исписанные листы бумаги, и кассетный плеер, как часовой на тумбочке. Сама Макс сидела на кровати, в наушниках, но плёнка, судя по всему, не играла. Она просто смотрела в стену, отгораживаясь толстым стеклом тоски. Лукас сидел на полу у её ног, время от времени касаясь её кроссовка, как бы проверяя связь.       Дастин метался по комнате, как заводной. Эдди Мансон, официально самый разыскиваемый человек в Хокинсе, удобно устроился в углу за шкафом, невидимый с первого взгляда, и жадно слушал, разламывая на крошки сухарик из запасов Макс.       Уилл стоял посреди этой напряжённой тишины, чувствуя, как слова, которые он принёс, вот-вот сорвутся с языка и наделают трещин в хрупком спокойствии. — С ним что-то не так, — начал Уилл. — Не просто «не так» из-за переезда или таблеток. Сегодня утром… это было похоже на паническую атаку. — Он начал задыхаться, когда по новостям сказали про Фреда, — парень заставил себя говорить чётко, по фактам — Не просто расстроился. Его вывернуло. И он сказал… он сказал: «Они все умери. Все одинаково».       Лукас поднял голову, его лицо стало внимательным и осторожным. В добавок к тому, что Макс тоже начала видеть кошмары, прибавились ещё и странности этого новенького. — Он знал про Криси? Про то, как её нашли? — Не думаю. Он не смотрит местные новости. Но он увидел кадры… вернее, не кадры, а то, как тело лежало. И это его пробрало до дрожи. Как будто он это узнал. — Узнал? — переспросил Дастин, замерший на середине шага. Его мозг, всегда работавший как хорошо смазанный механизм, щёлкнул. — Как будто видел раньше? — Что-то вроде того.       Из-за шкафа раздался низкий свист. Эдди. — Звучит жутко знакомо, детка. Да тут фулл хаус: за мной охотится ненормальная компашка спортиков, Макс трясется от каждого шороха. Так еще и этот чудной. — Ладно, давайте по порядку, — взяла слово Нэнси, её журналистский дух уже структурировал информацию. Она сидела рядом с Робин на подоконнике. — Две идентичные, жуткие смерти. Фред, Криси. Никаких видимых причин, кроме… кроме как будто их что-то высосало изнутри. Мы все думаем одно и то же, да? Это не человек. Это… что-то из Изнанки. Новое. Другое. Мы видели порталы на их местах смерти. — Но Алекс-то тут при чём? — спросил Лукас. — Он же не отсюда. Он не мог знать про нашу… э-э… локальную проблему с разломами. — Вариант А: чудовищное совпадение и у парня просто тяжёлое ПТСР, которое совпало по времени с новой вспышкой странной активности Изнанки, — сказал Дастин, загибая палец. — Маловероятно, — тут же парировал Лукас. — Статистически. Две идентичные, извращённые смерти за месяц? Это паттерн. И он его узнал. Он как-то связан с этим… новым явлением. — Или Вариант Б: он что-то видел, — выдвинула теорию Робин. Её глаза расширились от волнения. — Может, он был свидетелем чего-то подобного в прошлом, в том самом, которое не помнит. Там, откуда он приехал. И теперь смерть Фреда стала… триггером памяти. Как если бы ты услышал ту же песню, что играла во время кораблекрушения. — Или Вариант В: он как-то с этим связан, — тихо, но чётко произнёс Уилл. Все посмотрели на него. Он видел, как сжались кулаки у Лукаса, как Макс наконец-то повернула голову в его сторону. — Не как убийца. Боже, нет. Он… Он чувствует это. Как я чувствовал Изнанку. Это физическая, болезненная связь. Когда он говорил про тела… у него было такое лицо, будто он сам через это прошёл.       В комнате повисла тяжёлая тишина. — Хорошо, допустим, — сказал Дастин, снова запускаясь в анализ. — У нас есть чувствительный к Изнанке Уилл. Есть… вся наша предыдущая история. Может, Алекс — ещё один элемент этой жуткой истории? — Но почему он? — настаивал Лукас. — Что в нём такого особенного? Он не из Хокинса. Он здесь всего ничего.       Нэнси и Робин переглянулись. Та самая журналистская ниточка, которую они начали распутывать, вдруг натянулась. — Его прошлое, — сказала Нэнси решительно. — Всё упирается в его прошлое. «Авария», «амнезия», «больницы». Это классическое прикрытие. Для чего-то, что нельзя афишировать. И если сопоставить смерти Криси и Фреди... — Они все ходили к местному психологу и имели проблемы с психикой, — закончила Макс. — Как лаборатория Хоукинса, — тут же догадалась Робин. — Или… или как лечебница «Пеннхерст». Виктор Крил.       Имя прозвучало, как удар гонга. Все замерли. Виктор Крил — единственный выживший в той жуткой, необъяснимой бойне в 50-х, которую они недавно раскопали. История, полная тёмных пятен. — Вы думаете, Алекс мог быть пациентом «Пеннхерста»? — спросил Уилл, и сердце у него упало. Это объясняло бы кошмары, психические травмы, таблетки. — Нет, не пациентом, — мрачно сказал Дастин. — А чем-то вроде… свидетеля. — Мы ничего не знаем, — жёстко прервала их Макс. Её голос был хриплым, но твёрдым. Она сняла наушники. — Строим теории на пустом месте. Нам нужны факты. О его семье. О том, откуда он приехал. Медицинские записи, если они есть. И параллельно — понять, что это за новая гадость из Изнанки и как она убивает. — Его мама общается с моей, — сказал Уилл. — Я могу попробовать что-то выведать. Осторожно. — А я и Робин, — объявила Нэнси, в её глазах загорелся знакомый боевой огонёк, — продолжим копать про «Пеннхерст» и Виктора Крила. Если там есть связь с проявлениями Изнанки, мы её найдём. — А я посижу с ним, — негромко сказал Уилл. Все посмотрели на него. — Не как шпион. Как друг. Если он снова начнёт… чувствовать что-то, я буду рядом. Может, через него мы сможем понять, что это за новая угроза.       Лукас хотел что-то возразить, о безопасности, но увидел выражение лица Уилла и сдался. Они все научились доверять чутью Байерса. — Отлично, — подвела итог Нэнси. — Мы действуем. Но осторожно. Если он и правда как-то связан с этим… с этим новым явлением, то нам надо постараться это выяснить. Дастин, выходя последним, наклонился к Эдди, затаившемуся в углу: — Держись тут тише воды. У нас, кажется, появился новый «подопечный», и он в миллион раз страннее тебя. Эдди только горько усмехнулся, разминая затекшие конечности: — Прекрасно. Просто сказочно. Добавьте ещё демонов в мой личный ад, почему бы и нет?

***

      Уилл остался в комнате один, сжав кулаки. Сквозь открытые окно прохладный воздух должен был очистить голову, но в ушах всё ещё гудели голоса: тревожный анализ Дастина, жёсткая логика Лукаса, безмолвный укор Макс. И сквозь этот гул пробивался один, самый назойливый и болезненный голос — его собственный, защищавший Алекса.       В дверном проеме стояла, знакомая фигура. Высокая, сутулая, с характерным взлохмаченным чубом. Майк. Он явно ждал. Он вошёл и прикрыл дверь, желая чтобы их разговор был приватным. А Уилл все же гадал, почему парень не включался в разговор ребят ранее. — Ну? — спросил Майк, без предисловий. Его голос был низким, серьёзным. Не таким, каким он разговаривал с Дино по рации, и не таким, каким дразнил Дастина. Это был голос «лидера», голос, которым он отдавал приказы в самые мрачные часы их приключений. Уилл остановился, чувствуя, как нарастает знакомая тяжесть в груди — тяжесть от необходимости оправдываться перед Майком. — Ты уже всё слышал. К чему вопрос?       Майк сделал шаг вперёд, и свет из окна упал на его лицо. На нём не было злости. Был страх. Чистый, неотёсанный страх, который Уилл видел в его глазах лишь несколько раз в жизни. — Они говорят, что этот парень связан с… с тем, что творится. Да он холодный черт возьми. Прямо как ты, когда Истязатель Разума в тебя вселился.Ты понимаешь, что это значит, Уилл? Ты это понимаешь? — Я понимаю, что ему страшно! — вырвалось у Уилла, и его собственный голос прозвучал громче, чем он планировал. — Я понимаю, что он не притворяется. Он не монстр, Майк. Он… — Мы не знаем, кто он! — резко перебил тот, хлопая кулаком по стене, и его голос дал трещину. Он снова шагнул вперёд к сидящему на кровати Уиллу, сократив дистанцию до минимума. — Мы не знаем. И мы не можем просто… рисковать. Снова. Особенно сейчас. Так что, — начал Майк. Его голос в тишине прозвучал громче, чем нужно. — Ты наш шпион, но... — Я не шпион. Они просто… попросили быть рядом. Узнать, что он помнит. — То есть шпион, — резюмировал Майк, наконец поворачиваясь. Его лицо было бледным. — Не думай, что я этого не вижу.       Удар пришёлся точно в цель. Уилл сглотнул. Так. Значит, было заметно. Больше, чем он думал. От этого стало одновременно стыдно и обидно. — Это нечестно, Майк. — Что нечестно? — Майк сделал несколько шагов к центру комнаты, его движения были резкими, нервными. — Тот факт, что ты смотришь на него как на… как на что-то большее, чем источник информации?А я просто хочу, чтобы ты не попал под удар. Снова. — Он не опасен, — упрямо повторил Уилл, но его голос потерял уверенность. — Мы не знаем! — выдохнул друг с отчаянием. Он провёл руками по волосам. — Слушай, я понимаю… Я понимаю, что тебе с ним… интересно. Или там… симпатично. Боже.       Майк произнёс это слово — «симпатично» — с таким усилием, будто вытаскивал занозу. И в этот момент Уилла осенило. Ледяной ток пробежал по спине и застыл комом в желудке. Это был не просто страх за друга. Это было что-то другое. Майк знал. Знал давно, с тех самых пор, когда произнес роковую фразу: "Я не виноват,что тебе не нравятся девушки" Друг, который всегда всё замечал, но предпочитал не говорить, чтобы не сломать хрупкое равновесие. И теперь этот неозвученное знание висело между ними, делая этот разговор в тысячу раз болезненнее.       Уилл не мог пошевелиться. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его самая большая, самая тщательно скрываемая тайна, которую он носил в себе как увечье, была… известна. Или, по крайней мере, сильно подозреваема. Об этом знает только он или все в компании? — Я… Я просто выполняю то, о чём просила группа, — выдавил он, и голос звучал чужим, плоским. Ему грызла смесь обиды и чего-то ещё. Если Майк все знал, то почему не сказал раньше? К чему было все это представление в неведенье о том, что творится в душе его друга детства? — Группа просила выудить информацию, Уилл, а не… не сближаться, — Майк произнёс это слово с особой чёткостью, будто ставя точку. — Не оставаться на ночь. Не пить вместе чай в три утра. Не смотреть на него так, будто он единственный в твоей жизни. Особенно сейчас, когда у нас нет Дино, чтобы вытащить нас из любой задницы. Её силы нет. Понял? Нет. Мы без брони. И ты лезешь в эпицентр того, что может быть новой чертовой Изнанкой, потому что… потому что он тебе нравится?       Последняя фраза повисла в воздухе, голая и беспощадная. Уиллу хотелось провалиться сквозь кровать. Стыд, гнев, страх и какое-то дикое облегчение смешались в нём в ядовитый коктейль. — Это не имеет значения, — прошептал он. — Имеет! — Майк был уже совсем близко. В его глазах Уилл увидел не отвращение, а тот самый животный, панический страх — страх потерять контроль, страх перед неизвестностью, страх за него. — Потому что это...Потому что, если он окажется чем-то… связанным с этим, ты не сможешь это увидеть. Ты не захочешь. И пострадаешь ты. Или мы все. Я прошу тебя. Как твой лучший друг. Просто… держи дистанцию. Будь осторожен. Выдавливай из него факты, если можешь. Но не подпускай его близко. Не физически, не… эмоционально. Пока мы не поймём, что он такое. Обещай мне.       Это была просьба, граничащая с приказом. Просьба, пропитанная историей их дружбы, общим горем, и этим новым, ужасающим знанием, которое теперь лежало на столе между ними, как неразорвавшаяся граната. Уилл смотрел в глаза Майку — глазам человека, который знал его дольше и, возможно, лучше всех. Который сейчас пытался спасти его самым грубым и болезненным из возможных способов. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости и беспомощности, что Уилл почувствовал укол вины. — И поэтому, — продолжал он, уже почти умоляюще, — мы не можем брать в команду тёмную лошадку. Не сейчас. Пока мы не выясним, что он такое. Пока Нэнси и Робин не докопаются до сути. Ты должен держаться от него подальше. — Держаться подальше? — Уилл фыркнул, но в его смешке не было веселья. — Майк, он живёт в двух кварталах отсюда. Мы ходим в одну школу. Его мама звонит моей каждый день. — Тогда сведи общение к минимуму! — настаивал Майк, и его руки сжались в кулаки. — Боже, Уилл, ты сам видел, что с ним происходит! Что, если в следующий раз он не просто зайдётся паникой? Что, если… что, если он, не контролируя себя, сделает что-то? С тобой? Мы ничего толком о нем не знаем! — Он не сделает, — прошептал парень, но в его голосе было больше надежды, чем уверенности. — А ты откуда знаешь? — Майк сорвался. — Откуда ты можешь это знать? Мы не знаем, что за тварь теперь охотится в Хокинсе. Мы не знаем её правил. И мы не знаем, является ли Алекс мишенью, проводником или… или приманкой. Ты помнишь, что было в прошлый раз, когда ты слишком близко подошёл к чему-то из Изнанки?       Это был удар ниже пояса. Низкий и точный. Уилл отпрянул, будто его ударили. «В прошлый раз» — это когда его забрал Истязатель Разума. Когда Майк и все остальные рисковали всем, чтобы вернуть его. — Это не то же самое, — выдавил тот, чувствуя, как в горле встаёт ком, а руки нервно сжимают одеяло. — Мы не можем это проверить, пока не узнаем! — Майк схватил его за плечо, не больно, но крепко, заставляя смотреть на себя. — Я твой друг. Я не могу… я не хочу снова терять тебя. Пожалуйста. Просто будь осторожен. Дай нам время разобраться. А потом… потом, если он чист, ради всего святого, назначай ему свидания, сколько влезет. Но не сейчас.       В его словах, в этой вспышке ревнивой боли в конце, сквозь страх, проступило что-то старое, незажившее. Их дружба, их история — всё это висело между ними, тяжёлым, невысказанным грузом.Уилл медленно освободил своё плечо. Он смотрел на Майка — на своего лучшего друга, который боялся его потерять, и который из-за этого страха готов был оттолкнуть того, кто, возможно, нуждался в помощи ещё больше. — Он одинок, Майк, — тихо сказал Уилл. — Так же, как я был одинок, когда вернулся. Ты помнишь? Майк сжал губы, боль промелькнула в его глазах. Он помнил. Он помнил, как не знал, что сказать, как стена выросла между ними. — Это другая ситуация. — Не полностью.       Они стояли друг против друга, разделённые годами дружбы, страхами и невысказанными чувствами. Сирена их детства звучала где-то очень далеко, почти беззвучно. — Я буду осторожен, — наконец произнёс Уилл, глядя в сторону. Это было не полное согласие, но перемирие. — Но я не брошу его. Он не виноват в том, что с ним происходит. И… мне нужно это понять. Для себя. Майк понял, что проиграл этот раунд. Он отступил, и его плечи обмякли. — Просто… просто звони. Если что. Всегда. Ладно? — Ладно.       Майк кивнул, развернулся и пошёл прочь из спальни. Уилл смотрел ему вслед, ощущая привычную, горьковатую смесь любви, обиды и вины. Майк хотел оградить его от потенциального монстра. Уилл же боялся, что, отстранившись, он сам станет монстром — тем, кто предаёт того, кто в нём нуждается.

***

Проснувшись, я протёр глаза и как обычно тихо спустился на первый этаж. Голос матери, обычно мягкий, сейчас дрожал, как натянутая струна. Я замер, вжавшись в стену коридора, ведущий к кухне. Моя ладонь скользила по шероховатой штукатурке, будто ища опору. Часы на стене равнодушно показывали 10:00 — время, которое теперь казалось мне зловещим. — Бренер, я сама всё прекрасно понимаю, что происходит… — она умолкла, будто с трудом сдерживая крик. — Нет, он не помнит.       Я подавил желание шумно выдохнуть. Мама? С кем она разговаривает? Я сделал шаг вперёд, бесшумно, как тень. Пол под ногами казался предательски скрипучим, но удача была на моей стороне — ни единого шороха. Прижавшись ухом к кухонной двери, стал вслушивался, словно от этого зависела жизнь. — И? Вы хотите, чтобы он нашёл его? — голос Кэрол сорвался. — Я не могу допустить… Нет, Вы меня послушайте! Я и так согласилась на…       Слова повисли в воздухе, острые, как осколки стекла. Я чувствовал, как кровь отливает от лица. Мать никогда не говорила с такой яростью, с таким отчаянием. Внезапно сквозь треск помех прорвался мужской голос — глухой, искажённый, будто доносившийся из-под земли. Сердце пропустило удар. В висках запульсировала боль, такая острая, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Из динамиков раздался безликий, механический шёпот: — Двенадцать, представь… Что ты…       Мир вокруг поплыл. Я пошатнулся, прижимая ладонь ко лбу, словно пытаясь удержать расползающиеся мысли. Вспышка.       Тёмная комната, мерцание приборов, холодный свет ламп. Чужие руки, удерживающие за плечи, и чей-то крик, сливающийся с собственным воплем. Боль, разрывающая череп, как будто кто-то копается в моих мозгах. «Что ты помнишь?» — эхом отдаётся в памяти.       Я резко распахнул глаза, хватая ртом воздух. Воспоминание растаяло, оставив после себя лишь горечь и липкий страх. Я не знал, откуда это взялось — амнезия надёжно стерегла прошлое, но тело помнило. Каждое нервное окончание кричало: опасность.       Ладони вспотели, дыхание участилось. Я попытался сосредоточиться на настоящем — на запахе маминого кофе, на скрипе дверных петель, на собственном рваном дыхании. Но безликий голос всё ещё звенел в ушах: — Что ты…       Я непроизвольно отпрянул — и тут локоть, будто предательски вырвавшись из-под контроля, со звоном задел хрустальную вазу на узкой консоли. Звук разлетелся по комнате, чистый, ледяной, — он вспорол тишину, как лезвие ножа, оставив после себя звенящую пустоту. В гостиной повисла мёртвая тишина. Секунды тянулись, как расплавленный воск, капающий с свечи.       Дверь кухни распахнулась резко, почти с треском. На пороге возникла мама — Кэрол. Её лицо, обычно мягкое, сейчас напоминало бледное полотно, натянутое на каркас тревоги. Широкие глаза казались двумя тёмными провалами, полными невысказанных страхов. — Алекс? Боже мой! Не поранился? — голос матери попытался обрести привычную мягкость, но в нём дрожала натянутая, готовая лопнуть струна. — Дорогой, ты почему не спишь? Я сейчас все приберу.       Она быстро сходила за метлой и стала убирать осколки. Я протёр кулаком глаза, симулируя сонную неловкость с отчаянной сосредоточенностью. Плечи обмякли, словно из них выдернули невидимые пружины. — Прости...Я не до конца проснулся и — Всё впорядке. Главное,что ты цель. Как насчёт завтрака? — Пахнет тостами… — пробормотал я, намеренно понизив голос, чтобы он звучал хрипло, будто я только что вынырнул из тяжёлого сна.       Взгляд матери скользил по мне, как луч прожектора, — я ловил его, пытаясь прочесть в её глазах отголосок той паники, что звучала минуту назад. Но лицо матери уже сменило маску: теперь на нём читалась лишь привычная забота, слегка оттенённая усталостью, будто она годами репетировала этот образ. — Иди, садись, — она мягко отстранилась, пропуская меня на кухню. Движения были выверенными, почти механическими, как у робота, запрограммированного на рутину. — Я как раз собиралась приготовить завтрак. Омлет хочешь? — С беконом, — кивнул я, медленно пробираясь к столу. Ощущал, как её взгляд впивается в мою спину, словно пытаясь просверлить дыру.       Усевшись, я уставился на столешницу, покрытую мелкими царапинами — следами десятилетий. Воздух пропитался ароматом свежесваренного кофе, терпким запахом старой древесины и чем-то неуловимым, горьким, металлическим — запахом, который напоминал далёкую грозу, сверкнувшую за горизонтом, или тайну, спрятанную слишком глубоко, чтобы её можно было разглядеть.       «Двенадцатый…» — слово пульсировало в висках, бессмысленное и одновременно зловещее, как шёпот из забытого сна. Я машинально отломил кусок тоста, но вкус остался незамеченным — мысли кружились, как листья в водовороте.       Мама повернулась к плите, её руки ловко разбивали яйца, делая омлет, но движения казались лишёнными души. Я понимал: за этим обыденным утренним ритуалом, за тихим шипением сковороды и тиканьем часов теперь навсегда закрепилась трещина. В ней, как в разломе земли, бурлила тёмная, неспокойная вода — тайна, к которой я лишь слегка прикоснулся, но которая уже успела оставить на душе липкий след.       И где-то на краю сознания, как эхо далёкого грома, звенел безликий голос: «Двенадцать… Представь… Что ты…» Сердце сжалось. Я знал: ответы где-то рядом. Но каждый шаг к ним мог стать шагом в пропасть. — Ох, я только недавно вернулась, — Кэрол суетливо потянулась к сковородке, её пальцы едва заметно дрожали, будто она пыталась собрать воедино рассыпающиеся мысли. Я мягко остановил её, осторожно коснувшись запястья — кожа была прохладной, как лёд. — Ты выглядишь так, будто вытащила с того света сотни душ, — произнёс я с натянутой улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я не умру, если пропущу один завтрак.       Она замерла, её плечи чуть расслабились, но взгляд — тревожный, цепкий — продолжал изучать моё лицо. В уголках глаз залегли тени, которых, кажется, не было вчера, а губы, обычно мягкие, сейчас были плотно сжаты, будто она сдерживала невысказанные слова. — Но, солнышко… — Кэрол понизила голос, словно боясь, что стены могут подслушать. — Ты выглядишь очень бледным. Как ты себя чувствуешь в последнее время?       Я вздохнул, отводя взгляд. Пальцы машинально стиснули край стола, оставляя белые отметины на костяшках. — Задолбанным, — признался я, стараясь не выдать раздражения. — Будто лекарства, которые прописал врач, вообще не работают. — Боже мой… Почему ты молчал?! — её голос сорвался, и в нём прорезалась материнская паника, которую она обычно тщательно маскировала. — Ма, всё в порядке, — я выдавил улыбку, хотя внутри всё сжималось от усталости. — Может, это просто побочки. — Нет, нет и ещё раз нет! — она резко отвернулась, но я успел заметить, как дрогнули её руки. — Твоё здоровье и так хрупкое, золотце. Я сойду с ума, если всё вновь пойдёт наперекосяк. Нам обязательно надо снова сходить к психиатру.       Я молча кивнул, сжимая кулаки под столом. Спорить не было сил — мама была единственным человеком, кто оставался рядом, несмотря на мои срывы, кошмары и приступы отчуждённости. Отец давно исчез с горизонта: развод, когда я был малышом, оставил после себя лишь пустоту и редкие открытки на праздники, написанные чужим, безликим почерком.       Женщина, тем временем, вновь склонилась над плитой. Лопатка скребла по сковороде, яичная смесь шипела, наполняя кухню запахом уюта, который никак не мог заглушить металлический привкус тревоги. — Всё ещё видишь кошмары? — спросила она, не оборачиваясь, словно боялась встретиться со мной взглядом. — Да, — я прокашлялся, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Та же больничная палата, холод, будто кто-то высасывает жизнь через капельницу… Мрак, в общем. Почти не сплю. — Постарайся отдохнуть сегодня, ладно? — произнесла мама, ставя передо мной тарелку с завтраком. Жар от блюда коснулся кончики пальцев, но вкус остался незамеченным. — Как прошла ночёвка? — мама разливала кофе, её тон нарочито бодрый, будто она пыталась раскрасить утро в яркие цвета. — Сойдёт, — бросил я, избегая взгляда. — До ночи сидели, готовились к контрольной.       Я умолчал о моей истерике. Мама, словно уловив моё напряжение, умолкла. Тиканье часов на стене вдруг стало оглушительным, а свет из окна — слишком ярким, режущим глаза. Я знал: ответы где-то рядом. Но каждый шаг к ним мог открыть дверь в прошлое, которое, возможно, лучше оставить запертым.. — Ах, я так рада, что вы подружились! А Уилл, кстати… Девочку себе ещё не нашёл? — она произнесла это с нарочито беспечной улыбкой, будто речь шла о погоде.       Я едва не поперхнулся кофе — капля брызнула на запястье. «Девочку? Уилл?» — сердце пропустило удар, словно кто-то выдернул нитку из механизма. Я прикусил нижнюю губу, пытаясь скрыть внезапный прилив жара. — Да вроде нет, — ответил я, небрежно пожав плечами, будто тема меня не волновала. — Мы не обсуждали личную жизнь. А он, типа, бегает за девчонками? — вопрос вырвался резче, чем хотелось. Мама рассмеялась, но в её смехе проскользнула лёгкая снисходительность. — Ой, Байерс? Нет, что ты! Он слишком поглощён учёбой. Уилл, кажется, вообще не замечает, как девчонки вокруг вьются.       Камень, давивший на грудь, вдруг растворился. На губах сама собой расцвела улыбка — глупая, неуместная. «У него никого нет…» — мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка. Почему это так… облегчало? Я мысленно отмахнулся от вопроса, списывая всё на банальную симпатию к надёжному и новому другу. Хотя кого я обманываю? — Ладно, ешь, пока горячее, — она потянулась к чашке. — Я валюсь с ног. Надо поспать перед ночной сменой. — Ага, отдыхай, — кивнул я, нарочито сосредоточенно кромсая бекон. Вилка звякнула о тарелку — звук резанул по нервам. Пока мама шуршала в коридоре, я мысленно вернулся к утренней панической атаке. «Чёрт, Алекс, ты выглядел как полный псих», — мысленно передразнил себя. Уилл наверняка подумал, что я очередной нервный подросток, которого перекормили антидепрессантами.       Кошмары… Эти чёртовы кошмары. Ощущение, будто кто-то выкручивает лампочки в моём мозгу. Девять лет! Девять гребаных лет после аварии, а они всё не отпускают. «Сколько ещё?» — вопрос пульсировал в висках, как мигрень.       А мама… Её странные намёки, обрывочные фразы. В детстве я послушно молчал, но теперь, с каждым годом, любопытство разъедало душу, как ржавчина. Психиатр, психолог, таблетки — все твердят про «последствия травмы». Но почему, почему лечение не работает?       Голова гудела, будто внутри запустили радиостанцию на максимальной громкости. Побочные эффекты лекарств высасывали силы: мышцы казались ватными, язык прилипал к нёбу, а мысли текли, как патока. Поставив грязную посуду в раковину, я побрёл в спальню. Зеркало в ванной встретило меня отражением бледного, измученного парня с синяками под глазами, которые, казалось, впитали всю тьму снов. — Ну-ка, приведи себя в порядок, неудачник, — пробормотал я, выдавливая тональник на палец. Движения были механическими: размазать, растушевать, добавить немного румянца. — Не хватало ещё, чтобы Байерс решил, будто я восстал из могилы.       Одеваясь, я мельком взглянул на часы. Солнце уже припекало, Хоукинс ждал — со своими тайнами, трещинами в асфальте и запахом дождя, который всегда напоминал мне о чём-то невысказанном. «Может, сегодня я наконец пойму, что творится», — мелькнула мысль, пока я застёгивал куртку. Или хотя бы отвлекусь. Хотя бы ненадолго.